Чырвоны Дудар

Продолжим ещё немного про #CyberSovietica американского профессора Д. КУРКОВСКИ-УЭСТ. Она говорит: у современного цифрового утопизма — тот же корень, что и у советского. В обоих случаях данные представляются как «нематериальные и почти бесплатные», хотя за ними стоит труд и неравенство. Но почему именно советский опыт особенно ценен?    А потому, отвечает она, что в #СССР этот механизм работал не в рыночной оболочке, а как открытая государственная идеология с тотальным охватом — и там, где сегодня он спрятан за риторикой «бесплатных» сервисов, тогда он был прозрачен.   Уэст начинает свою лекцию «”Analog Cybernetics”: Did Second-Order Thinking Exist in the Soviet Union?», прочитанную в 2019 г. в Берлине, с того, что большинство людей заражено иллюзией «нематериальности данных» — будто их производство дешёвое или даже бесплатное. И тут же подчёркивает: это характерно не только для неолиберальных подходов к проблеме «больших данных», но и для социалистических. Т.е. иллюзия не порождается капитализмом и не исчезнет с ним — она глубже. Советский же случай ценен тем, что показывает её в «голом» виде: не как скрытый интерес, а как официальную позицию, которая охватывала всё общество. Самая видимая сторона социалистического «Big Data» у Уэст — это когда центральное планирование «ведётся через обратную связь», данные управляют всей экономикой и производством и призваны предугадывать и производить все человеческие потребности. Не отдельная отрасль, не один сервис — вся страна как единая система данных. Такого масштаба не даёт ни одна современная платформа, поэтому механизм виден целиком, а не фрагментарно. Поэтому Уэст высказывает ещё идею о том, что на СССР в целом нужно смотреть как на лабораторию. В современном «цифровом капитализме» труд и неравенство, связанные с производством и распределением данных, маскируются «свободным» доступом и языком рынка. В СССР маскировки не было — а значит, был виден труд: вычислительные центры, плановые институты, «наукограды» (вроде Академгородка Сибирского отделения Академии наук СССР), люди, которые эти данные производили и обрабатывали (что Уэст прямо связывает с Академгородком как площадкой «социалистической Big Science»).   Кстати, Уэст описывает историю советской экономической кибернетики как «каскадную» — т.е. работу, которая шла не только в центральных институтах, но «каскадом» спускалась в региональные и республиканские отделения Академии наук. Сибирские институты — прежде всего новосибирский ИЭОПП СО АН СССР (Институт экономики и организации промышленного производства) в Академгородке — стали для неё ключевым «фронтиром»: вдали от московской бюрократии там можно было всерьёз проверять, на что способно кибернетическое мышление как «коррекция» к советскому планированию. При этом сибирские исследователи работали с территориально-производственными комплексами (ТПК), исходя из такой логики: территориальная организация производства «по определению» макроэкономическая, а значит оптимизация всей советской экономики — это кибернетическая задача.   И вот что интересно: советское ТПК-планирование должно было установить общие законы для кибернетизированной командной экономики будущего, «где энтропия была положительной чертой, позволявшей лучшее, локализованное управление». Иными словами, энтропия — не сбой, который надо устранить, а ресурс. Растущая сложность и неопределённость, которые невозможно полностью просчитать из центра, требуют не жёсткой тотальной модели, а частично автоматизированных, но децентрализованных и дающих центру гибкость, подсистем. Это то, что Уэст называет «видением кибернетического социализма», которое предлагали сибирские институты АН СССР. В БССР ровно этим же занимался белорусский советский экономист-кибернетик, академик Николай ВЕДУТА (на которого также ссылается Уэст), Он критиковал сверхцентрализацию и противопоставлял «плотно связанным» системам обратной связи системы «слабо связанные»: в этом случае гораздо проще осуществлять необходимое вмешательство с целью повышения адаптивности системы к энтропии. #Кибернетика #ЧырвоныДудар

Давно не было у нас цифровых социалистически утопий. После летнего мозгового штурма мы ушли на заслуженные каникулы. Но по возможности будем возвращаться. Сегодня у нас — CyberSovetica — это название диссертации и исследовательского проекта Дианы КУРКОВСКИ УЭСТ: «CyberSovetica: Planning, Design, and the Cybernetics of Soviet Space, 1954–1986». Но это не просто название диссертации и книги, а ещё и рамка для описания советского «Big Data» — социализма и советского цифрового утопизма.   Проект пока находится в стадии развития, но мы можем обсудить его в общих чертах.   Исследования Уэст посвящены тому, как в СССР кибернетика и вычислительные подходы встраивались в планирование и проектирование пространства — от экономики до городской среды. В фокусе, в частности, проекты вроде ОГАС, а также более широкие практики «кибернетического планирования». Автор показывает, что советская технократическая традиция — это не просто «цифровые мечты», а вполне конкретная инженерия управления данными, обратной связью и распределением ресурсов.  Её важный главный тезис, что советские плановики первыми вообразили «умный город» и «умную страну» — то есть идея управляемой на данных территории возникла в СССР раньше и в более радикальной форме, чем принято думать.   В то же время, советский проект централизованного управления данными — это «другая сторона» той же технологической логики, на которой сегодня строятся платформы и «финтех». Но такой контраст советского социалистического и современного западного капиталистического помогает яснее формулировать альтернативы. Её ключевая мысль: у социалистического «больших данных» есть две стороны. Первая, привычная — центральное планирование, которое работает на обратной связи: данные управляют экономикой и производством, а заодно призваны предугадывать и «производить» все человеческие потребности. Вторая, о которой говорят реже — философская, и именно она для Уэст сердцевина проекта CyberSovetica: представление, что данные и информация раскрывают естественный порядок вселенной, а сама вселенная алгоритмична по своей природе — всё связано со всем, и понять это можно только в таких терминах. В то же время в эту «алгоритмическую вселенную» встроен рост беспорядка, — и это подрывает мечту о полностью прозрачном, насквозь просчитываемом порядке. Но кибернетика-то и нужна именно для того, чтобы им управлять, а не чтобы его отменить.   При этом она подчёркивает: советский подход был «аналоговой кибернетикой» — тотализирующим и позитивистским взглядом на данные, построенным на математической логике. В США к 1970-м крупномасштабное городское моделирование уже сходило на нет, а в СССР, наоборот, продолжали верить во всеобъемлющие алгоритмически управляемые системы. Но, по её мнению, в СССР так и не прижилась кибернетика второго порядка (с наблюдателем внутри системы обратной связи), потому что жёсткие онтологические границы между человеком и техническим объектом не вмещали ту гибридность, которая для такой кибернетики нужна.   Однако и этого хватило, чтобы кардинально изменить урбанистику: «кибернетический глаз» как тотальный подход к планированию она считает фундаментом пространственной логики советского и постсоветского города (например, через микрoрайон как площадку «научного планирования», где все пространственные качества математизируются, и город сводится к вычислимым параметрам. Здесь «алгоритмическая вселенная» перестаёт быть абстракцией и становится градостроительной практикой: жильё как кибернетическая система, решающая социальную задачу через математику).   В итоге, для Уэст CyberSovetica — не ностальгия и не апология, а оптика для понимания настоящего. Потому что она ещё проводит линию от советского планового «Big Data» к современному цифровому утопизму: и там, и там данные подаются как «нечто нематериальное и почти бесплатное», хотя за этим стоит труд. Данные встроены в рынок труда, в социальное неравенство и в то, как этот рынок это неравенство производит. Советский опыт ценен тем, что позволяет увидеть этот механизм в чистом, доведённом до предела виде. #CyberSovetica #ЧырвоныДудар

💻 Новый тираж Проекта ОГАС. Том I Наша самая популярная книга была выпущена с содержанием, дополненным воспоминаниями главного разработчика проекта В.М. Глушкова.

Во второй половине XX века общество встало на путь постиндустриализации – стали появляться и распространяться новые методы коммуникаций, стала увеличиваться роботизация и автоматизация. На фоне этого, в Советском Союзе видные академики-кибернетики начали предлагать проекты полной автоматизации экономики СССР. Первым в истории нашей страны, и первым в мире проектом по созданию цифровой экономики стал проект «Красная книга» А.И. Китова, а впоследствии – всем известный проект ОГАС, главным идеологом которого был великий кибернетик Виктор Михайлович Глушков. Несмотря на то, что реализацию проекта в СССР постиг провал, в современности наблюдается рост интереса к трудам советских кибернетиков, особенно на фоне роста цифровизации в современной России, в которой потихоньку начали внедряться отдельные системы и принципы, сильно резонирующие в отдельных моментах с оригинальным проектом ОГАС.

👉 Приобрести на сайте ➿➿➿➿➿➿➿➿➿➿ 🌟 Равенна 5.0 | 🌍 Мы в вк

#день_истории Белорусские #нацдемы неожиданно вспомнили, что ровно 35 лет назад, 19 сентября 1991 г. им удалось навязать народу своё видение «правильной» символики Беларуси. В качестве герба была принята «Погоня», в качестве флага — теперь печально известное бело-красно-белое полотнище (тут же заслужившее в народе эпитет «сало-мясо-сало»). Но, как говорят очевидцы, с принятием нового герба, имевшего определённый исторический характер, у депутатов вопросов не возникло, а вот с флагом вышла неприятность. Его под давлением националистического меньшинства голосовали несколько раз, пока нужное решение не было принято. Для этого задействовали и митингующую под окнами Дома правительства площадь, которая всякий раз подвергала обструкции несогласных депутатов. Про обстоятельства всех этих событий мы уже вспоминали. #наша_история

#день_истории Белорусские #нацдемы неожиданно вспомнили, что ровно 35 лет назад, 19 сентября 1991 г. им удалось навязать народу своё видение «правильной» символики Беларуси. В качестве герба была принята «Погоня», в качестве флага — теперь печально известное бело-красно-белое полотнище (тут же заслужившее в народе эпитет «сало-мясо-сало»). Но, как говорят очевидцы, с принятием нового герба, имевшего определённый исторический характер, у депутатов вопросов не возникло, а вот с флагом вышла неприятность. Его под давлением националистического меньшинства голосовали несколько раз, пока нужное решение не было принято. Для этого задействовали и митингующую под окнами Дома правительства площадь, которая всякий раз подвергала обструкции несогласных депутатов. Про обстоятельств всех этих событий мы уже вспоминали. #наша_история

Вернуть памятную доску в честь борьбы западнобелорусских рабочих за воссоединение В преддверие Дня Народного Единства меня затронула одна важная тема. Как Секретарь по идеологии ЦК КПБ и гродненец, не могу не обратить внимания на одно важное дело. Несколько лет назад в Гродно случилось важное событие. Был отреставрирован Дворец текстильщиков на Советской площади. Да вот незадача. Исчезла памятная доска, свидетельствовавшая, что в 1920-е - 1930-е гг на главной площади города, названной впоследствии Советской, бурлила борьба жителей Западной Беларуси против белопольской оккупации, а в авангарде этой борьбы были коммунисты. Вначале думал, что после реставрации доску вернут на её законное место. Но не тут то было. Доски так и след простыл. Считаю, что гродненским властям следовало бы разыскать и вернуть эту доску, а если она утеряна, то восстановить по фотографии. Благо текст запечатлен на фото. "На этой площади в 1920-1930 годы проходили многотысячные первомайские демонстрации и митинги трудящихся, которые вели борьбу под руководством Компартии Западной Белоруссии за объединение с БССР".

Давно не было международных новостей. А тут у нас выборы в Германии, где рукопожатые фашисты побеждают. Греческие коммунисты — при всей нашей критике к ним — хорошо ответили на это .

«Нападки на права рабочих и народа со стороны буржуазных политических сил, таких как либерализм, социал-демократия, псевдолевые и другие, социальные противоречия, усиливающиеся в каждой стране на фоне капиталистической эксплуатации и империалистического соперничества, в сочетании с отсутствием сильного, классово ориентированного рабочего и коммунистического движения, являются факторами, которые толкают разочарованные народные силы в объятия крайне правого и якобы «антисистемного» популизма в Германии и других странах»,

— говорится в заявлении.

«В действительности, в условиях подготовки к войне такие силы ещё более полезны для системы в распространении я да расизма и национализма среди рабочих и народа. Это позволяет настоящему виновнику, доминирующей антинародной политике, ЕС капитала и войны — самой капиталистической системе — оставаться незатронутым. Народ, особенно в регионах бывшей ГДР, ощутил на себе драматические последствия свержения социализма 35 лет назад. Именно поэтому даже крайне правые популистские силы, такие как «Альтернатива для Германии» (AfD), «продают» ностальгию, чтобы переманить на свою сторону рабочий класс и народные силы и интегрировать их в реакционные планы. Именно на этой почве ЕС культивирует аисторическую «теорию двух крайностей», которая в конечном итоге приводит к оправданию реакционных, фашистских сил...»,

— утверждают греческие товарищи.

«Только оживление рабочего и народного движения, классовая борьба и борьба с коренными причинами, подпитывающими эти реакционные течения и связанными с самим ЕС, империалистическими войнами и империалистическим соперничеством, могут дать ответ крайне правым, а также обычным, несостоятельным и ложным дихотомиям, которые сейчас создаются»,

— считают они. #Международное #ЧырвоныДудар

Весьма противоречивые впечатления от посещения Чечни. Но съездить туда определённо стоит. Хотя бы для того, чтобы на горы посмотреть и свое мнение сформировать. Пообщался с местными про Ленина, чем, как мне показалось, немного их позлил. Сегодня в республике нет ни одного памятника Ильичу, а проспект Ленина в Грозном еще в 2004 году был переименован в проспект Ахмада Кадырова. Памятник с первого фото (это площадь Ленина в центре Грозного, которая сейчас также переименована в честь Ахмада Кадырова) был разрушен в августе 1991 года. В 2008 году был демонтирован и его постамент из серого гранита. Наш официальный экскурсовод всю дорогу советский период называла «временем богоборчества». А наш водитель-чеченец, когда я спросил, мог ли кто-нибудь из местных сохранить хотя бы бюст Ленина на своем личном участке (в регионах это сплошь и рядом), немного закипел. Вот почти дословная цитата от него:

«Ленин – безбожник, и в Чечне не может быть памятника безбожнику. Тот чеченец, который поставил у себя на участке подобный памятник или бюст – не чеченец».

Кстати на бывшей площади Ленина в Грозном сейчас стоит мечеть «Сердце Чечни». А один мой знакомый говорит, что в аэропорту Грозного еще недавно продавался советский русско-чеченский разговорник, где был тост «давайте выпьем за Владимира Ильича Ленина и Коммунистическую партию».

Как сегодня переписывают историю? Вот учебник по Истории СССР 1954 года. Учебник по своей сути сталинский. И что в нем написано о царизме на белорусских землях? Да и не только на белорусских. Для самодержавия, что белорусский, русский, украинский, польский или же финский с якутским мужиком были чуждыми элементами, чернью. Куда ближе им были свои и западные дворяне и буржуазия, которым раздавались привмлегии и свободы. Царизм был компрадорским, антинародным и классово чуждым режимом.

А вот какие пути выделяет Кристофер М. Кокс, связанные с трудовой этикой, где его подход — это не просто «сказать, что работать ради денег плохо», а создать среду, где альтернативные, более гуманистические модели поведения становятся не только возможными, но и привлекательными. Пересмотр базовых ценностей. Нужно культурно и идеологически подорвать ключевые постулаты капиталистической трудовой этики. Кокс опирается на акселерационистскую критику Н. Срничека и А. Уильямса: они указывают, что в культуре и логике капитализма сложилась установка, будто вознаграждение напрямую связано со «страданием», что зарплата, статус, доступ к благам напрямую обусловлены тяжёлым трудом, а преодоление тягот и несправедливостей эксплуатации — единственный путь к самореализации. Они называют это «квазирелигиозной» верой: мол, чтобы что-то получить, нужно сначала понести лишения, «отработать», выстрадать. В итоге Кокс формулирует задачу — показать, что личное и коллективное самоосуществление возможно и за пределами рынка, — через творчество, общение, участие в общих проектах. Сокращение формальной рабочей недели. Это практический шаг, который физически освобождает время людей. Когда у человека появляется больше свободных часов, у него возникает пространство для деятельности вне рыночных отношений — для хобби, волонтёрства, участия в локальных сообществах. Это подрывает саму идею, что работа должна занимать львиную долю жизни и быть главным источником идентичности. Акцент на коллективности. Кокс предлагает выстраивать социальную гармонию через коллективные практики. Идея в том, чтобы ценности взаимопомощи, общего дела и солидарности стали нормой и были встроены не только в общественные институты, но и в саму логику разработки и использования автоматизированных технологий. Т.е. технологии не просто «освобождают» человека индивидуально, а становятся инструментом для общих, коллективных целей. Напомним, что Кокс предлагает видеть в людях и автоматизированных технологиях не противников, а потенциальных союзников в борьбе против капитала. Если удастся преодолеть установку «труд = страдание, а награда без труда - это плохо», то можно построить солидарность: люди делегируют машинам рутину и вычисления, а сами фокусируются на творчестве, этике и стратегических решениях. Работа с гендерными стереотипами. В списке задач отдельно упоминается разрыв гендерно обусловленных ассоциаций с домашним трудом. Часто неоплачиваемый домашний труд (уход, воспитание, быт) воспринимается как «естественная» обязанность определённых групп, что подпитывает общую трудовую этику, где ценность труда измеряется рынком. Кокс призывает осознанно переосмыслить и деконструировать эти стереотипы. Не забываем, что он выделяет ещё два «императива» для переходя к «полностью автоматизированному цифровому социализму», помимо реформы трудовой этики: централизацию экономического планирования и внедрение системы базовых социальных услуг (чтобы экономическая безопасность человека не зависела от наличия оплачиваемой работы), которые перестают рассматриваться как несправедливо приобретённые, как «награда без труда». Именно сочетание культурных изменений с такими институциональными сдвигами и создаёт условия для подлинного разрыва с капитализмом. В итоге, суть новаций Кокса в том, чтобы одновременно менять ценности в головах людей и создавать реальные институциональные условия, которые сделают старую логику капиталистической работы бессмысленной или невозможной. И его «человеко-машинная автономия» — это как раз попытка выстроить новую, некапиталистическую логику, где ценность определяется не «страданием», не одним только тяжёлым трудом, а совместным творчеством людей, опирающихся на технологии и признающих их равноправными участниками социалистического процесса.   #ЧырвоныДудар

Выход работы А. Бастани про «лакшери-коммунизм» вызвал оживлённую дискуссию. Североамериканский исследователь Кристофер М. Кокс следом за визионерским манифестом коллеги также обратился к идее «полностью автоматизированного» справедливого будущего в эссе «Rising With the Robots: Towards a Human-Machine Autonomy for Digital Socialism» (2020). Но его фокус внимания был в ином, — не в том, чтобы безоговорочно поддержать или отвергнуть такую идею, а в том, чтобы выявить ключевые вызовы и предложить способ их преодолеть, опираясь на идеи автономного социализма.   Что он подчёркивает: Важность понятия «автономии». Кокс указывает, что, говоря об автоматизации, нужно рассматривать две вещи одновременно — «автономные технологии» и «автономных людей». Разрыв между автоматизацией и автономией. Он отмечает: часто в дискуссиях упускают из виду, что сама по себе высокая автоматизация не гарантирует социалистических целей. Есть риск, что автономные (свободные от общественного и/или государственного участия) технологии усилят отчуждение или приведут к новым формам контроля, а не к освобождению труда. Т.е., как указывает исследователь, есть разрыв между идеей «полной автоматизации» и реальной технологической автономией, которая предполагает осмысленное сотрудничество. Его концепция как раз заполняет этот разрыв, смещая фокус с замены человека машиной на их союз. Концепцию «человеко-машинной автономии». Чтобы связать автоматизацию с социалистическими целями, Кокс предлагал мыслить автономию как «общее, совместное условие» для людей и машин. Т.е. видеть в автоматизированных системах не просто инструменты, а соучастников процесса — в рамках общей борьбы против капиталистических отношений. Машина берёт на себя рутину, вычисления, обработку данных, а человек добавляет контекст, эмпатию, этическую оценку и креативность. Автоматизированные системы тут видятся не как нейтральный инструмент, а как потенциальный союзник в социальной трансформации. Проще говоря, человеко-машинная автономия — это не про то, чтобы отдать всё машине или оставить всё как есть. Это про то, чтобы выстроить такую систему, где у каждого своя сильная сторона, где есть взаимное уважение и чёткие правила игры, а общая цель (в контексте Кокса — движение к «цифровому социализму» ) объединяет. Важность «прозрачности» и диалога. Но чтобы взаимодействие работало, машина должна уметь объяснять свои решения так, чтобы человек их понял, а человек — чётко формулировать цели и ограничения, чтобы машина могла адекватно подстроиться. Нужно выстраивать общий «язык» и взаимное доверие. Пока дико звучит, но чувствуем — это наше социалистическое цифровое будущее. А ещё — что Айзек Азимов дышит где-то рядом... Одновременно Кокс предложил три ключевых императива для «цифрового социализма». Чтобы идея сработала, нужно параллельно решать задачи: формировать новые этики и ценности, связанные с трудом (например, ломать устоявшуюся капиталистическую трудовую этику); централизовать экономическое планирование; обеспечить предоставление «универсальных базовых услуг» (чтобы экономическая безопасность человека не зависела от наличия оплачиваемой работы).   Иными словами, Кокс не отрицает потенциал технологий для создания изобилия и освобождения от рутинного труда, но настаивает: чтобы это привело к подлинно эгалитарному обществу, нужно осознанно выстраивать отношения между людьми и автоматизированными системами, а не полагаться на то, что технология сама по себе решит все проблемы. Политическая активность людей всегда имеет свой резон. #ЧырвоныДудар

Цифровой социализм: ответы на ключевые возражения. Часть IV // Григорий Копанев Вышла четвёртая часть разбора ключевых возражений против Цифрового социализма. В первых трёх частях разобраны двадцать два возражения — от калькуляционной проблемы Мизеса до критики Амартии Сена. В четвёртой — ещё семь, от закона Паркинсона до теории свободного банкинга. Вы узнаете, почему чиновников становится больше с каждым годом, можно ли победить зависть к чужому успеху и нужно ли менять общество маленькими, проверяемыми шагами, а не одним большим решением сразу. Примерное время чтения: 12 минут. https://vk.ru/@digital_socialism-cifrovoi-socializm-otvety-na-kluchevye-vozrazheniya-chast-4

Британский журналист, левый активист и доктор философии Лондонского университета Аарон Бастани в 2019 г. заявил шикарный термин — «полностью автоматизированный роскошный коммунизм». В 2019 г. вышла его одноимённая книга «Fully Automated Luxury Communism: A Manifesto» — реально скорее вдохновляющий манифест, чем строгий учебник, где Бастани рисует картину будущего, в которой технологический прорыв позволяет обществу перейти от борьбы с дефицитом к эпохе изобилия, а задача политики — обеспечить, чтобы плоды этого изобилия достались всем. Книга вызвала массу критических замечаний, но как точка для дискуссии и стимул для размышлений о будущем — работа показательна.   Что он предлагает: Переход от дефицита к изобилию («экстремальное предложение»). Бастани утверждает, что мы переживаем «Третий прорыв» (Third Disruption) — эпоху, когда автоматизация, ИИ, возобновляемая энергетика, синтетическая биология и другие технологии создают условия для резкого роста доступности ресурсов, энергии, товаров и даже медицинских услуг. Он вводит понятие «экстремального предложения»: труд, энергия, сырьё, жизнь (в виде новых технологичных лекарств и процедур) становятся всё более обильными: капитализм построен на управлении дефицитом ради прибыли, а новая реальность обильного предложения ему противоречит. Освобождение от труда. Одна из центральных мыслей: автоматизация может избавить людей от необходимости трудиться ради выживания. В таком обществе труд (в его рутинном, воспроизводящем жизнь смысле) перестаёт быть обязательной повинностью, и у людей появляется пространство для творчества, досуга и самореализации. Бастани опирается на мысли Маркса (в частности, на «Фрагмент о машинах»), но интерпретирует их иначе: при капитализме автоматизация лишь усиливает эксплуатацию, а в рамках новой политической программы она может стать инструментом освобождения (на самом деле Маркс во «Фрагментах...» этот момент тоже описывает. — ЧД) Пять технологических драйверов. Чтобы проиллюстрировать, откуда возьмётся это изобилие, Бастани выделяет 5 направлений: полная автоматизация (роботы, ИИ заменят человека в производстве, транспорте, услугах); безграничная энергия (солнечная и другие возобновляемые источники с почти нулевыми предельными издержками); «добыча из неба» (освоение астероидов и других небесных тел для получения сырья); «редактирование судьбы» (CRISPR и синтетическая биология для борьбы с наследственными заболеваниями и продления здоровой жизни); «еда без животных» (точное ферментирование и клеточное сельское хозяйство для производства продуктов животного происхождения без использования животных). Критика «капиталистического реализма». Бастани указывает на распространённое убеждение, что у капитализма нет реальной альтернативы. Он считает это главным препятствием на пути радикальных перемен и призывает преодолеть эту установку.  Политическая составляющая. Бастани подчёркивает: одних лишь технологических предпосылок недостаточно. Чтобы реализовать такую модель, нужна активная политическая воля и массовое движение. Он предупреждает: без него новые технологии могут лишь усилить неравенство (например, автоматизация породит массовую безработицу, а достижения генной инженерии достанутся в первую очередь богатым). Исторический нарратив. Бастани делит историю человечества на три больших этапа-прорыва: появление сельского хозяйства, промышленная революция и нынешняя ИТР. Он видит в текущем «3-м прорыве» шанс наконец преодолеть ограничения, с которыми сталкивалось человечество раньше. Показательно, что Бастани скептически относится к «универсальному базовому доходу», который у нас самих вызывает дискуссии. Он предпочитает модель «универсальных базовых услуг»: государство напрямую предоставляет людям бесплатные услуги — здравоохранение, транспорт, образование, энергию и т.п. По его мнению, это сильнее подрывает роль рынка и смещает фокус с денежных выплат на доступ к реальным соц. благам. В целом, манифест Бастани — это призыв не бояться мечтать о радикальном будущем и одновременно осознавать политические задачи, которые для этого нужны. #ЧырвоныДудар

В академической среде сейчас вообще много говорят о разных терминах («цифровой колониализм», «колониализм данных», «техноколониализм» и т.д.), и стоило бы добавить концептуальной чёткости в этот разговор. Канадские исследователи (и географы по профилю) Морган Мутон и Райан Бёрнс опубликовали в 2021 г. статью «(Digital) neo-colonialism in the smart city», где утверждают, что то, что называется «цифровым колониализмом» — на самом деле «цифровой неоколониализм». Главная причина, по которой они предложили этот термин, — в нюансе, который, на их взгляд, терялся при использовании слова «колониализм»: современные формы технологического доминирования редко выглядят как прямое, силовое подчинение (как в эпоху классического колониализма). Скорее, это опосредованное, рассредоточенное влияние. Оно реализуется через сложное переплетение действий государств, ТНК, платформ и других акторов.   Проще говоря, речь о том, что развитые страны и крупные IT-компании не захватывают территории напрямую, но выстраивают системы, из-за которых развивающиеся страны оказываются в зависимом положении. Например: ТНК массово собирают и монетизируют персональные данные жителей других стран, часто без адекватного вознаграждения или контроля со стороны этих государств; доминирование определённых цифровых платформ и стандартов затрудняет развитие собственных технологических экосистем; алгоритмические системы могут закреплять неравенство, воспроизводя старые «паттерны» эксплуатации в новой форме. Ключевая проблема во всех этих случаях — то, что технологии не нейтральны — это звучит у всех критиков «цифрового капитализма». Они отражают ценности и цели тех, кто их разрабатывает и внедряет. Если в этой цепочке не заложены механизмы проверки на предвзятость, обеспечения прозрачности и реального участия уязвимых групп, алгоритмы становятся инструментом, который закрепляет существующие дисбалансы. Например, если алгоритм обучают на исторических данных, которые сами по себе отражают дискриминацию (например, в распределении жилья, услуг или инфраструктуры), он может воспроизвести и даже усилить эти «паттерны». Скажем, система предиктивной аналитики для распределения социальных услуг или размещения датчиков может «решить», что определённые районы менее приоритетны — и закрепить это в будущем. В итоге мы получаем «сенсорные пустыни» (sensor deserts): датчики качества воздуха, шума, безопасности размещают не там, где живут уязвимые группы, и в итоге система «не видит» проблем маргинализированных сообществ (локальных сообществ, уязвимых слоёв). Или наоборот — происходит «джентрификация», когда технологии и цифровая инфраструктура становятся инструментом, который повышает привлекательность и цены на жильё в определённых районах, вытесняя оттуда исторически живших там людей. Чтобы пользоваться цифровыми сервисами, нужен стабильный интернет, смартфон и цифровая грамотность. У пожилых людей, жителей удалённых или бедных районов, людей с инвалидностью часто нет такого доступа. В результате они выпадают из преимуществ IT, и разрыв между «цифровыми» и «аналоговыми» пользователями сервисов только растёт («цифровое исключение»). Наконец, зависимость от внешних «вендоров» — цифровая инфраструктура строится на системах, разработанных и контролируемых ТНК. Это — снова риск «цифрового колониализма»: локальные данные и решения находятся под внешним контролем, что подрывает автономию и ведёт к навязыванию чужих приоритетов. Исследователи подчёркивают: из-за такой опосредованности нужны другие стратегии сопротивления, чем те, что были актуальны в эпоху прямого колониального господства. Например, одним из ответов может стать право людей и сообществ сознательно оставаться «нелегибельными» — то есть не оставлять цифровой след, который можно извлечь и монетизировать.   При этом авторы честно отмечают: многие индивидуальные тактики (например, установка какого-то инструмента, программы) сами по себе часто не работают, если не подкреплены коллективными действиями и структурными сдвигами. Иначе есть риск, что такие действия лишь легитимизируют систему. #ЧырвоныДудар

Яркая и критическая концепция «колониализма данных» американских исследователей Ника Коулдри и Улисеса Мехиаса продолжает (и во многом конкретизирует) тему «цифрового колониализма» М. Квета и «надзорного капитализма» Ш. Зубофф. В своей книги «The Costs of Connection How Data Is Colonizing Human Life and Appropriating It for Capitalism» (2019) и более поздних работах они предложили смотреть на современную цифровую экономику через оптику колониализма — но не как на простую метафору, а как на новую, специфическую форму эксплуатации в XXI в. Что они выделяют? Что «колонизируется». Не земля или сырьё, а человеческая жизнь. Всё, что мы делаем — наши привычки, поведение, взаимодействия, даже интимные детали повседневности, — переводится в цифровой поток и превращается в данные. Эти данные становятся ресурсом, который компании извлекают и монетизируют. Как это работает. Авторы вводят понятие «data relations» («данные-отношения»). Это новые типы социальных связей, которые выстраиваются вокруг извлечения данных для их последующей коммерциализации. В результате социальная жизнь в целом превращается в «открытый» ресурс для извлечения прибыли, она — коммодифицируется. Параллели с историческим колониализмом. Исторический колониализм заключался в захвате территорий и ресурсов для извлечения выгоды. Современный «колониализм данных» делает то же самое, но в цифровой сфере: он присваивает «территорию» человеческой жизни, чтобы извлекать из неё экономическую ценность. При этом авторы подчёркивают: новый колониализм не заменяет старый, а наслаивается на него, добавляя к историческим практикам новый инструментарий — методы количественного анализа и вычисления. Асимметрия власти. Ключевая проблема — в дисбалансе. У корпораций сосредотачивается власть над данными, а у пользователей — нет. Это ведёт к новым формам социального и экономического неравенства. Идеологическое прикрытие. Процесс часто маскируется под прогрессивные идеи — например, под «цифровизацию ради удобства» или «улучшение услуг». Авторы призывают не принимать это за «чистую монету»: за этим стоит коммерческая логика извлечения прибыли. Связь с капитализмом. Они рассматривают это как новую фазу развития капитализма, которая создаёт предпосылки для ещё более масштабной стадии, где центральное место займёт именно присвоение человеческой жизни через данные. Что они предлагают?   Коулдри и Мехиас не просто констатируют проблему — они говорят о необходимости «деколонизации данных». Это не разовая акция, а стратегия на разных уровнях: от индивидуальных действий (осознанное отношение к тому, какие данные мы оставляем) до системных изменений (новые законы, регулирование, развитие альтернативных, более демократичных цифровых экосистем). Важный момент: они подчёркивают, что одних лишь регуляторных мер недостаточно — нужно менять само понимание того, что такое данные и какова их роль в обществе.   В продолжение темы — любопытное интервью «Ножа» с У. Мехиасом о «колониализме данных» и несколько цитат оттуда:

«Данные не являются природным ресурсом, но они предзадаются или концептуализируются как природный ресурс, который никому не принадлежит и который можно просто взять».

***

«Если посмотреть на «капитализм наблюдения» в книге Зубофф, мы увидим, что она также упоминает колониальные и исторические концепции, но её анализ начинается с кибернетики и уходит корнями в период всего в несколько десятилетий назад... Нам интереснее смотреть на историческую преемственность, поэтому, когда мы говорим о колониализме данных, мы фокусируемся на его функции, которой является «лишение» (dispossession). Именно это позволяет поместить наш анализ в контекст 500 лет лишений, вызванных колониализмом».

***

 «Извлечение пользовательских данных не регулируется, оно осуществляется без нашего согласия и является определенным видом насилия. Это не физическое насилие, а акт извлечения и создания лишений».

***

«У нас не было бы капитализма без колониализма. Капитализм был бы невозможен без материальных благ, которые некоторые страны получили в результате колониализма».

#ЧырвоныДудар

Сегодня у нас южноафриканский социолог Майкл Квет и его концепция «цифрового колониализма». Продолжаем разбираться, как работает капитализм в эпоху торжества цифры и алгоритмов.    Квет сыграл ключевую роль в том, чтобы эта концепция появилась в академическом и политическом дискурсе, — прежде всего, своей статьёй «Digital colonialism: US empire and the new imperialism in the Global South» (2019) и последующими. По сути, Квет предложил смотреть на распространение цифровых технологий как на новую форму колониального контроля. Он взял за основу пример ЮАР, но выводы распространяет на весь Глобальный Юг.   Что он выделяет как суть явления?   «Цифровой колониализм» — это когда ТНК (прежде всего американские, а в последние годы и китайские) устанавливают асимметричный контроль над цифровой инфраструктурой стран Глобального Юга. Этот контроль держится на трёх «столпах»: программном обеспечении, аппаратном обеспечении и сетевой инфраструктуре. Квет метафорично пишет: «открытые вены» Глобального Юга — это «цифровые вены», которые тянутся через океан и связывают экосистему, принадлежащую и управляемую корпорациями. В таких условиях люди и целые общества становятся уязвимы для корпоративного и государственного контроля, слежки и извлечения прибыли из их данных.   Квет выделяет пять структурных признаков «цифрового колониализма»: Экономическое доминирование. Монопольная власть ТНК используется для извлечения ресурсов — через арендные платежи и слежку, — ещё помним про «надзорный капитализм»? Контроль над опытом. Управляя цифровой экосистемой, Big Tech (изначально общее название для доминирующих IT-компаний из США— Alphabet, Amazon, Apple, Meta и Microsoft, к которым теперь добавились китайские Baidu, Alibaba, Tencent и Xiaomi) напрямую влияет на политические, экономические и культурные процессы в обществе. Нарушение приватности. Ядро «надзорного капитализма» — «большие данные»: их массовый сбор и использование концентрируют экономическую власть в руках ТНК. Формирование консенсуса. Элиты стран Глобального Севера убеждают общество, что развитие должно идти по их концепциям цифрового мира — это закладывает основу технологической гегемонии.   Квет подчёркивает, что это не просто бизнес-практики, а структурное и концептуальное явление. Он проводит параллели с историческим колониализмом: если раньше колониальные державы контролировали землю, порты, железные дороги для извлечения ресурсов, то сейчас эту роль взяла на себя цифровая инфраструктура.

«Бедные страны внезапно столкнулись со шквалом новых доступных услуг и технологий, но при этом они не могут создавать собственные продукты и отрасли, чтобы на равных конкурировать с западными корпорациями. Они также не могут защитить своих жителей от эксплуатации»,

— замечает Квет.   Как Квет предлагает противостоять этому?   Он выступает за создание принципиально иной технологической экосистемы — децентрализованной, где контроль находится непосредственно в руках людей. В качестве практических инструментов он продвигает «People’s Tech»: использование свободного и открытого ПО, децентрализованных сетей, локальных решений вместо продуктов Big Tech.  

«People’s Tech» включает технологии, законы и образовательные изменения, необходимые для того, чтобы технология работала на людей, а не на корпорации и правительства»,

—пишет Квет. В более широком смысле он связывает это с переходом к «цифровому социализму»: люди напрямую владеют средствами вычислений и развивают их ради благополучия человечества, а не прибыли и контроля.   В своей брошюре «People’s Tech for People’s Power» (2020) он даёт читателям конкретные советы: например, какие альтернативы выбрать (например, «мессенджеры» Sign и Wire вместо WhatsApp, «поисковики» DuckDuckGo или Qwant вместо Google). Сюда мы ещё можем добавить право на данные и суверенитет данных. Сюда входят право на переносимость данных (возможной «миграции» между платформами без потери истории и связей), право на удаление, а также локальное хранение данных (data sovereignty) как способ не допускать перекачку данных из «периферии» в «ядро» Мир-системы. #ЧырвоныДудар

Продолжаем рассматривать причины распада СССР от наших китайских коллег из Института изучения СССР и Восточной Европы. Которые очень пристально изучали наш драматический опыт — чтобы не повторить такого же в КНР. Вот продолжение их ключевых выводов, к которым пришли в институте (и которые, понятно, нашли отклик в партийных и академических кругах, — равно как отражение в стратегических решениях КПК): Отрыв партии от народа. Звучала мысль, что догматизм, окостенение мышления, бюрократизация и формирование привилегированного слоя в итоге привели к потере легитимности КПСС. Часть партийно-государственной элиты со временем начала действовать в собственных интересах, в итоге способствуя развалу системы. Поэтому, например, для КПК важным уроком стало необходимость постоянно работать над тем, чтобы в аппарате не возникало замкнутой касты, а также создавать институциональные барьеры, препятствующие «элитным предательством» стратегических целей развития. Сюда же относится и борьба с коррупцией. Неумение найти баланс между планом и рынком. Анализируя экономические провалы СССР (неэффективность плановой системы, слабая мотивация, перекосы в отраслевой структуре), китайские специалисты пришли к выводу: нужно не отказываться от стратегического планирования, а адаптировать его, органично встраивая рыночные механизмы там, где это повышает эффективность, но без потери контроля над стратегическими отраслями. Именно этот подход лёг в основу китайской модели «социализма с китайской спецификой». Потеря контроля над ключевыми институтами. В т.ч. над вооружёнными силами и СМИ: если элита получает контроль над информационными рычагами, она способна формировать повестку и перекодировать общественное сознание в своих интересах. Поэтому важно было сохранять верховенство партийного руководства над этими сферами, а руководство КПСС пустило это на самотёк. «Гласность» при всём позитивном её изначальном содержании в итоге превратилась в шельмование советской истории и советской власти, что укрепляло «идеологический нигилизм». Парадоксы самой перестройки. Китайские эксперты отмечали: в СССР реформы были непоследовательными, половинчатыми, а порой и противоречивыми — экономические изменения не подкреплялись политическими и идеологическими. Вывод: реформы нужны, но их надо тщательно планировать, синхронизировать разные сферы и сохранять контроль над процессом, чтобы не допустить дисбаланса и потери управляемости. В целом из анализа следовал практический вывод: чтобы избежать повторения советского сценария, КПК должна сочетать стратегическое планирование и адаптацию с жёстким идеологическим контролем, системным управлением элитой и постоянным диалогом с обществом. Эти уроки во многом определили траекторию развития Китая в последние десятилетия. Анализируя экономические провалы СССР (неэффективность плановой системы, слабая мотивация, перекосы в отраслевой структуре), китайские специалисты пришли к выводу, что нужно органично встраивать рыночные механизмы там, где это повышает эффективность, но без потери контроля над стратегическими отраслями. Именно этот подход лёг в основу китайской модели «социализма с китайской спецификой». PS. Вот что вспоминается ещё — и в этой связи:

«КПСС была становым хребтом, несущей конструкцией и реальным механизмом осуществления государственной власти в СССР»,

– сказал недавно Сергей ШАХРАЙ, бывший советник Ельцина и один из разработчиков Беловежских соглашений, который теперь убеждён, что одной из главных причин этого развала стало именно уничтожение КПСС в августе 1991 г. Сам он, что символично, покинул партию 20 августа 1991 г., прямо в дни ГКЧП, с которого мы сегодня и начали, — не минуя преданной и проданной собственными элитами Украины, празднующей свой очередной День независимости. #История #КНР #СССР #ЧырвоныДудар

На прошлой неделе мы отметили знаковую для постсоветского пространства дату — 35 лет провала авантюры под названием ГКЧП. Очередной пример того, как благие намерения ведут не обязательно в ад, но при плохой проработке деталей приводят к геополитической катастрофе; а ещё про то, что «хотели как лучше, а получилось — как всегда». Откуда родом и катастрофа Украины. Но вопрос в другом: кто и как вынес уроки — и какие уроки — из случившегося? Самое интересное (и логичное), что после распада СССР в 1991 г. исследования по этой теме проводят наши китайские товарищи, причём в фокусе — анализ причин и последствий этого события.   В 1965 г. при Академии общественных наук (АОН) КНР был создан Институт изучения СССР и Восточной Европы. Китаю нужно было глубоко изучать опыт соседа — чтобы понять, какие механизмы работают, а какие ведут к кризису. Китайские учёные подходили к теме с конкретной целью: извлечь уроки для строительства «социализма с китайской спецификой». Они не просто описывали факты, а искали причины успехов и провалов, чтобы не повторить чужих ошибок. В фокусе внимания в разное время были разные темы: становление советской модели социализма, внутрипартийная борьба (например, вокруг Н. И. Бухарина, неосуществлённая модель индустриального реформирования нархоза СССР которого, что общеизвестно, стала источником вдохновения для Дэн Сяопина), период перестройки и, конечно, после 1991-го — причины распада СССР.   Повторимся, что эти исследования, понятно, носили и носят прикладной характер. Руководство КПК всегда использовало их для обоснования собственного курса: чтобы показать, что «социализм с китайской спецификой» — это иной, более устойчивый путь, чем тот, который в итоге выбрал СССР. Си Цзиньпин, например, прямо указывал на важность изучения опыта КПСС, чтобы не повторить её судьбу.   Среди ключевых выводов, к которым пришли в институте, можно выделить такие:   Отход руководства от базовых принципов. Многие исследователи (например, Сюэ Янь из Института марксизма Университета Цинхуа) считали, что начиная с Хрущёва и, особенно, при Горбачёве руководство КПСС постепенно отошло от марксистско-ленинских основ и принципов. Ли Шэньмин, бывший вице-президент АОН КНР, подчёркивал: корень проблемы в том, что после Сталина лидеры предали изначальные идеалы. Идеологический отход и «пятая колонна». В анализах фигурировала идея, что на распад повлияли не только внутренние просчёты, но и внешнее влияние. Говорили о «пятой колонне» — силах внутри СССР, в т.ч. в политической элите (в исследованиях упоминаются М. Горбачёв, А. Яковлев, Э. Шеварднадзе, Б. Ельцин — их курс (перестройка, гласность, отказ от монополии КПСС, экономические реформы) трактуются как реализация целей внешних сил), которые продвигали западные ценности, либерализацию, идеи многопартийности и разделения властей, что в итоге подорвало единство системы. Связь с «историческим нигилизмом». Отдельный акцент делался на том, что деятельность «пятой колонны» подпитывалась внутренним процессом — отрицанием собственной истории, критикой сталинского периода без учёта контекста, с фокусом только на репрессиях, без упоминания реальных советских достижений, размыванием социалистических ценностей. Это создавало идеологический вакуум, которым и пользовались внешние силы. «Мирное эволюционирование». Запад не прибегал к прямой военной силе, а добивался подрыва системы изнутри — через постепенное внедрение чуждых идей, подрыв идеологического единства, педалирование возникших социальных и национальных проблем, которые руководство СССР оказалось не в состоянии решить. В китайской аналитике присутствует справедливая мысль, что коллективный Запад целенаправленно работал над подрывными процессами, используя внутренние слабости страны. Важность идеологической работы. Из этого следовал практический вывод: для устойчивости социалистической системы необходимо было последовательно укреплять идеологическую работу, не допускать заполнения идеологического вакуума немарксистскими течениями. Выводов китайских товарищей так много, что скоро читаем вторую часть > > > #История #КНР #СССР #ЧырвоныДудар

День антикоммунизма, фашизма и предательства #ЧырвоныДудар

Европарламентская группа Компартии Греции (КПГ) опубликовала пресс-релиз, в котором говорится, что антиисторическая концепция ЕС, «приравнивающая коммунизм к фашизму» и объявляющая 23 августа «днём памяти жертв тоталитарных и авторитарных режимов», на самом деле служит «обелению» самого ЕС, который «лидирует на фронтах империалистической войны и усиливает давление на народы стран-членов».

Это тот «ЕС, который в мае прошлого года через Европейскую комиссию провокационно потребовал от депутатов Европарламента от КПГ отозвать свой вопрос о 200 героях-коммунистах Кайсариани, заявив, что «исторические нарративы и немецкие военные репарации не входят в компетенцию Комиссии»»,

— пишут греческие товарищи.

В итоге, с одной стороны, ЕС «не упускает случая фальсифицировать историческую правду и изливать антикоммунистический яд», с другой стороны, «он объявляет себя «некомпетентным», когда исторические свидетельства выявляют «изнасилование» самой исторической правды и разбивают вдребезги неприемлемую попытку приравнять коммунизм к чудовищу фашизма, то есть казнённых коммунистов к их нацистским палачам»,

— констатируют они. Греческие товарищи пишут ещё, что объявление «празднования» на 23 августа, день подписания пакта о ненападении между Советским Союзом и Германией, удобно позволяет забыть о Мюнхенском сговоре между нацистской Германией, Великобританией, Францией и Италией, «которые на практике повернулись «спиной» к планам Гитлера, в первую очередь — по нападению на СССР», который в результате и принял на себя основной удар в борьбе против фашизма-нацизма, заплатив за это огромную цену. Это позволяет ещё забыть, что «Красная Армия триумфально подняла над Рейхстагом Красный флаг с серпом и молотом». При этом называя пакт причиной начала Второй мировой войны, буржуазные правительства и руководство ЕС «всячески пытаются затушевать тот факт», что на самом деле причины, приведшие ко Второй мировой войне, «кроются в конкуренции между капиталистическими государствами за разделение рынков и сфер влияния». В завершении документа Европарламентская группа КПГ резюмирует, что

««страдания» правительств и капиталистов ЕС, призывающих народ сплотиться вокруг их прогнивших «ценностей», которые ведут к империалистическим войнам, трудовому Средневековью, «запланированному» обнищанию и запрету коммунистических партий в странах — членах ЕС, наглядно демонстрируют, что народ может пойти по пути борьбы, чтобы свергнуть капиталистическое варварство и построить общество «по образу и подобию мечты и народа», то есть социализм-коммунизм».

___________ 23 сентября 2008 г. Европарламент провозгласил 23 августа Европейским днём памяти жертв тоталитарных и авторитарных режимов. В 2009 г. ОБСЕ также официально признала эту дату Днём памяти жертв сталинизма и нацизма. Эксперты считают, что специфика этих «памятных дней» показательна для понимания всей европейской политики памяти, которая направлена уже не столько на формирование наднациональной идентичности объединённой Европы, сколько на приспособление трагического опыта XX в. к политическим установкам правящих кругов ЕС. То, что преступления национал-социализма стали со всё возрастающей настойчивостью «уравниваться» с «преступлениями коммунистических режимов» говорит, прежде всего, об антикоммунистическом характере самой ЕС и страхе перед приходом к власти в Европе прогрессивных антикапиталистических сил. #ЕС #Международное #ЧырвоныДудар