И только понтярщики лошары типа убиенного до сих пор носят итальянское говно на коже

Прежде чем затихнуть, сущность прохрипела, словно обращаясь к вечности: — Эли, Эли, лама савахвани?.. И испустила дух. — Я убил его, — проговорил Элмс, уставившись на дымящиеся останки лишенным жизни, остановившимся взглядом. — Я убил Христа... — нащупывая спуск, он медленно, механически повернул  ствол винтовки к себе. — Это был не Христос, — Агнета вырвала из его рук оружие. — Нечто другое. Его полная противоположность.  Элмс упал на колени и разрыдался. Представители Земли в Следственном комитете обладали большинством голосов. Они единогласно проголосовали за немедленное и полное прекращение любой активности в искусственно поддерживаемом мозге Агнеты Раутаваара. Это глубоко разочаровало нас, но мы не имели никаких правовых средств противодействия. Мы стали свидетелями начала поистине ошеломляющего научного эксперимента: теология одной расы была насильно привита теологии другой. Деактивация мозга Раутаваара стала колоссальной научной трагедией. В вопросе фундаментальных взаимоотношений с Богом земная раса придерживается диаметрально противоположных, отсталых взглядов. Это, разумеется, следствие того, что они являются примитивной соматической расой, тогда как мы — чистая плазменная сущность. Они пьют кровь своего Бога, вкушают плоть Его и думают, что таким способом обретают бессмертие. Для них в этом каннибализме нет ничего предосудительного, они находят это абсолютно естественным. Однако для нашей расы это чудовищно. Чтобы верующий пожирал своего собственного Спасителя?! Это позор, мерзость и бесчестие. Высшее всегда охотится и вкушает низшее; Бог должен поглощать верующего, а не наоборот. Мы безучастно наблюдали за тем, как «Дело Раутаваара» было окончательно закрыто. Питание отключили, всякая энцефалографическая активность прекратилась, и мониторы зафиксировали абсолютную, холодную пустоту. Помимо закрытия дела, представители Земли все же вынесли нам официальный вотум порицания за то, как именно мы организовали спасательную миссию. Пропасть, разделяющая расы, развивавшиеся в различных звездных системах, поистине поразительна. Мы искренне пытались понять землян, но потерпели крах. Впрочем, они точно так же не понимают нас и испытывают экзистенциальный ужас перед нашими священными обычаями. Но разве мы не преследовали цели чистого научного познания? Лично я был искренне изумлен реакцией Раутаваара, когда наш Спаситель поглотил мистера Трэвиса. Мне бы так хотелось увидеть, как это величайшее из таинств осуществится над остальными — над самой Агнетой и над Элмсом. Однако нас лишили этой возможности. Эксперимент, с нашей точки зрения, завершился полным провалом. И теперь мы вынуждены продолжать жить под гнетом их абсолютно беспочвенных, чуждых нам моральных обвинений.

— Трэвис, мне кажется… вернее, я чувствую, что тебе нужно согласиться и быть с нами, — тихо проговорила Агнета, избегая лишний раз подчеркивать факт его гибели. Но он должен понять положение дел, иначе его будущее будет ужасное. — Пойдем с нами. — Значит, вы уходите? — оскорбленно спросил Трэвис. — Да, — ответила она. Элмс, не сводивший глаз с безмолвной фигуры, вдруг сообщил шепотом: — Возможно, мне кажется… но Его облик как будто меняется. Агнета присмотрелась внимательно, но поначалу ничего не заметила. Но Элмс, без сомнения, был сильно испуган. Фигура в некогда казавшемся белом одеянии медленно подошла к сидящему в кресле Трэвису. Остановившись перед ним, Спаситель замер на мгновение, а потом, мгновенно наклонившись, вонзил зубы в его лицо. Агнета пронзительно вскрикнула. Элмс оцепенел от ужаса, а Трэвис, намертво зафиксированный ремнями безопасности, отчаянно забился в кресле. Сущность принялась стремительно и хладнокровно, кусок за комком, пожирать его. В зале заседаний ковчега раздались крики. — Теперь вы и сами видите! — кричал представитель Следственного комитета Земли. — Этот мозг необходимо деактивировать! Деградация приняла необратимый характер, для нее этот опыт мучителен. Немедленно прекратите! — Исключено, — твердо ответил я. — Мы, представители системы Проксимы, находим подобный поворот событий чрезвычайно интригующим. — Но этот Спаситель жрёт Трэвиса! — потрясено воскликнул другой землянин. — Но разве в вашей религии, — тонко подметил я, — не принято то же самое: вкушать плоть Бога и пить Его кровь? Всё, что здесь происходит — лишь зеркальное отражение таинства вашей Евхаристии. — Я приказываю немедленно отключить регенерацию! — потребовал земной председатель; по его смертельно бледному лицу текли капли пота. — Нам следует досмотреть до конца, а затем решим что делать, — отозвался я. Меня до глубины души захватило это воплощение нашего высшего таинства, в котором истинный Спаситель поглощает верующего. В искаженной реальности EX208 Элмс коснулся плеча девушки. — Агнета… ты видела это? Он подчистую съел Трэвиса. От него ничего не осталось, только перчатки и обувь. «Господи, — думала Агнета, отпрянув. — Что происходит? В голове не укладывается». Она инстинктивно стиснула руку Элмса. — Он — кровь моя, — произнесла фигура Спасителя, медленно облизывая окровавленные губы. — Я пью эту кровь, кровь вечной жизни. Испив её, Я буду жить вовек. Он — тело мое. У Меня нет собственного тела, Я — лишь плазма. Поглощая его, Я обретаю форму бесконечную. Это новая обретенная истина: Я есмь вечность. — Теперь Он за нас примется, — прошептал Элмс. «Да, — с леденящей ясностью согласилась Агнета. — Теперь наша очередь». Теперь не осталось сомнения, что перед ними была лишь аппроксимация, чудовищный эрзац существования. «Это форма жизни с Проксимы, — метались у нее в голове мысли. — Трэвис был прав, у нее нет собственного тела. Единственный способ для нее обрести плоть — это...» — Я убью его! — хрипло сказал Элмс. Выхватив из креплений тяжелую лазерную винтовку, он навел излучатель на сущность. Лик расплылся в улыбке: — Настал час. — Не подходи ближе, — предупредил Элмс, держа лазер наизготовку. — Вы не узрите Меня, — сообщила, приближаясь к ним сущность, — если только Я не испью вашей крови и не вкушу вашего тела. Прославь себя, дабы Я жил. Спаситель сделал стремительный выпад. Элмс нажал на спуск. Яркий луч лазера прошил грудь Спасителя. Он пошатнулся, и густая темная кровь хлынула из его рваной раны. «Это не его кровь, а Трэвиса, — с ужасом поняла Агнета. — Внутри него... Трэвис. До чего страшно!» Охваченная паникой, она закрыла лицо руками и закричала: — Быстрее! Скажи ему: «Я невиновен в крови Мужа Сего»! Скажи ему, пока не поздно! — Я невиновен в крови Мужа Сего! — хрипло выкрикнул Элмс в лицо наступающей твари. Спаситель рухнул на пол. Истекая чужой кровью, он терял и остатки жизни. Это больше не был привычный по земным голограммам благообразный бородатый мужчина  — это было нечто иное, аморфное, чему Агнета не могла подобрать на человеческом языке названия.

Через поврежденный мозг, реанимированный нашим роботом, мы вошли в прямую связь с потусторонним миром и управляющим им силами. Мозг Агнеты Раутаваара явился для нас уникальной оптической линзой. Но люди заняли удручающую позицию. — У нее галлюцинации, — заявил представитель Земли. — На входы ее рецепторов не поступает никаких внешних данных. Ее тело мертво. Посмотрите, что вы с ней сделали! Единственное, что мы обязаны — это немедленно деактивировать ее мозг. — И тем самым лишить науку возможности связи с посмертием? — возразили мы. — Данный инцидент предоставляет уникальную перспективу для эмпирического наблюдения. Научная ценность в данном случае превалирует над вашими гуманитарными соображениями. Такова была наша официальная позиция на слушаниях — позиция искренней исследовательской убежденности, а не прагматического расчета. Земляне в итоге согласились временно поддерживать функциональность мозга Раутаваара с непрерывной аудио- и видефиксацией, отложив вопрос о вынесении нам вотума порицания. Лично я нашел земную концепцию Спасителя крайне интригующей. Для нас это представление являлось архаичным и специфическим — не из-за своего антропоморфного характера, а потому, что оно предполагало процедуру судебного разбирательства над усопшей душой по аналогии со школьной системой. В этой модели фигурировало некое подобие оценочной таблицы , отмечающей  благие и порочные деяния: трансцендентная ведомость успеваемости, идентичная тем, что применяются при обучении детей в начальных классах. Наблюдая и регистрируя происходящее в качестве полиэнцефалической сущности, я себя спрашивал: какова была бы реакция Агнеты Раутаваара на Проводника-Спасителя, смоделированного на основе наших собственных, плазменных представлений? В конце концов, жизнедеятельность ее мозга поддерживалась нашей аппаратурой. В ходе конфиденциального обсуждения со своими соратниками я предложил попытаться интегрировать нашу концепцию Проводника Душ в мозг Раутаваара, поддерживаемый искусственными средствами. Реакция человеческого объекта на подобное вмешательство представляла колоссальный интерес. Соратники незамедлительно указали на противоречие в моей логике. На слушаниях я утверждал, что мозг Раутаваара является окном объективности в потусторонний мир, что оправдывало наши действия. Теперь же я заявлял, будто её опыт — не более чем проекция культурных пресуппозиций. — Оба тезиса верны, — ответил я. — Это одновременно и подлинное окно в посмертное существование, и ментальная презентация расовых предрасположенностей земной женщины. В сущности, мы располагаем готовой моделью, в которую можем вводить переменные. Внедрение нашей теологии в ее мозг позволит на практике оценить, чем наша истина отличается от инфантильных представлений землян. По нашему убеждению, теология людей давно доказала свою несостоятельность. Для нас этот вопрос представлял значительно больший интерес, нежели исход трибунала. Понятие вины является сугубо внутрикультурным фактором; оно не имеет силы за пределами межвидовых границ. Земляне могли бы квалифицировать наши намерения как злонамеренные, но мы отрицаем это. Назовите это, скорее, игрой. Созерцание того, как Раутаваара вместо своего собственного столкнется с нашим Спасителем, доставило бы нам чистейшее эстетическое удовлетворение. И мы начали деформацию ее реальности. Фигура в хитоне медленно воздела руки и произнесла, обращаясь к земным техникам:  — Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. Веришь ли сему? — Разумеется, верю, — искренне ответил Элмс. — Это чушь собачья, — пробурчал Трэвис. «Я не уверена, — подумала Агнета. — Я просто не знаю». — Мы должны решить, уйдем ли мы с Ним, — объяснил  Элмс. — Трэвис, с тобой всё кончено, ты отрезанный ломоть. Ты сгинешь здесь и ничего иного тебе не останется. — Он повернулся к девушке: — Надеюсь, ты выберешь Христа, Агнета. Я хочу, чтобы со мной ты обрела жизнь вечную. Верно я говорю, Господи? Фигура безмолвно кивнула.

Агнета сняла шлем, выпрямилась, разулась и подняла боты с пола… и замерла, заметив чужую фигуру. Незнакомец стоял прямо позади них. Это был Христос. — Обернитесь, — тихо сказала она Трэвису и Элмсу. На нем был привычный белый хитон и сандалии; казалось, что его длинные волосы отливают бледным лунным сиянием. Лицо с аккуратной бородой дышало мудростью и кротостью. «Как в объемных рекламных голограммах, которые крутят наши земные церкви», — подумала Агнета. Руки слегка приподняты, даже нимб на месте. Насколько точными оказались человеческие стереотипы. — Боже мой… — прошептал Трэвис. Техники уставились на человека в хитоне. Агнета тоже не могла отвести глаз. — Он пришел за нами, — благоговейно прошептал Элмс. — Что ж. Я не против. — Еще бы ты был против! — с горечью подал голос Трэвис. — У тебя нет ни жены, ни детей. А Агнета? Ей всего триста лет, она же еще совсем ребенок. — Я есмь лоза, а вы ветви, — ровным, глубоким голосом произнес Христос. — Кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего. — Я увожу станцию с этого вектора, — сквозь зубы процедил Трэвис, игнорируя речи Спасителя. — Дети мои, — сказал Христос. — Недолго уже быть Мне с вами. — Вот и отлично, — бросил Трэвис. EX208 уже шел на предельном ускорении в направлении Сириуса; навигационные приборы фиксировали мощнейшие флуктуации полей. — Что ты творишь, Трэвис! — выкрикнул Элмс. — Это же величайший шанс всей нашей жизни! Ты хотя бы представляешь, кому доводилось видеть Христа? Перед нами Христос - ты только подумай! Вы ведь правда Христос, верно? — повернулся он к человеку в хитоне. Христос ответил: — Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня. Если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего. И отныне знаете Его и видели Его. — Вот! — лицо Элмса просияло. — Видите? Я хочу, чтобы все знали: я невероятно рад этой встрече, мистер… — он осекся. — Хотел сказать «мистер Христос». Какая глупость, господи, какая же глупость. Господин Христос, присаживайтесь. Можете сесть за мой пульт или за пульт мисс Раутаваара. Ты же не против, Агнета? Это — Уолтер Трэвис, он не христианин, но я — человек верующий. Можно сказать, что в течении всей своей жизни. Ну, большей части жизни. Насчет мисс Раутаваара не могу сказать. Агнета, ты верующая? — Хватит нести чушь, Элмс! — оборвал его Трэвис. — Он будет судить нас…. —  Элмс продолжал гнуть свою линию.  Христос провозгласил: — И если кто услышит слова Мои и не поверит, Я не сужу его, ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир. Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе. — Ну вот, — кивнул Элмс с готовностью. Ощущая нарастающий страх, Агнета повернулась к пришельцу в хитоне: — Пощадите нас, Господи. Мы только что пережили тяжелейшую аварию. В этот момент ее пронзила пугающая мысль: помнят ли Трэвис и Элмс, что они недавно умерли? Что их тела были разорваны на части? Фигура улыбнулась, словно пытаясь ее успокоить. — Трэвис, — Агнета наклонилась к пилоту. — Послушай меня внимательно. Вы с Элмсом не пережили этот удар. Вы погибли в момент столкновения с метеоритами. Вот почему Христос вам явился. Я одна… — она запнулась. — Кто выжил, — закончил Элмс. — Мы мертвы, и Господь пришел за нами. — Он повернулся к Спасителю: — Я готов, прими меня, Господи. — Только не меня, — отрезал Трэвис. — Я подам аварийный радиосигнал. А заодно полный отчет о происходящем. Доложу обо всем прежде, чем этот тип заберет меня… или попытается еще что-то выкинуть. — Ты умер, — повторил Элмс. — Но отчет я отправить в состоянии! — огрызнулся Трэвис, однако в лице его лицо уже было видно отчаяние.  — Дайте Трэвису немного времени, — попросила Агнета Спасителя — к нему придет понимание. Хотя, думаю, вам и так все знаете. От Вас ничего не укроется. Христос кротко кивнул. Мы и Следственный комитет Земли параллельно наблюдали за этой активностью в мозгу Раутаваара, совместно пытаясь осознать случившееся. Однако в оценках мы кардинально не сошлись. Если шестеро земных экспертов видели в происходящем нечто пагубное, то для нас это было грандиозное событие.

Мы проинформировали их об аварии, гибели двух техников и о том, что в результате экстренных мер одна сотрудница демонстрирует стабильную цефалическую активность. Фактически, мы поддерживали изолированную жизнедеятельность ее головного мозга. — Ее что?! — отреагировал оператор связи Земли. — Мы осуществляем подачу нутриентов, полученных в результате деструкции тканей ее собственного соматического тела, — бесстрастно пояснили мы. — О Боже... — произнес земной оператор. — Подобный метод недопустим! Каковы функции изолированного мозга? — Он сохраняет относительные когнитивные способности, — ответили мы. — Разумеется, дальнейшие действия мы берем под свой контроль, — отрезал оператор Земли. — По данному факту будет инициировано официальное разбирательство. — Разве сохранение мозга не являлось целесообразным? — искренне удивились мы. — Ведь именно мозг выступает субстратом психики. Физический же организм представляет собой лишь соматический интерфейс, посредством которого... — Сообщите координаты EX208, — перебил нас человек. — Мы незамедлительно направляем туда судно. Вам следовало связаться с нами безотлагательно, до начала любых спасательных мероприятий. Вы, Аппроксиманты, априори не понимаете специфики соматических форм жизни. Использование термина «Аппроксиманты» является для нас дискриминационным. Это пренебрежительное определение используется землянами ввиду нашего происхождения в системе Проксимы Центавра. Его семантика оскорбительна: она подразумевает нашу ментальную и биологическую неаутентичность, допущение, будто мы — лишь симуляция жизни. Таков оказался итог нашего участия в деле Раутаваара: мы подверглись остракизму. Весь аппаратно-биологический комплекс, включая её мозг, был транспортирован к месту проведения следствия — на нейтральный ковчег, расположенный между системами Проксимы Центавра и Солнца. И разбирательство действительно началось. В глубоких структурах травмированного мозга Агнета Раутаваара судорожно среагировала на интоксикацию, испытывая запредельный соматический ужас. EX208 представлял собой деструктурированную массу осколков. Она заметила останки Трэвиса и Элмса, тела которых были разорваны на части; телесные жидкости и кровь мгновенно кристаллизованы космическим холодом. Абсолютная декомпрессия, терминальное падение температуры… «Почему я еще жива?» — подумала она. Она подняла руки и попыталась коснуться лица, но пальцы уперлись в холодный пластик. «Шлем, — вспомнила она. — Я успела загерметизировать шлем». Внезапно лед, покрывавший поверхности, начал таять. Отсеченные конечности ее спутников вновь соединились с телами. Осколки базальта, глубоко засевшие в обшивке, вырвались наружу и улетели в космическую темноту. «Время идет вспять, — завороженно осознала Агнета. — Безумие какое-то...» В отсек вернулось давление, на низкой частоте глухо взвыл аварийный резонатор. Контуженные, пошатываясь, Трэвис и Элмс тяжело поднялись на ноги. Они растерянно огляделись. Агнету охватило дикое, нервное желание рассмеяться, но весь этот кошмар к смеху не располагал. Очевидно, колоссальная кинетическая энергия удара в сочетании с магнитными полями вызвала локальную временную аномалию. — Живо в кресла, оба! — скомандовала она. — Я... в порядке. Ты права, — хрипло выдавил Трэвис. Он упал на свое место и ударил по кнопке фиксатора — ремни намертво прижали его к ложементу. Элмс, однако, продолжал стоять. — В нас попали крупные фракции, — сказала Агнета. — Да, — отозвался Элмс. — Сила удара была такой мощной, что это исказило время, — продолжала она, стараясь говорить спокойно. — Вероятно, мы вернулись в момент перед столкновением. — Магнитные поля тоже сделали свое дело, — Трэвис потер глаза; его ладони заметно дрожали. — Сними шлем, Агнета. Воздух пригоден для дыхания. — Но столкновение вот-вот повторится! — отрезала она. Оба мужчины резко обернулись к ней. — Авария случится снова, — повторила она. — Черт, — выругался Трэвис. — Я уведу станцию с траектории. Он лихорадочно застучал по клавишам пульта. — Теперь они пройдут мимо.

Дело Раутаваара Трое научно-технических сотрудников дрейфующей сферической станции EX208 вели мониторинг флуктуаций межзвездных магнитных полей. Они успешно выполняли свои обязанности вплоть до момента гибели. Базальтовые обломки, двигавшиеся с колоссальной относительной скоростью, насквозь пробили герметичную оболочку, что привело к мгновенной декомпрессии. Оба специалиста-мужчины отреагировали с фатальной медлительностью и не успели предпринять ничего для своего спасения. Молодая женщина-техник, финка Агнета Раутаваара, сумела надеть аварийный шлем, однако из-за перекручивания воздуховодных шлангов началась аспирация. Наступила трагическая смерть от механической асфиксии рвотными массами. На этом исследовательская миссия EX208 оборвалась. До плановой ротации и возвращения экипажа на Землю оставался ровно месяц. Мы не имели возможности прибыть в указанный сектор своевременно, чтобы спасти трех представителей человеческой расы, однако направили туда автоматизированный модуль, чтобы установить возможность их регенерации. Земляне питают к нам глубокую антипатию, но в данном инциденте их аппарат функционировал в непосредственной близости от наших границ. Существуют регламенты, регулирующие подобные аварийные ситуации и обладающие обязательной юридической силой для всех рас Галактики. Мы не испытывали ни малейшего стремления помогать землянам, но мы свято соблюдаем закон. Предписания требовали от нас попытки реанимации погибших, но мы совершили ошибку, делегировав эту ответственность автономному роботу. Кроме того, протокол обязывал нас немедленно известить о катастрофе ближайшее судно Земли, но мы приняли сознательное решение этого не делать. Я не стану защищать это упущение или анализировать наши мотивы. Вскоре автономный модуль передал сообщение: у обоих сотрудников-мужчин признаки мозговой деятельности полностью отсутствовали из-за необратимой дегенерации нейронных тканей. Однако в случае Агнеты Раутаваара фиксировалась слабая электроэнцефалограмма. Роботу следовало незамедлительно начать реанимационные мероприятия, но, поскольку алгоритм запрещал ему принимать самостоятельные волевые решения, он запросил инструкции у нашего центра. Мы отдали приказ о начале процедуры. Следовательно, вся полнота ответственности — или, если угодно, вины — лежит на нас. Находись мы на месте происшествия лично, мы бы приняли более адекватное решение. Мы признаем эту оплошность. Спустя час от робота поступил сигнал: ему удалось частично восстановить функции головного мозга Раутаваара посредством перфузии обогащенной кислородом кровью, извлеченной из её же трупа. Кислород обеспечивался за счет ресурсов робота, но питательные субстраты отсутствовали. Тогда мы проинструктировали модуль начать синтез нутриентов путем автолитической переработки тканей тела самой Раутаваара, используя его в качестве исходного биоматериала. Именно этот пункт впоследствии вызовет наиболее яростные протесты со стороны официальных органов Земли. Но мы не располагали альтернативными источниками органики: в силу своей плазменной природы мы физически не могли предоставить собственные субстанции. Представители Земли позже утверждали, будто нам следовало использовать тела ее погибших спутников. Однако, основываясь на телеметрии робота, мы сочли, что их останки подверглись чрезмерному радиационному загрязнению и были токсичны. Полученные из них вещества неизбежно привели бы к интоксикации реанимируемого мозга. Одобряете вы нашу логику или нет — для нас не имеет значения; такова была оперативная обстановка в нашем понимании из удаленной точки наблюдения. Вот почему я утверждаю, что наша истинная ошибка заключалась в слепом доверии машине. Если вы намерены выдвинуть против нас обвинение, инкриминируйте нам именно этот факт. Мы приказали роботу осуществить прямое подключение к коре головного мозга Раутаваара и транслировать ее ментальную активность для оценки состояния нейронных структур. Полученные данные позволяли сделать благоприятный прогноз. Только на данном этапе мы сочли возможным уведомить администрацию Земли.

— Да, — эхом отозвалась она. — Спасибо, мистер Денсмен. Она опустила трубку на рычаг и замерла посреди комнаты, не зная, куда себя девать. И тут она кое-что заметила. «Мои руки», — пронеслось у нее в голове. Она подняла ладони к лицу. Но почему… почему они вдруг стали прозрачными? Стены комнаты тоже как-то сразу потеряли четкость, поплыли, лишаясь контуров. Мелко дрожа, она вернулась к неподвижному телу кибера и застыла над ним в полной растерянности. Сквозь собственные ноги Сара отчетливо видела ворс ковра, но секунду спустя начал блекнуть и сам ковер, обнажая под собой нижние слои распадающейся, тающей материи. «Может, если я попробую спаять концы этой ленты обратно…» — отчаянно подумала она. Но она понятия не имела, как это делается. Да и очертания Пула к этому моменту уже почти стерлись. Вокруг нее вовсю гулял свежий предрассветный ветер. Вот только она его уже не чувствовала. Она вообще переставала что-либо чувствовать. А ветры всё дули и дули.

Он рванулся к манипуляторам, судорожно пытаясь натянуть перчатки на онемевшие, непослушные пальцы. Вглядевшись в увеличительный экран, Пул увидел, как луч фотоэлемента бьет прямо вверх, целясь в считывающее устройство; одновременно он заметил, что хвостик ленты уже скрывается под сканером… Он увидел это, всё понял и похолодел: «Опоздал. Конец. Она проскочила». Господи, пронеслось в голове, помоги же мне. Лента сматывалась куда быстрее, чем он рассчитывал. Значит, именно сейчас… И тут на него обрушились яблоки, булыжные мостовые и зебры. Он ощутил ласковое тепло, шелковистую текстуру ткани; он почувствовал, как его захлестывают океанские волны и огромный северный ветер рвет его на части, увлекая куда-то за собой. Сара была везде, она окружала его со всех сторон, и Денсмен тоже был повсюду. В темноте полыхал огнями Нью-Йорк, и флайеры вокруг него метались и прыгали по ночным небесам, сквозь дни, наводнения и засухи. На языке жирным жидким теплом таяло сливочное масло, и в то же мгновение его атаковали омерзительные запахи и вкусы: горькое присутствие ядов, лимоны, стебли сочной летней травы. Он тонул; он падал; он лежал в объятиях женщины на огромной белой постели, которая одновременно пронзительно и визгливо била ему по ушам — так надрывно звенел неисправный лифт в каком-то старом, полуразрушенном отеле в деловом центре. «Я живу, я жил, я никогда не буду жить», — подумал он, и вместе с этой мыслью в его разум хлынуло каждое существующее слово, каждый звук; вокруг пищали и копошились мириады насекомых, а сам он наполовину погружался в сложный контур гомеостатических машин где-то в лабораториях «Три-Плана».

— Я хочу узнать тебя до конца, — сказал Пул. — А для этого мне придется перерезать ленту. Если я не сделаю этого сейчас, я сделаю это позже. Это неизбежно, рано или поздно я всё равно сорвусь. «Так зачем тянуть?» — спросил он себя. К тому же всегда оставался риск, что Денсмен уже настучал его создателям и те вовсю принимают меры, чтобы его перехватить. Потому что он, вполне возможно, подвергал опасности их имущество. То есть самого себя. — Глядя на тебя, я уже жалею, что всё-таки не ушла в контору, — Сара уныло опустила уголки губ, и на её щеках проступили угрюмые ямочки. — Иди, — разрешил Пул. — Не хочу оставлять тебя одного. — Всё со мной будет в порядке, — буркнул Пул. — Да ничего с тобой не будет в порядке! Ты просто выдернешь из себя какой-нибудь шнур или сотворишь еще какую-нибудь глупость. Покончишь с собой из-за того, что оказался обыкновенным электрическим муравьем, а не человеком. Помолчав, он тихо уронил: — Может, и так. Пожалуй, в сухом остатке всё к этому и сводилось. — И я ведь не смогу тебя удержать, — глухо сказала она. — Не сможешь, — согласился он кивком. — И всё-таки я останусь, — твердо произнесла Сара. — Даже если не смогу помешать. Потому что если я уйду, а ты с собой что-нибудь сделаешь, я потом всю жизнь буду изводить себя вопросом: а что было бы, если бы я осталась? Понимаешь? Он снова кивнул.ш

Пул процедил сквозь зубы: — Я бы хотел управлять временем. Повернуть его вспять. «Надо просто вырезать кусок ленты, — лихорадочно соображал он, — и вварить его задом наперед. Тогда причинно-следственные связи потекут в обратную сторону. И я буду задом наперед спускаться по лестнице с посадочной площадки на крыше, пятиться к собственной двери, задом наперед вваливаться в комнату, пятиться к раковине и вытаскивать оттуда гору грязной посуды. Потом я сяду за этот самый стол перед пустой тарелкой, и она начнет наполняться едой, которую я буду изрыгать из собственного желудка… А под конец я затолкну эти продукты обратно в холодильник. На следующий день я выну их из холодильника, рассую по пакетам, оттащу в супермаркет и разложу обратно по полкам. А у кассы мне еще и денег за это отсыплют прямо из кассового аппарата. Потом эту еду упакуют вместе с другими припасами в огромные пластиковые контейнеры, увезут из города на гидропонные фабрики в Атлантике, и там её прикрутят обратно к веткам и кустам, или впрессуют в туши забитого скота, или закопают глубоко в землю». «Но что это докажет? — оборвал он себя. — Обычная видеопленка, запущенная задом наперед… Из этого фокуса я не узнаю ничего нового, сверх того, что знаю сейчас. А этого мне мало». «Мне нужна истинная, абсолютная реальность, — внезапно дошло до него. — Пусть всего на одну микросекунду. А дальше — хоть трава не расти. Потому что тогда я буду знать вообще всё. И не останется ничего, что нужно было бы понимать, разгадывать или видеть».

— Да, — кивнул Пул. Какой смысл запираться? Было очевидно, что они наткнулись на вшитую им глухую полоску. — Но я не должен был отключаться так надолго. Я врезал кусок всего на десять минут, не больше. — Лентопротяжный механизм заклинило, — снисходительно пояснил техник. — Движение прекратилось. Ваша вставка встала враспор, и автоматика тут же вырубила систему, чтобы ленту к чертям не порвало. И накой вам сдалось туда соваться? Вы вообще хоть соображаете, чем это могло закончиться? — До конца не уверен, — буркнул Пул. — Но догадываетесь. Пул с желчью в голосе отрезал: — Ради этого всё и затевалось. — С вас за вызов, — мастер вытащил квитанцию, — девяносто пять жаб. Если есть желание, можем оформить в рассрочку. — Идет, — согласился он. Чувствуя себя как с похмелья, он с трудом сел на кушетке, потер глаза и поморщился. В голове набатом била боль, а в желудке было абсолютно пусто. — В следующий раз срезайте слой потоньше, — напутствовал его старший техник. — Делайте плавный скос, тогда механизм не зажует ленту. Неужели вам в голову не пришло, что там заложена коренная защита? Система скорее заглушит мотор, чем позволит…

«Последние сигналы затухают», — понял Пул. Он изо всех сил сощурился, пытаясь хоть что-то разглядеть. Ему удалось на миг выхватить силуэт Сары Бентон, сидевшей на постели — плоскую двухмерную фигуру, словно прислоненную к подушкам тряпичную куклу, которая блекнет и сжимается. Хаотичные вихри развоплощенной материи кружили вокруг нестабильными облаками; элементы то собирались вместе, то рассыпались в прах, то сгущались снова. А затем рассеялись последние крохи тепла, энергии и света. Комната захлопнулась, сколлапсировала внутрь самой себя, словно её наглухо отрезали от бытия. И в этот миг всё вокруг поглотила абсолютная чернота — бездонное пространство без глубины, не ночное, а какое-то монолитное, глухое и жесткое. Вдобавок исчезли все звуки. Он попытался протянуть руку, чтобы нащупать хоть что-нибудь. Но тянуться было нечем. Ощущение собственного тела покинуло его вместе со всей остальной вселенной. У него не было рук, но даже будь они на месте — прикасаться было не к чему. «А ведь с этой чертовой лентой я все-таки оказался прав», — подумал он, транслируя эту невидимую мысль несуществующим ртом. Пройдет ли это через десять минут? Прав ли он и на этот счет? Он ждал… но интуитивно понимал, что чувство времени исчезло вместе со всеми остальными осязаемыми вещами. «Остается только ждать, — осознал он. — И надеяться, что это не растянется на вечность». Чтобы хоть как-то занять себя, он решил: «Составлю-ка я энциклопедию. Попробую перечислить всё, что начинается на букву „А“». Так, посмотрим. Он задумался. Автомобиль, атмосфера, апельсин, аннигилятор, Атлантика, ананасовое желе, агитация… Он перебирал слова бесконечно, и эти категории вяло шевелились в его парализованном страхом разуме. И вдруг вспыхнул свет.

У пластиковой ленты сверху и снизу оставались чистые, неперфорированные поля. Он вырезал тончайшую горизонтальную полоску, затем, после секундной предельной концентрации, перерезал саму ленту на участке, которому предстояло пройти через считывающий блок часа через четыре. Развернув вырезанную полоску под прямым углом к направлению движения, он намертво приварил её микропаяльником, после чего аккуратно соединил левый и правый обрезки ленты. Фактически он только что вживил мертвые двадцать минут в развертывающийся поток своей реальности. Эффект — по его прикидкам — должен был наступить вскоре после полуночи. — Ты себя чинишь? — робко спросила Сара. — Я себя освобождаю, — отрезал Пул. Вообще-то у него в планах было еще несколько радикальных переделок. Но сперва требовалось проверить теорию: чистая лента без дырок означала отсутствие раздражителей, а вот что будет, если ленты не будет совсем… — У тебя такое лицо… — Сара принялась поспешно собирать вещи: сумочку, плащ, свернутый в трубку аудио-видео журнал. — Я, пожалуй, пойду. Вижу, как ты «рад» меня видеть. — Останься, — буркнул он. — Посмотрим «Капитана Кирка» вместе. Он натянул рубашку. — Помнишь, много лет назад было… сколько там? Двадцать или двадцать два телевизионных канала? Еще до того, как правительство прикрыло все независимые студии.

— Пятьдесят один процент голосующих акций держит Марвис Бей вместе со своим муженьком Эрнаном, они на Проксиме-4 сидят. Так было с самого основания фирмы. — Почему я ничего не знал? — Мне было строго-настрого запрещено распространяться на этот счет. По задумке, ты должен был считать, что всю политику компании определяешь сам. Ну, не без моей помощи. На самом же деле я просто подсовывал тебе то, что Бэи спускали мне. — Я просто марионетка, — подытожил Пул. — В каком-то смысле — да, — кивнул Денсмен. — Но для меня ты все равно останешься «мистером Пулом». Внезапно кусок дальней стены просто растворился в воздухе. А вместе с ним исчезли несколько посетителей, сидевших за соседними столиками. И… За огромным витринным стеклом бара линия нью-йоркских небоскребов мигнула и растаяла, словно её никогда и не было. Вглядевшись в его лицо, Денсмен встревожился: — Ты чего? Что с тобой? — Оглянись, — хрипло выдавил Пул. — Ты видишь какие-нибудь изменения? Денсмен послушно завертел головой по залу, после чего пожал плечами: — Нет. А что я должен увидеть? — Небоскребы за окном видишь? — Ну конечно. Сквозь этот вечный смог, как обычно. Огни вон мигают…

«А может, то, чего я на самом деле хочу, — это просто сдохнуть?» — подумал Пул. Он прикурил сигарету и замер с ней у стены, наблюдая, как цеховой мастер с кряхтением затаскивает в комнату тяжеленный увеличительный экран вместе с блоком питания и пультом управления. «То, что я затеял, — это же чистое самоубийство». Его передернуло. — Что-то не так, мистер Пул? — спросил мастер, выпрямляясь и с облегчением избавляясь от громоздкой оптической системы. — Вас, я гляжу, после аварии все еще на ногах пошатывает. — Есть немного, — тихо обронил Пул. Он стоял напружинившись, считая секунды до ухода мастера. Когда за тем наконец захлопнулась дверь, Пул включил аппаратуру. Под линзами увеличителя пластиковая лента преобразилась: теперь это была широкая, бесконечная трасса, по которой плотными рядами ползли сотни тысяч перфорационных отверстий. «Так я и думал, — отметил про себя Пул. — Никакой магнитной записи на ферромагнитном слое. Самые настоящие пробитые сквозь пластик слоты». В окулярах прибора было видно, как лента едва заметно, но неумолимо продвигается вперед. Движение шло с постоянной, строго выверенной скоростью в направлении считывающего блока. «Логика тут простая, — рассуждал он. — Каждое отверстие — это открытый клапан. Принцип механического пианино: есть пластик — значит „нет“, пробито отверстие — значит „да“. Как это проверить?» Очевидно — пробить несколько дырок.

Экран видеофона снова ожил. — Владелец главной кредитной карты номер 3-BNX-882-HQR446-T, — раздался голос машины. — Говорит вычислительный комплекс три-Б-307-ДР. Выходим на повторную связь по вашему запросу, зарегистрированному с интервалом в шестнадцать секунд от четвертого ноября тысяча девятьсот девяносто второго года. Бобина с перфолентой, расположенная над вашим сердечным механизмом, является не блоком программирования, а конструктом подачи реальности. Все сенсорные стимулы, поступающие в вашу центральную нервную систему, исходят непосредственно из этого узла. Любое вмешательство в его работу сопряжено с колоссальным риском и может повлечь летальный исход. — Машина сделала секундную паузу и добавила: — Контуры программирования в вашей структуре не обнаружены. Запрос обработан. Всего хорошего. — И экран погас. Пул, как был голым, так и застыл перед видеофоном. Он снова — теперь уже с расчетливой, бешеной осторожностью — коснулся пальцем барабана с лентой. «Вот оно как, — пронеслось в голове. — Или нет? Значит, эта штуковина…» До него вдруг дошло: если он перережет ленту, его мир просто перестанет существовать. Для остальных реальность никуда не денется, но для него наступит абсолютное ничто. Потому что его личная реальность, его собственная вселенная транслируется ему из этого крошечного блока. Она медленно, ползком разматывается, проходя через считывающее устройство прямо в его центральную нервную систему. «И она разматывается так уже много лет», — понял он.

Никакого движения заметно не было, бобины казались неподвижными. «Должно быть, они включаются как аварийный перехватчик, — догадался он. — Срабатывают в определенных ситуациях и блокируют мои собственные энцефалограммы. И эта дрянь управляла мной всю мою жизнь». Он протянул руку и коснулся подающего барабана. «Мне нужно всего лишь вырвать это оттуда, — пронеслось у него в голове, — и тогда…»

Он отсчитал техникам их сорок жаб, пошевелил новыми пальцами, проверил их в деле — подобрал со стола несколько мелких монет — и вышел вон. Через десять минут он уже сидел в рейсовом общественном транспорте, направляясь к дому. Ну и денек выдался, черт возьми. Дома, в своей однокомнатной берлоге, он плеснул себе на палец «Джек Дэниэлс» пурпурного ярлыка — шестидесятилетней выдержки — и устроился в кресле. Он медленно цедил виски, тупо уставившись в единственное окно, за которым торчала серая стена дома напротив. Идти завтра в контору? — спрашивал он себя. Если идти, то зачем? Если не идти, то почему? Выберите нужное, мистер Пул. Господи, думал он, как же эта мысль подтачивает тебя изнутри. Я ведь выродок, чудовище. Неодушевленный предмет, который корчит из себя живое существо. Но ведь я же чувствую себя живым! И все-таки… Всё теперь стало иначе. Отношение к себе. А значит, и ко всем остальным — к Денсмену, к Саре, к ребятам из «Три-Плана». «А не шлепнуться ли мне?» — вяло подумал он. Но тут же сообразил: наверняка в программу зашит запрет на самоуничтожение. Это же чистый убыток, который придется списывать моему хозяину. А хозяин радоваться не станет. Программа. Где-то внутри меня, размышлял он, сидит эта матрица, хитрая блокирующая сетка, которая намертво отсекает меня от определенных мыслей, от определенных поступков. И пинками гонит к другим. Я несвободен. Никогда не был свободен, но теперь-то я об этом знаю, и от этого всё меняется. Затемнив окно, он щелкнул выключателем верхнего света и принялся аккуратно, вещь за вещью, снимать одежду. В мастерской он очень внимательно наблюдал за тем, как техники монтировали его новую руку, и теперь имел довольно четкое представление о том, как устроено его тело. Две основные панели располагались на бедрах — мастера снимали их, чтобы протестировать скрытые внутри каскады схем. «Если во мне и сидит программа, — рассудил он, — то матрицу нужно искать именно там». Однако лабиринт проводки ввел его в ступор. «Сам я здесь не разберусь, — подумал он. — Так, какой там код у той машины класса три-Б, которую мы арендуем для конторы?» Он снял трубку и набрал код терминала, физически расположенного где-то в Бойсе, штат Айдахо. — Тарификация использования вычислительного комплекса производится из расчета пять жаб в минуту, — отчеканил механический голос из динамика. — Пожалуйста, предъявите вашу главную кредитную карту к экрану. Он так и сделал. — Соединение с машиной произойдет после звукового сигнала, — продолжал голос. — Пожалуйста, формулируйте ваши запросы как можно быстрее, учитывая тот факт, что время ответа машины исчисляется микросекундами, в то время как ваш запрос… — Пул приглушил звук. Но тут же прибавил громкость, едва на экране высветился пустой индикатор аудиовхода. В это мгновение гигантский электронный мозг превратился в сплошное ухо, внимательно слушающее его — и еще пятьдесят тысяч таких же просителей по всей Земле. — Просканируй меня оптикой, — приказал он машине. — И выдай координаты программного устройства, которое управляет моими мыслями и поведением. Он замер. С экрана видеофона на него уставился огромный, пульсирующий множеством линз объектив; Пул послушно застыл перед ним посреди своей конуры. Машина выдала: — Демонтируйте грудную панель. Надавите на грудину, затем потяните наружу. Он выполнил указания. Кусок его собственной груди отделился; чувствуя, как подступает дурнота, Пул аккуратно положил его на пол. — Я фиксирую модули управления, — сообщил компьютер, — однако не могу определить, какой именно… — Объектив на экране слегка повернулся, сканируя внутренности Пула. — Выше сердечного механизма находится бобина с перфолентой. Видите? Пул вытянул шею и заглянул внутрь себя. Действительно, лента. — Вынужден прервать сеанс связи, — объявила машина. — Мне необходимо проанализировать имеющиеся массивы данных, после чего я свяжусь с вами и выдам готовое решение. Всего хорошего. Экран погас. «А если я её просто выдеру?» — подумал Пул. Крошечный узел, размером не больше двух швейных катушек, с миниатюрным считывающим блоком между подающим и приемным барабанами.

Его мгновенно прошиб ледяной, липкий пот. От макушки до пяток. — Выходит, вы не знали? — спросил доктор. — Нет. — Пул покачал головой. Доктор вздохнул: — Раз в неделю к нам обязательно доставляют такого электрического муравья. Либо после аварии на флайере, как в вашем случае, либо они приходят сами, добровольно… Те, кому, как и вам, никогда не говорили правду. Кто годами работал бок о бок с людьми и искренне считал себя — точнее, считал это существо — человеком. Что касается вашей руки… — Он запнулся. — К черту руку! — яростно огрызнулся Пул. — Не кипятитесь, — доктор наклонился и пристально, профессионально всмотрелся в лицо Пула. — Мы вызовем санитарный катер, вас перевезут в специализированный сервисный центр. Там вашу руку починят или заменят за вполне разумную плату — либо за ваш счет, если вы являетесь собственником самого себя, либо за счет ваших владельцев, если таковые имеются. В любом случае, скоро вы вернетесь в свой кабинет в «Три-Плане» и будете функционировать так же, как прежде. — За одним исключением, — обронил Пул. — Что теперь я знаю. Ему вдруг подумалось: а Денсмен, Сара, остальные в офисе — они знали? Может, это они — или кто-то один из них — его купили? Сконструировали? «Ширма, — горько усмехнулся он про себя. — Обыкновенная зиц-председательская ширма, вот кем я был всю жизнь. Я ведь и компанией никогда по-настоящему не руководил, всё это — просто фальшивка, заложенная в меня при сборке… Вместе с дурацкой иллюзией, будто я человек и вообще живу». — Прежде чем вы отправитесь в сервисный центр, — вкрадчиво произнес доктор, — не сочтите за труд оплатить счет у стойки администратора. Пул так и брызнул желчью: — Какой еще счет? Вы же муравьев не лечите! — За проделанную работу, — отрезала сестра. — До того момента, как все выяснилось. — Пришлете по почте, — рявкнул Пул с бешеной, бессильной злобой. — На адрес фирмы. С колоссальным трудом он заставил себя сесть. Голова дико кружилась. Пошатываясь, он спустил ноги с койки и нащупал пол. — Счастлив оставаться в вашем заведении, — бросил он, наконец поднявшись на ноги. — И премного благодарен за ваше гуманное отношение. — И вам спасибо, мистер Пул, — кивнул доктор. — Или, вернее сказать, просто Пул. В сервисном центре ему присобачили новую руку взамен утерянной. Протез оказался штукой захватывающей. Пул долго и с любопытством разглядывал его, прежде чем позволил техникам приступить к монтажу. Снаружи рука выглядела абсолютно живой — собственно, внешне она такой и была. Настоящая кожа покрывала настоящую плоть, по венам и капиллярам пульсировала самая подлинная кровь. Но под этой оболочкой явственно просвечивали провода, схемы, микроскопические радиодетали… Вглядевшись поглубже в запястье, он разглядел диодные мосты, моторчики, многоступенчатые клапаны — всё крошечное, ювелирной работы. И обошлась эта игрушка в сорок жаб. Ровно в его недельный оклад — если, конечно, можно было называть окладом то, что он регулярно отсыпал себе из кассы фирмы. — Гарантия-то хоть есть? — спросил он техников, пока те приваривали «костную» часть протеза к его телу. — Девяносто дней на узлы и агрегаты, — ответил один из мастеров. — При условии, что вы не станете подвергать её запредельным нагрузкам или ломать умышленно. — Звучит с каким-то двусмысленным намеком, — буркнул Пул. Техник — человек, как и все остальные в мастерской, — пристально посмотрел на него: — Так вы, выходит, притворялись? — Сам того не ведая, — сказал Пул. — А теперь, значит, будете сознательно? — Именно. — И знаете, почему вы раньше ни о чем не догадывались? Ведь должны же были появляться симптомы… Ну там, щелкало внутри или жужжало время от времени. А не догадывались вы потому, что вас запрограммировали этого не замечать. Точно так же вам теперь будет чертовски трудно выяснить, зачем вас вообще сконструировали и на кого вы всё это время вкалывали. — Раб, — процедил Пул. — Обыкновенный механический раб. — Зато пожили в свое удовольствие. — Я прожил хорошую жизнь, — сказал Пул. — И вкалывал честно.

В шестнадцать пятнадцать по стандартному времени Гарсон Пул пришел в себя. Он сразу понял, что лежит на госпитальной койке в трехместной палате, и с хладнокровной отчетливостью отметил еще два факта: во-первых, у него больше нет правой руки, а во-вторых, он совершенно не чувствует боли. «Вкатили убойную дозу анальгетика», — вяло подумал он, разглядывая дальнюю стену с окном, выходящим на деловой центр Нью-Йорка. В лучах предзакатного солнца мерцали паутины эстакад, по которым метались и кружили машины и пешеходы. Эта яростная вспышка угасающего света почему-то доставила ему удовольствие. «Солнце еще не погасло, — пришло ему в голову. — Ну и я, стало быть, тоже». На тумбочке у койки стоял видеофон. Поколебавшись, Пул снял трубку и набрал выход на городскую линию. Секунду спустя на экране возник Луис Денсмен — человек, который тащил на себе все дела «Три-Плана», пока он, Гарсон Пул, обретался бог весть где. — Слава богу, живой! — выдохнул Денсмен, едва увидев его. Его огромная мясистая физиономия, напоминавшая изрытую кратерами лунную поверхность, расплылась в облегченной улыбке. — Я же обзвонил все... — Только правой руки у меня больше нет, — оборвал его Пул. Но ты ведь в порядке? В смысле, приживят новую, делов-то. — Сколько я уже здесь? — спросил Пул. Ему вдруг стало любопытно, куда подевались все врачи и сестры. Почему никто не бегает вокруг, не кудахчет и не запрещает ему звонить? — Четыре дня, — сказал Денсмен. — У нас на объекте всё идет с присвистом. Скажу больше: мы захапали жирные заказы сразу от трех полицейских управлений здесь, на Земле. Два в Огайо, один в Вайоминге. Солидные, надежные контракты, треть суммы авансом и стандартный трехлетний лизинг. — Забирай меня отсюда, — оборвал его Пул. — Да не могу я тебя забрать, пока эту твою новую руку... — Потом приживлю, — отрезал он. Его дико тянуло назад, в привычные стены. В глубине сознания всё еще крутилась жуткая картинка: туша коммерческого флайера, гротескно разрастающаяся на лобовом экране. Стоило закрыть глаза, как он снова оказывался внутри своей изувеченной машины, которая неслась наперерез потоку, круша чужие борты и собирая за собой шлейф из чудовищных аварий. Вспомнив это бешеное ощущение перегрузки, Пул невольно поморщился. «Счастливчик, черт меня дери», — подумал он. — Сара Бентон там, с тобой? — спросил Денсмен. — Нет, — буркнул Пул. Разумеется, Сары здесь не было. А ведь его личная секретарша — хотя бы из карьерных соображений — должна была бы сейчас порхать вокруг и опекать его со всей своей незрелой, инфантильной заботой. Все дородные женщины обожают материнскую опеку, подумал он. И вообще они опасны: если такая рухнет на тебя, то раздавит насмерть. — Может, со мной это и случилось? — произнес он вслух. — Может, Сара просто наступила на мой флайер? — Да нет же, брось! У твоего флайера лопнула тяга рулевого закрылка, как раз в самый час пик, и ты… — Помню, — оборвал его Пул. Он с трудом повернулся на койке — дверь палаты распахнулась. В проеме показались белый халат врача и две синие униформы медсестер. Вся эта процессия целенаправленно двинулась к нему. — Ладно, после созвонимся, — бросил Пул и швырнул трубку на рычаг. Он набрал в легкие воздуха и приготовился слушать. — Рановато вы взялись за видеофон, — заметил доктор, углубившись в историю болезни. — Гарсон Пул. Владелец концерна «Три-План Электроникс». Выпускаете самонаводящиеся дроны-ищейки, способные выслеживать цель в радиусе тысячи миль по индивидуальному рисунку энцефалограммы. Вы преуспевающий человек, мистер Пул. Вот только, мистер Пул, вы не человек. Вы — электрический муравей. — Господи… — выдохнул Пул, шалея. — Так что лечить вас здесь мы, строго говоря, не имеем права — теперь, когда всё выяснилось. Поняли мы это, само собой, сразу, как только осмотрели вашу искалеченную руку. Увидели микросхемы, сделали рентген торса — ну и, конечно, снимки полностью подтвердили нашу гипотезу. — И что это значит? — спросил Пул. — Что еще за «электрический муравей»? Хотя он уже всё понял. Смысл термина дошел до него сам. — Органический кибер, — пояснила сестра. — Ясно, — сказал Пул.