Маша Власенко | Машкин сериал

Кто ещё живёт внутри терапевта, кроме Бабки? (фоток из душа нет, но зато есть из бара) После тяжелых сессий я иногда минут по 15-20 стою в душе (ой-вэй, видели бы вы мои счета за воду), и меня может долго не отпускать какая-то мысль, и я мусолю её в голове: чья это мысль(ещё моя или уже клиентская?), почему она застряла в мозгу, к чему эта мысль относится , какая фраза её вызвала, в каком контексте фраза была сказана, а что там было за ощущение, а не пропустила ли я его? И понимаю, что вот это надо отнести на супервизию, потому что туда надо тащить сомнения, чаяния, иногда даже мечтания, а главное - свои мысли и застрявшие ощущения. И, конечно, клиентские кейсы. До сих пор удивительно, что образы всех, кто приходил ко мне в работу, остались жить внутри меня. Чьи-то голоса звучат чаще, а чьи-то реже. Их жесты, их способы говорить о своей боли, их фразы, которые звучат у меня в голове через годы после того, как мы попрощались. Воспоминания не уходят с концом сессии и не растворяются после того, как клиенты закрывают за собой дверь — они становятся частью моего внутреннего мира, добавляют в него счастливых и горьких красок, и иногда я сама не сразу понимаю, моё это движение или я переняла его у той женщины, которая сидела напротив меня три года. Ялом сказал об этом точнее, чем кто-либо. Он написал молодым терапевтам: позвольте вашим пациентам быть для вас важными, позвольте им войти в ваш ум, повлиять на вас, изменить вас — и не скрывайте от них этого. Это про честность, которая мне очень понятна, потому что отгораживаться от того, кто много лет делится с тобой своей жизнью— это или непрофессионализм, или защита от собственного выгорания, но никак не этика. А честность невозможна без доверия. И именно поэтому я никогда не буду писать истории в блоге — ни прямо, ни через «собирательный образ», ни через «одну мою клиентку», ни через пять лет, ни без имени, ни в виде анекдота за чашкой кофе с подругой, ни в виде поучительной притчи, ни в виде художественной зарисовки. Потому что одновременно эти истории мои — потому что невозможно их не прожить и не прочувствовать, но мне они не принадлежат. Бессел ван дер Колк пишет, что возможность чувствовать себя в безопасности рядом с другими людьми — это, вероятно, самый важный аспект психического здоровья. А потом добавляет ту фразу, от которой у меня каждый раз сжимается что-то в груди: самые частые травмы у женщин и детей случаются от рук тех, кто должен защищать, и от этого выбивается самая важная защита от травматизации — укрытие со стороны тех, кого ты любишь. Если они пугают или отвергают тебя, ты учишься отключаться и игнорировать свои чувства, потому что иначе невозможно дальше жить рядом с этими людьми. К психологу человек потом приходит восстанавливать чувствительность, снова учиться доверять, проверяя на прочность, не доверяя и сомневаясь - потому что опыт уже никуда не деть. И тогда работа терапевта — выдерживать то, что клиент пока не может выдержать сам, и это не красивая метафора про эмпатию, это рабочий механизм, без которого терапия не работает вообще. А выдерживание означает — в том числе — молчание, тишину о том, что было сказано в кабинете, тишину навсегда, даже если очень хочется поделиться какой-то прекрасной историей, даже если кажется, что никто не узнает, даже если можно изменить имена и сделать «художественное обобщение». Нет, нельзя. Поэтому здесь, в моём блоге, я могу писать о профессии, о людях, о боли вообще, о механизмах, о фильмах, о собственной семье, о собственной терапии. О чём угодно — кроме того, что было сказано в кабинете. Не только потому что я свято чту этику, но и потому что очень хорошо знаю, что происходит с клиентом, когда терапевт его использует. Когда вытряхивает всё страшно оберегаемое с детства себе в блог, в группы, которые он ведёт. И как невыносимо горько потом узнавать об этом.

Как внутренняя бабка не даёт мне строить жизнь из говна и палок по дендрофекальному принципу. По дороге в Болгарию в почти пустом самолёте: после того как мы прорывались на рейс сначала на поезде, потом на такси, а потом кенгурячьими скачками по залу аэропорта — когда девяносто процентов пассажиров не попало на свой рейс, то ли от гонки, то ли от звенящей тишины, которая обрушилась на меня, как только я наконец села в кресло и поняла, что успела, — у меня сложилась наконец-то важная внутренняя фигура. Фигура своей Внутренней Бабки Сейчас попробую объяснить. Здесь мне надо сделать короткое отступление, потому что без него непонятно. По первому образованию я лингвист, закончила немецкий факультет МГЛУ — а до этого училась в Лицее 1555. Что это даёт на практике? Ужас женского коллектива и постоянную паранойю. В общей сложности девять лет анализа текста на трёх языках, с обсуждениями, с освоением культуры речи и необходимостью подбирать слова — причём так, чтобы тебя не убила словарём психически нестабильная преподавательница. Это не метафора, кстати. Поэтому я люблю хорошие формулировки, лонгриды и классическую литературу, но это совершенно не мешает мне материться. Знаете, как выглядит моя бабка? Это гремучая смесь из трёх образов: одесской рыночной торговки, которая авторитетно заявляет «если женщина не права, пойди и попроси у неё прощения», интеллигентной профессорши, которая бубнит, что глубина мышления равносильна ширине взглядов, и гопница из Люберец, которая сумела таки выжить после своих бурных семидесятых. Я раньше думала, что это внутренняя фигура тетки из агрессивно-пассивных (в хорошем смысле) женщин, на которых держится мир. Которая — то с сумками в больницу к кому-то едет, то детей забирает из школы с припрятанной булочкой, то стирает и зашивает штаны, перебирает гречку, варит суп на три дня, придя с работы и держась за плиту, чтоб не упасть от усталости. Я могу такой быть, моя мама может быть такой, моя тётя всегда такая была — двадцать один час рабочего дня и потом три часа поспать с перерывами на докорм младенца. Но нет — по ощущениям это всё же не Тётка, а Бабка. У неё времени осталось меньше, а опыта и ума накоплено больше. И она не манерничает, и не терпит полумер. Знает, что бесполезно. Здесь надо одну важную вещь сказать, прежде чем продолжать: вина, стыд и совесть, от которых порой мучительно хочется избавиться, — это вообще признаки высокоразвитой личности. Разрекламированное избавление от совести, стыда и вины даёт нам не зрелого человека, а социопата. Но так хочется порой облегчить себе путь маркетинга, попав в боль клиента, сделав для него ситуацию узнаваемой, и сказать, что у меня есть решение. Не дорогое, мучительное и без гарантии, а с чёткими протоколами, планом и гарантированным результатом. Вот в этот момент моя Бабка достаёт скалку. И лопату - 🔴когда хочется срубить лёгких охватов через какой-нибудь триггерный заголовок 🔴когда хочется упростить терапию до абстрактных рекомендаций в карусели — я честно пробовала, потому что умные люди рекомендовали, но потом меня тошнило хуже, чем от эмоциональных каруселей 🔴когда руки тянутся написать «пять фраз газлайтера» или «три типа абьюзера», потому что это работает (я знаю, что работает), но бабка угрожающе двигает сковородку поближе 🔴когда я смотрю на свой собственный текст и понимаю — он слабый, надо переписать, но тааак не хочется, и публиковать уже надо, чую — вот оно — Внутренняя Бабка начинает копошиться. И тогда я, горько вздохнув и налив чашку кофе, иду переписывать. Именно благодаря своим бабкам я не делаю холодных рассылок, не обещаю «изменить жизнь до неузнаваемости», «решить запрос за 10 сессий», «научить не скучать по бывшему». А если меня всё-таки занесёт — все три мои бабки впервые подружатся и одной сковородкой так дадут, что отзвук будет слышно по другую сторону Средиземного моря.

Я бы хотела вести лёгкий, красивый и нежный канал. Но тогда это была бы очередная маркетинговая ложь. «Не ложь, а клади», — раздаётся голос вредной бабки с филфака в моей голове. Я всю жизнь ловлю себя на том, что инстинктивно пытаюсь вписаться в более «женственную и спокойную» парадигму. Нежные пастельные цвета, спокойный ритм, приглушённый тон. Ох, сколько же ушло усилий, чтобы вытащить себя из эксперимента с солёной водой в стакане — чуть не захлебнулась. Я очень рада за тех, у кого вода сладкая, с изумительными пузырьками и нежным запахом клубники. Или за тех, у кого в стакане виски. Но сколько напитков пришлось перепробовать, прежде чем воскликнуть — вооот, вот это ж моя: кипящая и пряная. С перцем, гвоздикой, кардамоном и тёртым свежим имбирём. С чаем Да Хун Пао и двумя столовыми ложками апельсинового сока. В тёмно-красной керамической кружке — пока не купила, но очень хочу. И вот я три дня думала — публиковать или нет. Потому что писать про войну, трусость, травмы детства мне тяжело. А только про доброе и вечное я пока не могу — там у меня хватает любви только на семью и друзей. И решила, что надо делать, как душа подсказывает. Худшее, что может произойти — уже последние пять лет происходит. И будет происходить дальше.

Конкурс «угадайте гейт»! Мальчик, хумуса принеси нам, мы домой летим (с)

Уважаемые знатоки, угадайте по картинке, сколько людей сегодня не попало на рейс🤦‍♀️ Не буду тянуть интригу, мы успели. Нас довез арабский представитель локального филиала Формулы-1. Тот случай, когда одна часть страны испытывает жгучий испанский стыд по поводу другой. Ох, как же это знакомо😂

— Когда ты уже привыкнешь к хорошему? Спросил меня муж, пока мы стояли на перроне и ждали поезда в аэропорт. Это не про отмену рейсов (а наш рейс переносили уже четыре раза), не про сирены за окном, не про непредсказуемую систему израильского образования, с которой я продолжаю воевать. Это про ощущение, что тебя любят и в горе, и в ярости, и в апатии. Что ты нужна со своими чаяниями и мыслями. Про неравнодушие, когда нет сил. Про проживание бессилия вместе — когда мир особенно бездушен. Седьмой год пошёл — а я всё ещё не могу привыкнуть. Только я расслабилась под эти мысли в поезде, как машинист объявил: поезд никуда дальше не идёт, едем обратно. Дорогу в аэропорт перекрыли ультраортодоксы с очередной серией протестов. Поезд пошёл в обратную сторону. Сейчас пытаемся поймать такси в аэропорт. До отлёта меньше полутора часов. Я никогда в жизни не опаздывала на рейсы. Интересно, успеем или нет? Мир безумен, билеты стоят как крыло самолета, но бухтеть об этом вместе - бесценно.

Как говорится, есть плохая новость и хорошая. Я лингвист в душе, так что начну в порядке вышеизложенного: 🔴Плохая - нам назначили дату подачи на гражданство на 26 октября. Видели желтую папку в предыдущем посте? Воооот. Её мне надо будет пересобрать заново. 🔴Хорошая - визу алеф Еве вклеили, значит, она сможет вылететь из страны. Ветром свободы повеяло. Ну ладно, пока это слабый порыв, но обнадеживает.

Ну что ж, эксперимент «системнее я могу писать при муже или без мужа» окончательно провален. Он прилетел две недели назад, и вернулось ощущение, что я могу дышать полной грудью. Когда я нервничаю, с ним гораздо спокойнее, чем без него. Поэтому моё предположение, что вот он уедет — и ух, как я налажу режим (всегда было интересно, слово лажа может быть контекстуальным однокоренным?), было построено на дендро-фекальном принципе и на практике не подтвердилось. А теперь - главное: в понедельник у нас очередная попытка подать Евины документы на визу в местное МВД. Это путь длиной в три года — каждый год мы собираем документы заново. В прошлый раз, ровно за день до собеседования, которое мы ждали целый год, началась война. Это вторая назначенная дата, после месяца писем и поездок. Я не знаю, кто больше повлиял на планы: война или виза. Пока внутренний счет 1:1. Без продлённой визы во время войны мы даже в Египет уехать не могли, а мне так хотелось, чтобы эта весна запомнилась Еве по-другому. А март наполнили совсем иные воспоминания, которые хотя бы немного уравновесили всё то, через что ей пришлось пройти за последние несколько лет. И вот опять. Сегодня я с ужасом читаю новости про истерические переговоры и выдыхаю с усилием, опыт шепчет, что это не предвещает ничего хорошего. Дома мы уже шутим, капая ядом,что это салют в честь Евиного собеседования. Пожалуйста больше нинада😠 И, несмотря на то, что я так много лет в терапии, всё равно у меня не получается собраться в такие моменты. Одно радует: внутри уже есть какой-то тёплый внутренний голос, который говорит: Маш, ничего, переживём. И не такие шали рвали. Ева спит дома. Я в час ночи пишу этот пост и готовлю горячие бутерброды в школу, потому что она любит горячие бутерброды в холодном виде, как бы это странно ни звучало. И думаю, что завтра у нас есть шанс, как с динозавром: пятьдесят на пятьдесят. Или встретим, или нет. Или получим, или нет. Так что пожелайте нам удачи. Ох, как она сейчас нужна.

Вот в каких нечеловеческих условиях приходится работать. В четверг будет месяц, как муж уехал. Мы расставались так только два раза в жизни: в несостоявшийся медовый месяц и вот сейчас. В четверг в восемь вечера он должен приземлиться в Бен-Гурионе. В восемь же вечера, говорят, официально закончится перемирие. Когда мне становится слишком страшно внутри, я сбегаю в голову: пишу выводы, веду наблюдения, анализирую. В общем, рационализация — моё всё. 🔴Осознавание первое. Муж не виноват в том, что я не могу лечь рано. Очень хотелось повесить на кого-то эту ответственность. Сказать, что вот он шуршит, чай пьёт, читает, работает — поэтому я такая хорошая жена, рядом кручусь. Но это не так. Меня за горло вечером держит моя тревога. От этого пока помогает только спорт или якоря в течение дня. 🔴Второе. Я тут пару раз заснула на диване внепланово и пришлось задаться вопросом — а что это я устаю так сильно? Надела гармин, оказалось — я успеваю в среднем находить двадцать три тысячи шагов в день. А максимум — сорок две. Для обычных бытовых дел, я б сказала, многовато. Это собака у нас стерва активный хилер, а я-то книжный лежун. Мы вообще разных пород. 🔴Третье. Страшно хочется размеренного ритма. С отпусками по расписанию. С заранее взятыми билетами. С какими-то базовыми договорённостями. Потому что остатки балийской неги за пару часов смыло волной тель-авивских сирен. И шарик подсдулся, пришлось принимать меры. Поэтому последние полторы недели я ворую себе утро у своего же расписания. Час до учёбы, до клиентов, до новостей. Пью кофе с булочкой с изюмом у фонтана на Дизенгоф, под ярко-оранжевым козырьком кафе. Оказалось очень тяжело даже после стольких лет терапии пить кофе и читать книжку без чувства вины, периодически затыкая противно верещащему внутреннему критику рот булкой. И надеяться, что в четверг в восемь вечера тыква снова превратится в карету. И что рейс Москва — Тель-Авив прилетит по расписанию.

Вот в каких нечеловеческих условиях приходится работать. В четверг будет месяц, как муж уехал. Мы расставались так только два раза в жизни: в несостоявшийся медовый месяц и вот сейчас. В четверг в восемь вечера он должен приземлиться в Бен-Гурионе. В восемь же вечера, говорят, официально закончится перемирие. Когда мне становится слишком страшно внутри, я сбегаю в голову: пишу выводы, веду наблюдения, анализирую. В общем, рационализация — моё всё. 🔴Осознавание первое. Муж не виноват в том, что я не могу лечь рано. Очень хотелось повесить на кого-то эту ответственность. Сказать, что вот он шуршит, чай пьёт, читает, работает — поэтому я такая хорошая жена, рядом кручусь. Но это не так. Меня за горло вечером держит моя тревога. От этого пока помогает только спорт или якоря в течение дня. 🔴Второе. Я тут пару раз заснула на диване внепланово и пришлось задаться вопросом — а что это я устаю так сильно? Надела гармин, оказалось — я успеваю в среднем находить двадцать три тысячи шагов в день. А максимум — сорок две. Для обычных бытовых дел, я б сказала, многовато. Это собака у нас стерва активный хилер, а я-то книжный лежун. Мы вообще разных пород. 🔴Третье. Страшно хочется размеренного ритма. С отпусками по расписанию. С заранее взятыми билетами. С какими-то базовыми договорённостями. Потому что остатки балийской неги за пару часов смыло волной тель-авивских сирен. И шарик подсдулся, пришлось принимать меры. Поэтому последние полторы недели я ворую себе утро у своего же расписания. Час до учёбы, до клиентов, до новостей. Пью кофе с булочкой с изюмом у фонтана на Дизенгоф, под ярко-оранжевым козырьком кафе. Оказалось очень тяжело даже после стольких лет терапии пить кофе и читать книжку без чувства вины, периодически затыкая противно верещащему внутреннему критику рот булкой. И надеяться, что в четверг в восемь вечера тыква снова превратится в карету. И что рейс Москва — Тель-Авив прилетит по расписанию.

Сегодня Вальпургиева ночь. Та, в которую по немецкому поверью ведьмы слетаются на Брокен — гору, где им можно быть собой. Одну ночь в году. Триста лет до этого их жгли. Травниц, повитух, вдов с землёй, женщин, которые слишком хорошо что-то умели и слишком плохо слушались. Сорок тысяч. Может, миллион. Точно никто не считал, потому что считать женщин за людей было не принято. Я часто думаю про маленькую бабу-ягу. Сидит на горе, у старших, и просится вниз. Хочу к людям, говорит. Хочу помогать. А старшая её отчитывает. Не ходи. Тебя не ждут. Попросят зелье — и отравят им соседку. Сиди здесь. А она всё равно идёт. Потому что это не выбор. Это внутреннее устройство - такой она родилась. Мы правнучки тех, кого не успели сжечь. Если вы сегодня сядете с подругой за чаем, зайдёте в женский чат, вспомните бабушку, которая удивительно точно гадала при свечах, то есть шанс под утро не найти метлу или робот- пылесос😂

Ночью записывала сообщение , а оно не ушло😂 Результат чуть позже тоже выложу😂

Мы второй день подряд официально забили на школу. Завтра Еве двенадцать. В Израиле это не просто очередной день рождения — это бат-мицва. Момент, когда девочка формально становится взрослой, берёт на себя ответственность за свои поступки и получает право на праздник, который по масштабам часто напоминает хорошую свадьбу. Мальчики проходят через это в тринадцать, девочки — в двенадцать (комментировать не буду,все и так понятно). Но мы начали праздновать в моём фирменном стиле. Вчера поехали к мастеру, которая стрижёт Еву уже три года. Ева хотела окрашивание, и вот тут случилось кое-что, от чего я до сих пор не могу отойти. Особенно на фоне моих недавних приключений с риелторами. Мастер час разговаривала с Евой до того, как взять в руки ножницы. Час. Она не просто кивала — она объясняла, почему не надо тратить на это деньги. Что форма не будет держаться. Что через две недели будет плохо выглядеть. Что волосы начнут ломаться. Что потеряется контрастность. Она могла бы сделать то, что делают девяносто процентов мастеров: «Ой, садись, сделаю всё, как хочешь». Срубить денег, а то, что через неделю на голове будет нечто — ну, это уже проблемы клиента. Но она потратила час своего времени, чтобы объяснить, убедить и сделать так, чтобы потом не было слёз. Час, в который она не зарабатывала ничего. Час, в который она работала не на кассу, а на результат. Это не про рекламу конкретного человека. Это про моё ощущение от людей, которые пытаются сделать лучше, а не дороже. Одно из правил маркетинга: один клиент, пришедший тысячу раз, лучше тысячи новых клиентов. Ну, до тысячи раз нам далеко, но пока три года ходим ровно. Сегодня утром погуляли с собакой и поехали сдавать кровь. Ну а что ещё нормальная мать может придумать для ребёнка в канун совершеннолетия? Праздник праздником, а чекап по расписанию. Потом — Икея. И меня там вдруг накрыла такая тёплая ностальгия. Вспомнила из своего детства, как здорово было вот так бродить с девчонками или с мамой и рассматривать, как может ещё выглядеть дом, трогать подушки, открывать шкафчики, сидеть на диванах. У Евы, правда, был план посерьёзнее моей ностальгии — она заранее, по меркам из пинтереста, сшила одежду для мягкой игрушки. Так что мы ехали целенаправленно: купить зверя и прямо там, не отходя от кассы, одеть его в новый лук. Если мы таки отсюда уедем, чую, буду до ночи собирать шкаф в Евиной комнате. Я помню, как она помещалась у меня на руке. Почти 54 сантиметра счастья. Сейчас — 154. Х3, можно сказать. Я не знаю, как ей быть двенадцать лет моей дочерью. Но мне её матерью — удивительно.

созвонимся?