Libris Et Theatrum

#LibroDiem Песенник по-снайперски Когда-то давно тексты любимых песен переписывали в тетрадочки. А наиболее популярные издавали в песенниках массовыми тиражами. А вот рок-поэзия, если не изменяет память, получила доступ в печатный мейнстрим не ранее 2005 года. Теперь же это обычное дело, поддерживающее успешный успех исполнителя или продюсера. Как сопроводительный сувенирный пакет к новому релизу или юбилею. Таким, собственно, получился и «Сталкер» Дианы Арбениной. Если в первой книге своеобразной дилогии «Спринтер» знаковая фигура рок-музыки 1990-2000-х собрала персональное творчество, поэзию и прозу, то здесь фактически «песенник», но с признаками авторского сборника. Диана Арбенина отказалась от хронологического порядка и выстроила некий сюжет, хотя даты создания и принадлежность к альбомам тщательно задокументированы. Но как сами тексты не поддаются однозначному толкованию, так и сюжет подмигивает где-то на задворках подсознания, перетекая из бунта в нежность, от любви к страданию, от иронии к прорицанию, от метафорической загадочности к плакатной позе. Зримость текстов Дианы Арбениной всё же не позволяет стать ей полноценной поэзией – счётчик строф, графические изломы спорят с отсутствием знаков препинания и синтактических связей между строками. Набор ассоциаций и тревожных созвучий почти не живёт без музыки. Мелодика, отобранная у слов, возвращается так или иначе в воображении. Не читать, но петь получается «Сталкера», раскапывая в глубинах памяти обстоятельства, при которых слышал эти песни. Как на сухие, обветренные кости в ретроспекции надеваются кровоточащие куски плоти – и тогда «Ночные Снайперы» обретают смыслы времени, которое уже не повторится. Сборник обладает постмодернистской интертекстуальностью. Ведь некоторые песни повторялись в релизах с разными исполнительскими вариациями, где-то настроение разных этапов намеренно разнесено по страницам, но упрямо магнитится друг к другу. Заботливо подсвечены ссылки на ноты избранных песен. А содержание и вовсе выстроено в «академическом» алфавитном порядке. И вот книжность придаёт всему этому наследию бронзовый оттенок. Уходит впечатление импульса, энергии, молодого хулиганства. И то, что когда-то билось в подсознание, в чувствование, с клокотанием вырывавшееся в недоумевающий мир, само оборачивается неловким недоумением, ворчливо-постаревшим. Разве возможно, разглядывая крупные планы гитары с автографом Чета Аткинса и нарезанные лики Арбениной, будто на кинопробах (фотограф Александра Мановцева), поверить, что это могло поднимать стадионы юных и восторженных слушателей? «Сталкер» как памятник при жизни, но есть ли жизнь после памятника? #ДианаАрбенина

Арбенина, Диана Сталкер/Диана Арбенина. - Москва: АСТ, 2014 - 288 с.

#LibroDiem …вместо музыки Для юбилейного издания к 20-летию сценической деятельности «Спринтер» Дианы Арбениной выглядит как минимум любопытно. Много фотографий в различных позах с претенциозным дизайном. Структура в стиле игривой зебры: прозаические фрагменты отпечатаны на серых страницах белым шрифтом (что чудовищно усложняет чтение), а поэзия – наоборот (и бледная россыпь типографских знаков утомляет глаза). Еще заметки на полях – ситуативные комментарии, манерно интригующие, дешифрующие и еще сильнее шифрующие содержание столбцов с пренебрежением к традициям оформления текстов. Достаточно жёлчи? На поэтическую часть книги можно лить ее бесконечно. Хронологический лабиринт должен намекнуть на какую-то последовательность дат. Читателя ведут по неслучайным страданиям лирической героини Дианы Арбениной, упражняющейся в туманных высказываниях. И чем страннее, провокационнее, непонятнее, тем эмоциональнее. Только вот большинство текстов проскальзывают, как кусочки сала через уток. И твое сознание нанизывается на нитку Мюнхгаузена, ведущего тебя через ложную многозначительность. Ок, хор, я ничего не понял. Я вульгарно отрицаю способ высказывания, не укладывающийся в мою тесситуру. Мой снобизм отрицает недоступное в силу ограниченности. Позлобствовал, и хватит. Другое дело – проза Дианы Арбениной. Короткие тексты порой не менее стилистически вычурны, но более конкретны в образах и смыслах. Это такой перфорированный автофикшн, который удается исключительно женскому миру. Рассказчица этих порой остро комичных, а часто трагичных историй сливается с автором до неразличимости. И художественный мир оказывается таким правдивым, таким желанным, таким болезненно-настоящим, что тонешь в нем, захлебываешься – и не исключено, что даже восторгом. Это возможность пережить маргинальный бунт и мизерабельную влюбленность в отрицание. Открываешь наугад «леночку» или, например, «шахматы». И летишь сквозь Вселенную, которая началась задолго до тебя и автора. Но оканчивается здесь и сейчас, с твоим сознанием и опытом. Арбенина предельно четко видит действительность, описывает фактуры и цвета, состояния и мысли. И порой происшествие с каким-то чудаком ни на что не влияет в равнодушном мире. Но как в притче, меняет тех, кто услышал об этом происшествии, дарит апофеничное откровение. «Спринтер» — это о силе, которая требуется для коротких дистанций. Выигрывать не обязательно. Главное, надолго не останавливаться, потому где-то среди забегов есть одна победа. #ДианаАрбенина

Арбенина, Диана Спринтер / Диана Арбенина. - Москва: АСТ, 2013. - 255,[1] с.

В сложном переплетении чувств, заданных драматургом, Шаманов проносится ирреальной тенью. Юрий Войтенко играет неврастеничность и надрыв, полубезумие интеллигентного человека, не вынесшего тягот таёжной жизни. Как представитель органов, он человек без корней, и как только в его жизни появляется сердечная привязанность, психика начинает сбоить. В этом решении персонажа у него не может быть связи ни с одной из возможных женщин. И даже чувственный интерес к нему со стороны Зинаиды – лишь соперничество с Валентиной. Алина Муромцева с пышным бюстом, которой восхитительно идут цветастые платья, через Зину транслирует витальность и увлечение жизнью за пределами трудовых подвигов. Актриса сохраняет романсовую ироничность по отношению к героине, но в каждом поступке, широком движении души осознаёт естественную потребность в близости, которой лишены все её вольные и невольные соседи. Она играет в водевильную подлость так, будто вычитала её в старинном романе. И когда она оборачивается нешуточной бедой, искренне оплакивает свой неблаговидный порыв. А вот Денис Ковешников с упоением целиком отдаётся сатирической стихии. В Мечёткине он собирает все гаденькие черты жуликоватого номенклатурщика, с оттенками жлобства и самовлюблённости. Прекрасное комедийное самочувствие подстёгивает темпоритм спектакля. Мечёткин с выразительностью пантомимы неловко перешагивает через заборчик, подробно готовится к трапезе и, высокопарно разглагольствуя, поедая настоящие котлеты. Его попытки ухаживания за Валентиной не предполагают отказа, что лишь прибавляет персонажу обаяние хищника, обречённого упустить добычу. Подробно и внимательно выстроен рисунок Ильи Еремеева Иваном Морозовым. Загадочный сибирский абориген несёт трагическую тему столкновения человека природы с цивилизацией. Еремеев не только почти безуспешно пытается добиться пенсии без документов, но и страдает от одиночества. Его дочь шагнула на другую ступень социальной эволюции, а он остался дремучим косноязычном рабом лесозаготовок. Свои чувства он выражает не только доверчивым обращением к занятым своими делами жителям городка, но и в игрушке-обереге. В этом герое сосредоточилась сила природы, которую поборол и поломал гордый человек с материка цивилизации. Но по факту оставшийся таким же несчастным и запутавшимся в простых потребностях. Но спектакль Владимира Попова не приговор, а, наоборот, поэтизация людей, живущих до конца и осознающих свои заблуждения. Все, кроме Мечёткина, помогают советами и участием Еремееву пройти крестное испытание бюрократией. И под убедительно стилизованную музыку Ивана Субботина остаются в бескрайней зелёной тайге, кроме чужеродного Шаманова. Ведь именно они выжили и дали жизнь всем тем, кто столкнулся уже с новой катастрофой, перешагнул её в сегодняшнем дне. #ТеатральноеПрихопёрье

#MercuriiTheatre ЗЕЛЁНОЕ МОРЕ ТАЙГИ С умилением мы смотрим на людей, которые ещё не знают, какой катастрофой обернётся финал их XX века. Они живут свою лучшую жизнь в пьесе Александра Вампилова «Прошлым летом в Чулимске», бережно поставленной Владимиром Поповым в Балашовском драматическом театре. С красочной психологичностью постановщик воскресил цельные характеры людей, осваивающих тайгу и послечеховские переживания. Долгие минуты зритель смотрит на кадры советской строительной хроники. Этот довольно избитый приём становится единственно точным по отношению к общей интонации спектакля, его посвящению людям, поступкам и ошибкам, невозможным в наши дни. Практически девственная чистота мысли и подробное вчитывание в авторский текст вместе с молодой труппой создаёт практически сказку о превратностях любви. Декорация Валерия Филиппова если не дословно, то очень близко воплощает вампиловскую ремарку. Живописные диагонали чайной и дома одновременно условны, как модели, и в то же время заставляют поверить в настоящую среду для жизни. Есть здесь и низенький заборчик палисада, который постоянно чинит Валентина, и который время от времени в комизме или отчаянном драматизме вновь сносят другие обитатели городка. Он как бы раздел между двумя позициями, двумя отношениями к жизни и любви – романтическим и приземлённым, между принципиальностью и страстью. Художественным решением декорации лишь немного спорят с натуралистическими проекциями, но, по счастью, не становятся иллюзией «на куске старого холста», что часто можно встретить при таком стилистическом подходе. Мягкий свет Екатерины Чернощёковой знаменует течение суток и делает театральное время ощутимым и соотносимым с развитием сюжета, когда на смену надеждам и бодрости приходят мрачные заблуждения и насилие. На полярности и строится драматургия спектакля. Подтянутая, строгая, чересчур опрятная Валентина Екатерины Засухиной несёт в себе травму детства. Напивающийся до ярости Фёдор (Сергей Волхов) со своим товарищем Дергачёвым (Денис Онищенко) – воплощение человеческой дремучести. Они не смогли организовать свою жизнь в предложенных советской эпохой обстоятельствах. И если Валентина боится собственных романтических чувств и похожа на стойкую героиню трудовых побед советского монументального искусства, то в Пашке просыпается та же самая дремучесть. Кирилл Захаров из мужественного и обаятельного парня выращивает в своём персонаже неостановимого дикого зверя. Но его Пашка Хороших одержим не похотью, а отсутствием воспитания. Он буквально вырывается из рук растерянной матери. Анна Хороших сыграна Евгенией Зиминой на полутонах и пронзительных взглядах. Актриса собрала узнаваемые черты хозяйки, слегка уставшей от ежедневной грубости и неопрятности мужчин, но безгранично любящей и свою подопечную по работе в чайной Валентину и беззаветно – сына. Даже безответственно. Никакие намёки и деликатность уже не способны остановить Пашку от поступка, что разрушит её саму. Но, как ни странно, не Валентину. После роковой ночи на танцах она находит в себе силы не сломаться и смело смотреть в глаза всем окружающим. И тут, конечно, можно заподозрить актрису в упрямстве, нарушающем психологическую правду. Но в общем рисунке роли можно увидеть опору, эмоциональную засушенность, которая не оставляет возможности для счастья в будущем. Насилие не меняет героиню, а лишь утверждает её в травмированной ранее личности.

#MecuriiTheatre ЗЕЛЁНОЕ МОРЕ ТАЙГИ С умилением мы смотрим на людей, которые ещё не знают, какой катастрофой обернётся финал их XX века. Они живут свою лучшую жизнь в пьесе Александра Вампилова «Прошлым летом в Чулимске», бережно поставленной Владимиром Поповым в Балашовском драматическом театре. С красочной психологичностью постановщик воскресил цельные характеры людей, осваивающих тайгу и послечеховские переживания. Долгие минуты зритель смотрит на кадры советской строительной хроники. Этот довольно избитый приём становится единственно точным по отношению к общей интонации спектакля, его посвящению людям, поступкам и ошибкам, невозможным в наши дни. Практически девственная чистота мысли и подробное вчитывание в авторский текст вместе с молодой труппой создаёт практически сказку о превратностях любви. Декорация Валерия Филиппова если не дословно, то очень близко воплощает вампиловскую ремарку. Живописные диагонали чайной и дома одновременно условны, как модели, и в то же время заставляют поверить в настоящую среду для жизни. Есть здесь и низенький заборчик палисада, который постоянно чинит Валентина, и который время от времени в комизме или отчаянном драматизме вновь сносят другие обитатели городка. Он как бы раздел между двумя позициями, двумя отношениями к жизни и любви – романтическим и приземлённым, между принципиальностью и страстью. Художественным решением декорации лишь немного спорят с натуралистическими проекциями, но, по счастью, не становятся иллюзией «на куске старого холста», что часто можно встретить при таком стилистическом подходе. Мягкий свет Екатерины Чернощёковой знаменует течение суток и делает театральное время ощутимым и соотносимым с развитием сюжета, когда на смену надеждам и бодрости приходят мрачные заблуждения и насилие. На полярности и строится драматургия спектакля. Подтянутая, строгая, чересчур опрятная Валентина Екатерины Засухиной несёт в себе травму детства. Напивающийся до ярости Фёдор (Сергей Волхов) со своим товарищем Дергачёвым (Денис Онищенко) – воплощение человеческой дремучести. Они не смогли организовать свою жизнь в предложенных советской эпохой обстоятельствах. И если Валентина боится собственных романтических чувств и похожа на стойкую героиню трудовых побед советского монументального искусства, то в Пашке просыпается та же самая дремучесть. Кирилл Захаров из мужественного и обаятельного парня выращивает в своём персонаже неостановимого дикого зверя. Но его Пашка Хороших одержим не похотью, а отсутствием воспитания. Он буквально вырывается из рук растерянной матери. Анна Хороших сыграна Евгенией Зиминой на полутонах и пронзительных взглядах. Актриса собрала узнаваемые черты хозяйки, слегка уставшей от ежедневной грубости и неопрятности мужчин, но безгранично любящей и свою подопечную по работе в чайной Валентину и беззаветно – сына. Даже безответственно. Никакие намёки и деликатность уже не способны остановить Пашку от поступка, что разрушит её саму. Но, как ни странно, не Валентину. После роковой ночи на танцах она находит в себе силы не сломаться и смело смотреть в глаза всем окружающим. И тут, конечно, можно заподозрить актрису в упрямстве, нарушающем психологическую правду. Но в общем рисунке роли можно увидеть опору, эмоциональную засушенность, которая не оставляет возможности для счастья в будущем. Насилие не меняет героиню, а лишь утверждает её в травмированной ранее личности.

Отдельного разговора заслуживает Заяц, которого Николай Воронов играет в маске. И это тоже большая кукольная роль. Жутковатый, полноватый, он строит всякие гадости – кнопку подкинет, съест деньрожденный торт. Коварный трикстер, который даже не пытается завести друзей. Широкий диапазон пластической выразительности прямиком отсылает к итальянской комедии масок. Чего стоит только момент «умирания», когда по телу Зайца проходит частая дрожь, похожая на оптическую иллюзию. В зрителе Заяц вызывает подлинное негодование без попытки пригладить или найти какую-то травматичную первопричину. Он часть странного дома, провоцирующего героев. «Кошечка и Пёсик» позволяет детям оставаться детьми, искать приключений в саду и забавы в домашних обязанностях. И показывает, насколько изобретательным и трюковым может быть театр кукол, без жесткости, но и без снисходительного заигрывания в «доброту». #ВолшебныйФонарик

#MercuriiTheatre ПО-ЛЮДСКИ Старые дома хранят странные секреты. Там обнаруживаются не только вещи, существа, но и искривления пространства. Взрослый зритель может словить «закулисье реальности» в спектакле «Кошечка и Пёсик» Майи Ермаковой в Московском театре кукол (сцена в Пестовском). Истории Йозефа Чапека драматург Николай Борис перевёл заново и собрал в энергичную пьесу о двух друзьях, которые исследуют дом с запертой дверью. Они обустраиваются и мечтают жить по-людски, но им постоянно подбрасывает какие-то пакости Заяц, обретающийся в соседних кустах. Когда же заглавные герои добираются до заветного чердака, то обнаруживают там рабочий кабинет Йозефа и осознают себя персонажами его литературного труда. И с таким же энтузиазмом продолжают писать свои истории сами. Художник Светлана Громова создаёт уютный акварельный ширму-дом с распахивающимися многочисленными окнами и подвалом. Плюшевые животные – рыжая Кошечка в юбочке и серый Пёсик в полосатых штанах – очаровательные игрушки, вызывающие щемящую ностальгию. Современные дети предпочитают более вульгарные и технологичные игрушки. Но старомодность решения не отменяет узнаваемых и всегда актуальных ситуаций детских игр. Кошечка и Пёсик ведут себя совершенно как любопытные и озорные малыши, подражающие взрослым. И эта писательская метафора прекрасно работает в характерах, выраженных акцентными актёрскими голосами. Пёсик Александра Третьяка – наивный и милый, попадающий в различные неловкие ситуации. Наоборот, инициативная Кошечка Натальи Третьяк звонко и непререкаемо решает трудности и снисходительно утешает друга. Возвращаясь к искажению пространства. Создатели выбирают для заглавных персонажей игру масштабами и различными системами кукол. И это очень редкий случай, когда такой выбор оправдан не прихотью, а самим действием. Вот герои в первый раз появляются в подвале – они штоковые марионетки, вполне игрушечные, но с достаточно проработанной анатомией, чтобы убедительно прыгать и бегать. Затем они появляются на улице из-за ширм-кустов как маленькие перчаточные куклы (у Пёсика даже ушко поднимается). И зритель наблюдает за ними как будто издалека. Но, например, когда Пёсик падает в кусты, то из них торчат гигантские лапы. Режиссёр, как в кино, приближает «камеру», усиливая комический эффект. А вот из окон дома выглядывают огромные головы маппетов и лапы-перчатки (а в сцене на чердаке – петрушки, «камера» отдаляется). Но не только. Это могут быть «фрагменты», когда видно зад Пёсика и лапу Кошечки, штопающей ему штаны. Сложносочиненные иллюзии поддерживают практически непреходящую эксцентрику от энтузиазма героев. В сцене уборки они предлагают мыть друг другом пол – и буквально превращаются в швабры с глазками и ушками, а потом, в почти плоском варианте вывешиваются сушиться на бельевой верёвке. Проглотив мыло, Пёсик испуганно носится по дому и пускает пузыри. Там по кустам ползает тростевой червяк (здесь и во многих трюковых сценах блистательно помогает Анастасия Игнатенко), которого приспосабливают как шнурок для разодранных штанов. Пекут торт из всякой всячины – и хотя он получается вполне цвета бисквита, больше вызывает ассоциацию с песком, всё понарошку, но с глубокой верой в людскую идентичность. Но абсурдностью и находчивостью самих историй режиссёр не ограничивается. Образец убойной кукольной эксцентрики становится практически кульминацией спектакля. И тут нужно описание. В одном из эпизодов Кошечка разыгрывает для раненого Пёсика театр в театре, где появляется ангел – куколка с крылышками на трости. И вот когда герои легли спать, то этот ангелочек совершенно самостоятельно начинает биться в оконное стекло, будто неуклюжая туповатая муха. Получается пронзительно смешно и встраивается в иллюзионные возможности дома.

#MercuriiTheatre КЕСКЕСЕ Такой сакраментальный вопрос задаёшь себе поминутно, пока Владимир Бирюков пересказывает «Красную Шапочку» на языке кукольной комедии. Любопытно, что режиссёр и драматург берёт знакомую по детским спектаклям схему – хрестоматийных героев перекладывает зайчиками и ёжиками для объёма с непременными нехитрыми песенками. Но уровень эксцентрики и шуток в бешеном темпе порой не даёт опомниться. Кескесе, Государственный театр кукол Республики Мордовия? И сам себе отвечу – озорство в замечательной игровой форме. Французская сказка, обозначенная создателями, так и остаётся обозначенной – песенками и французскими комментариями Бабушки – Елены Лугаськовой (актриса подлинная прима спектакля, у неё целых пять ролей, четыре из которых кукольные). Иногда Красная Шапочка – Галина Хамова подбросит утонченное словцо с деревенской непосредственностью. А так униформенные платья рассказчиц почему-то в шотландскую клетку и все пьют чай с печеньем. Рассказывают историю садовницы и садовник. Они почти не заявлены, зрители запрыгивают в сюжет почти мгновенно. Но традиции театра кукол соблюдены. Художник Алевтина Торик создала округлый объёмный мир зелени и цветов, где в центре, увитый плющом, стоит домик. Заповедной двери зритель не увидит, зато есть окно, в которое в одной из экшн-сцен попытается выпрыгнуть кукольная Бабушка. Главная находка – игровой стол с вращающимся кольцом, на котором гигантские ромашки сменяются миниатюрными деревьями и по которым все персонажи несутся с бешеной скоростью. Главные заводилы суеты – трио зайцев Елены Лугаськовой, Елены Романовской и Веры Вагановой. Они измываются на Серым Волком, пытаются накормить его морковкой и в финале верхом на ружье спасают Бабушку. Ни дать, ни взять, дзанни, способные перемахнуть в кульбите через дерево или с разбегу в него врезаться. Планшетные куклы на штоках не располагают к подвижности. Тем не менее, к эксцентричным голоскам актрисы добавляют и характерные движения-походку. Все получают разные, где непременно есть заводила – Толстый и постоянно отстающий Малый. Но звезда спектакля – Серый Волк с голубыми глазами в исполнении Ивана Чиндяйкина. Постаревший философ, на кукольную долю которого тоже достаётся немало пластической буффонады. Он танцует на задних лапах, ползает подобно гусенице, обессилев от голода и мило щёлкает пастью. Волк не поспевает за лесом, который сошёл с ума и вращается со скоростью ралли. В какой-то момент его вздохам и сетованиям начинаешь сочувствовать – настолько актёр оправдывает своего персонажа. Но законы сказки суровы. Получив возможность поживиться, Серый Волк проглатывает Бабушку. А дальше его мучают кошмары, где старушка (живой план Елены Лугаськовой) угрожает проткнуть спицей и ведёт себя крайне активно). С Бабушкой связана один трогательный и честный момент. Первое её появление в кукле – драматический монолог о том, что она ждёт внучку и её рассказы, под которые она засыпает. Вот, дорогие взрослые, вы и сознались, насколько заинтересованы в детском лепете. Но это не повод для осуждения. Ласковая откровенность взывает к снисходительности. А что же Красная Шапочка? О ней режиссёр часто забывает, увлекаясь комедийными страстями. Галина Хамова создаёт наивную и эмпатичную девочку, смешно семенящую с тележкой, в которую превратилась всемирно известная корзинка. Она самоотверженно помогает ёжику, повисшему на дереве, зацепившись за яблоко. Доверчиво разговаривает с Серым Волком и смотрит на мир во все свои наследственные голубые глаза (как у Мамы и Бабушки). И упрямо тащит снедь через неудобные деревья и прочие кукольные заросли. Здесь, как и в сцене пародийно-галантного знакомства с хищником, невольно вспоминаешь пластилиновый фарс Гарри Бардина. И хотя Владимир Бирюков напрямую не цитирует мультфильм, атмосфера абсурда и буффа обволакивает солнечный летний французский лес. Фабульные каноны режиссёр соблюл. Художник предложила исполнителям не самую удобную, но выразительную забавную сценографию. Позитивные эмоции и удивление от находчивости и нелепицы получены. #ВолшебныйФонарик

В человеческом же мире наступает весна, а внучка благодарно принимает увещевания родных, что она красива. Хотя сказочный сюжет ей рассказал, что Хаврошечка становилась всё пригожее, также как подрастали и меняли одёжки её кукольные воплощения). Оставим это несовпадение на совести постановщиков. Для спектакля важно виртуозное переключение исполнителей между кукольными ролями и живым планом. Есть подробнейшие эпизоды, где действенную власть забирают игрушки. А где-то люди оценивают своих персонажей. Или мгновенно, меняя голосовые модуляции, озвучивают по две-три куклы в диалоге. Нередко случается, что в таком решении возникает ощущение сумасшествия, но не у этих актрис. Мастерская работа бесшовная, как качественное полотно. Возникает и тема труда. Домашние заботы не просто игра, когда одно поручение абсурднее другого, и кулечки оборачиваются гигантскими пятками одной из сестёр. Внучка вместе с Хаврошечкой садится за пряжу, подбадриваемая присказками взрослых. И это, помимо принятия себя, тоже важная современная тема. У подростков часто бывают проблемы с усидчивостью и терпением на пути к результату. А тут магия и ритм ремесла по-доброму позволяет прочувствовать и осознать процесс. В спектакле много стилистических противопоставлений: счастливой семьи и семьи, где царят раздоры и манипуляции друг другом; смирения и агрессии; фантастического «того света» и грубой реальности; лиричности и балаганности. При всей традиционности оформления, распространённых режиссёрских лекал, спектакль оставляет впечатление умной и современной работы, не рассказывающей сказку об архаичных ценностях, а отвечающей на вопросы взросления. Да и становлению эмоционального интеллекта взрослых, которые сталкиваются с такими запросами своих детей, образец, предложенный театром, пойдёт на пользу. #ВолшебныйФонарик

#MercuriiTheatre НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ Разглядеть в жуткой русской народной сказке «Крошечка-Хаврошечка» семейную идиллию смог режиссёр Иван Карпов. И поставил её в Тамбовском театре кукол как терапевтическую игру, в чём-то ироничную, где-то мечтательную, а порой нешуточно драматичную. И вроде бы в этом спектакле есть много не до конца завязанных тематических узелочков, и собрана она из приёмов, порой не влияющих на сюжет и центральные мысли. Да и вообще художественное решение ставит перед актрисами трудные и даже нерешаемые задачи, но в итоге работа побеждает целостностью восприятия и адресованностью подростковому – не младшеклассникам! – зрителю. Пространство решено как мир крестьянской избы, где нет увесистых стен. Оно ритмизовано марлевыми языками, играющими на просвет и становящимися экранами для теневых эпизодов. Для натуральности по рампе разбросано сено с пробивающимися из планшета колосками. Дерево и ветки, ткани и нитки явно преобладают над технологичностью встроенных в сценографию световых приборов и проекций, без которых уже редко обходится современный театр. А игровой стол придуман как ассиметричная, несколько монструозная конструкция, на которой возникают игрушечная мебель и печка из папье-маше. Конечно, когда у простых людей, живущих свою повседневность, вдруг обнаруживается изобретательный игровой реквизит и машинерия, всегда настораживает. Но именно здесь всё оказывается оправданным сюжетом и не выкатывается роялем из кустов. Так же художник Софья Бодиловская придумывает и текстильных кукол, чуть более подробных, чем традиционные и напоминающих ремесленные игрушки, которые сбывали на ярмарках богатым покупателям, а в особенности иностранцам на рубеже XIX и XX столетий. При том, что они почти не пластичные и не обладают большими средствами выразительности, им придуманы характеры в расписных лицах и анатомических особенностях. Например, Бобылиха постоянно ходит с запрокинутой надменно головой. А ручки-досочки добавляют отрицательным персонажам размашистости и неловкости. Зато вот «херувимские» лица их антагонистов не оставляют сомнений в чистоте и порядочности. Сверхсюжет же строится из одного зимнего вечера, когда бабушка замечает, что внучка погрустнела. Варвара Коновалова играет зажатого подростка, осознающего, что не соответствует заявленным в сказках и песнях стандартам красоты – и румян на щеках нет, и коса тонка. Елена Хабарова в роли бабушки с сочным органичным говором создаёт жизнерадостную характерность, утешая девочку мудростью и прибаутками в духе «что дадено, то и хорошо». Конечно, это не работает. И тогда при помощи мамы – колоритной и бойкой Ксении Мироновой – они всей семьёй разыгрывают сказку. В сюжете, собранном Иваном Карповым, находится место ещё одной предыстории, где Хаврошечка живёт с родителями, которых уносит ворон-смерть. Сиротку подбирает Бобылиха, чтобы сделать её работницей для себя и многоглазых дочек. Режиссёр купирует триединую сказочную формулу, значительно убыстряя события (засыпают от песни Хаврошечки только первые две сестры, а третья сразу же обнаруживает коровье колдовство). Но зато подробно и изобретательно придумывает, как в руках героини спорится домашняя работа. Сыплется мука, летают веники, стоит неразличимая кутерьма. А вот в ночное время творятся лирические чудеса. Корова позволяет встретиться Хаврошечке с тенями родителей (их силуэты появляются на экране-занавеске), отправляет её на море, где из прядильных инструментов рождаются волны и птицы, а затем является и Кот-баюн, катающий девушку по сюрреалистическому иномирью. Наконец, после гибели коровы (ещё один выразительный и пронзительный эпизод теневого театра, когда фигурку коровы уносит ворон), из нитей и клубков складывается яблоня, венчающая сказочный сюжет (карикатурный разбитной Иван в билибинском красном кафтане на брыкающейся лошади Зорьке в этом женском мире смотрится феминистским книксеном).

#LibroDiem Шашки по-чапаевски Мастер молодежного триллера, Шамиль Идиатуллин любит устраивать беззаконные эксперименты с приёмами, тропами (в их модном современном понимании). Роман «Бояться поздно» можно разбирать на стереотипы и совпадения со множеством других произведений, но в результате выходит нечто особенное. И не значит удобное. Начнём с того, что Аля попадает в фантастическую историю, как Алиса в Страну Чудес и Зазеркалье в одной игровой разработке. Писатель шутит, что имена девушек в романе очень похожи, и Алиса, разумеется, среди них есть. Але, же самой неуклюжей и стеснительной, достается ведущая роль (не надоедающий штамп young adult). Ну, и конечно, тут хвостиком тянутся многочисленные подростковые слэшеры, когда компания ребят отправляется провести время за город, наступает ночь, и тут выползают кровавые маньяки разной степени мистического происхождения. Далее, читатели то с иронией, то с нешуточным сопереживанием наблюдают, как героиня опаздывает. И это опоздание окажется ключевым багом получившегося виртуального пространственно-временного континуума. Поскольку ребята собираются, чтобы протестировать очередную игру, дающую новые впечатления от взаимодействия с реальностью (игроки попадают в локации, пересобранные из загруженных в систему панорам обстановки, которая их окружает), то можно вспомнить гигантскую сагу Рэки Кавахары «Sword Art Online» и романы Эрнеста Клайна о Уэйде Уоттсе. Шамиль Идиатуллин не изобретает таких фантастических приборов, которые бы давали полное погружение, действие происходит в наши дни. Но описание геймплея создает у читателя иллюзию не просто игры от первого лица, а симуляции. Этому дальше тоже найдется полуфантастическое объяснение. Но пока Аля чувственно переживает игру и попадает в смертельный кошмар. А кошмар этот – временная петля, где все погибают, кроме нее. Число попыток изменить судьбу ограничено, а хитрость и жестокость, которую нужно проявлять, чтобы спастись, неудержимо напоминают правила ранобэ Хироси Сакурадзаки «All You Need is Kill». Только вот все фантастические фантики и весьма запутанная, до насмешки, экзистенциальная механика романа – всего лишь занимательное прикрытие для вечных нравственных вопросов, о которых задумываешься только на острие катастрофы, в предсмертном состоянии. Ими автор пользуется намеренно небрежно, как шашками в игре «Чапаев». Вместо интеллектуальных парадоксов – стрельба на выбывание, чтобы не переизобретать и без того уже не раз придуманное. Для почитателей привычных схем налицо становление героя – героини Али. Невзрачная девушка, которая ни в семье, ни в компании не занимает значительной позиции, оказывается лидером сопротивления. Когда мистико-виртуальная интрига превращается в детективную, а затем и вовсе в боевик, Аля проявляет самые сильные человеческие качества, не утрачивая эмоциональной подвижности. Скорее, других персонажей романа можно обвинить в схематичности. Они действительно распределены по характерам и поведенческим паттернам так, чтобы игрок почувствовал условную реалистичность предлагаемого сценария. Вот нужно наладить коммуникацию, принять или отвергнуть флирт, разгадав типаж персонажа. Затем уговорить всех принять участие в спасательной операции. И для этого Але требуется вырастить в себе еще множество навыков. Психологическая стойкость, безусловно, важна. Ведь ирреальность оставляет под сомнением то, что все усилия изменить случившееся приведет к действительному спасению. Сюжетное решение, что все персонажи мертвы, осознают свое состояние, но продолжают пользоваться попытками, сильное художественное преувеличение. Но от триллера с невероятным прорывом в компьютерной индустрии другого не ждёшь. Очарованием и двигательной силой в ней остаётся удивительное простодушие. Шамиль Идиатуллин создает увлекательную симуляцию для юного читателя, где всё может показаться серьёзным и опасным, а может – лишь игрой и иллюзией. Степень доверчивости зависит от крепости нервной системы читателя и его ожиданий. Главное, что в этой симуляции происходит идентификация себя и отработка множественных сценариев, которые должны привести к предполагаемому успеху в реальности. В финале писатель приводит ключи к каждому герою, как бы предлагая читателю сыграть под другими аватарами или хотя бы проявить эмпатию к мотивации тех, кого до этого воспринимал и оценивал через Алю. И определенной атмосферности добавляет татарский колорит, украшающий оценки персонажей, добавляющий остроты и делающий более четкими нравственные и культурные ориентиры. #ШамильИдиатуллин

Идиатуллин, Шамиль Шаукатович. Бояться поздно: [роман] / Шамиль Идиатуллин. — Москва : Издательство АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2024. — 346, [6] с. — (РЕШ: Страшно интересно).

#LibroDiem От человека остается боль На земле остается белый меловой контур на месте погибшего тела. Контур – первое, что рисует ребенок, представляя себя или близких. Контур – это я был и я есть. Такая многозначность умещается в книге поэзии Татьяны Стояновой «Контур тела». Сборник состоит из трех частей, архитектурно выстроенных. Слово «контур» непроизвольно вызывает ассоциацию с чертежами, но на самом деле это линии в четырехмерном пространстве. И под четвертым может подразумеваться любое метафизическое состояние, свойственное человеку. Поэт обращается к физиологическому, чувственному, историческому в плане времени, временному в плане бренности, к подлинности и иллюзиям, к вспоротому до интимности личному и галактически универсальному, национальному и космополитическому. И это не оппозиции, между которыми мечется поэтическое «Я», а сознательное путешествие. Татьяна Стоянова как географ описывает тело и мир с документальной точностью и любовью. Сначала она строит человека. И в центре она сама. С шокирующей откровенностью Татьяна Стоянова рассказывает о потерянной беременности. Эти стихотворения читаются как доверительный автофикшн, где метафора практически воплощается, претворяется в физический, тактильный мир. В элегии «живой гроб» лирическая героиня переживает насилие от пьяного мужчины, осознавая гибель нарождающейся дочери. Грубыми, сильными фразами поэт делает зримой ситуацию, знакомую столь многим. И выходит на страшный образ, неотделимый от физических ощущений. Тело, от природы дающее жизнь душе в новом теле, становится гробом. Возможно ли еще сильнее выразить эти переживания? Выход же за пределы телесности особо ощущается в диптихе «Звездопад». Здесь уже гимн любви, удерживающей людей на орбите друг друга. Космос дает основу для стиха, тревожит сновидения выражением иных масштабом бытия. Но важно в погоне за бездонностью не исчезнуть, иначе «я останусь без тебя на земле одинок». «Контур дома» — это семейный круг. Здесь читателю позволяют заглянуть в воспоминания о дедушке и отце, пережить утраты и задуматься о своем месте в потоке смертей. Скорбь лирической героини еще не переплавилась в светлую память, которой формулирует принятие и смирение, способность жить дальше без груза боли. Честность с собой и адресатами стихотворений не делает мир вокруг легче, а собственную боль тише, но вновь не оставляет в одиночестве. Новых граней эмпатии Татьяна Стоянова достигает в «Контуре мира». Встречи с детскими воспоминаниями о Гагаузии не менее эффектны, чем экзотические путешествия за океан. Архитектура мира в «путевых» стихотворениях не расширяет границы восприятия, как это происходит в «космических» строках. А наоборот, сжимает их до уютного, трепетного, внутреннего пространства. Вокруг восстают порой жестокие образы исторических катаклизмов, призраками проносятся в воображении. Исторических – не значит древних. Раны нанесли и недавние события в родной Молдове. Они не заживают, вызывая откуда-то из общечеловеческих глубин молитвы и заговоры. И невольное чеховское «Если бы знать…» параллельно проносится с пульсирующим кровью и стоном стихом Татьяны Стояновой. Да, динамичной боли в сборнике больше, чем покоя и созерцательности. Но это и ответ на вопрос, из чего же сделан человек, чем наполнен его контур. В стилистике поэта можно найти все достижения современного стихотворчества. Свободная архитектоника, пренебрежение знаками препинания и типографскими условностями. Это молодое отрицание традиционной формы наполнено зрелыми, рожденными в страдании и очищении смыслами. Поэзия существует вне печатных пределов, а аккуратность и ремесленность – не признак правдивости. При этом Татьяна Стоянова не шифрует, не ищет усложненных и неудобных всплесков. Стихотворения прорастают на живом, податливом переживании утраты и любви. #ТатьянаСтоянова

Стоянова, Татьяна Николаевна. Контур тела / Татьяна Стоянова. - Москва : Эксмо, 2023. - 160 с.

#LibroDiem Анжелика против абортов События «Мятежницы Пуату» стремительно разворачиваются в беспощадный боевик. Кровь, насилие, убийства женщин и детей. Анн и Серж Голон возвращаются к средневековой безудержности и бесправию народа перед хозяевами и, следуя исторической логике, клеймят религиозный фанатизм, за которым скрываются гнусность, жадность и кровожадность человеческого естества. Впрочем, клеймят авторы не только пороки. Они дошли до такого неистовства, что заклеймили главную героиню Анжелику «лилией». Правда, почему-то это не помешало героине спокойно приобнажаться далее (вспомним, какая трагедия из-за клейма разыгралась у Александра Дюма в культовом романе о мушкетерах). При этом пятый том саги можно назвать гораздо более сильным всех предыдущих. Из романа могло бы получиться две книги, но авторы всё-таки решили сделать прозу пожестче и динамичнее, дабы разом покончить со Старым Светом. Поэтому в трех частях сошлись несколько локаций и сюжетных блоков, уничтожающих веру в человека и вновь её воскрешающих. По-прежнему впечатляет легкость пера, превращающая авантюристку в грязную дикарку, а затем в благородную даму, потом в покорную служанку и, наконец, свободную женщину – свободную социально, но во власти собственной страсти. Впрочем, местами Голон пытются намекнуть, что дело не в физических качествах героини, а внутренней силе и бесконечной прекрасности Анжелики. Всё равно не очень убедительно, но эффектно. Из достоинств – к этой части второстепенные персонажи уже обретают литературную самостоятельность, а не мелодраматично отыгрывают «царицу бала». Даже мятежные гугеноты выписаны в классических традициях французской литературы второй половины XIX века. Симпатичные, забавные, немного шаржированные, но живые. Всё шире Голон развертывают картину политического насилия, вырождения прозорливого монаха в одержимого тирана, готового уничтожать собственную страну ради мести и абсолютного могущества. И, конечно, несколько преувеличенно подаётся «злой рок» Анжелики, из-за упрямства которой продолжают погибать сотни людей. Для романной атмосферы это сильный приём, но он тоже должен иметь хоть какие-то реалистические границы. А пока хаос и разрушение, которое влечёт за собой всего лишь одна женщина, вызывает, скорее возмущение, чем доверие. Для авторов важны не только политические рассуждения о воле и выборе человека, но и более интимные темы – материнства, семьи. Надрывно они исследуют чувства Анжелики, пытающейся избавиться от будущей дочери, плода насилия. И как привязанность пробуждается в ней ещё сильнее, чем к сыновьям. Разве только похоть, которая всё время просачивается и в мысли Анжелики, и в сюжетные повороты, выглядит закономерным, но наивным решением для привлечения целевой аудитории. Как только героиня оправляется от очередного потрясения, она начинает искать себе любовника, как будто на сильном мужчине клин светом сошёлся. И добро бы этому было какое-то психиатрическое объяснение. Но нет, даже целомудренный Берн – это объект для любовной победы, чтобы жизнь казалась чуть острее и фривольнее. #АнниСержГолон

Голон, Анн. Мятежница Пуату : роман / А. Голон, С. Голон ; пер. с фр. Н. Т. Никитенко ; худож. Е. Г. Капустянский. - Москва : Интерграф Сервис, 1991. - 368 с. : ил.

#LibroDiem Иногда абсурд – это просто абсурд Вера Сорока не первая, кто пытается представить мифологию Петербурга в правильном, потустороннем свете. И в романе в рассказах «Питерские монстры» отчаянно торчат уши Нила Геймана, Джо Аберкромби, Чайны Мьевиля и других знаменитых новозаветных мифологов-урбанистов. Не достает новоявленному Петербургу оригинальности, не связанной с кровавым пантеоном того же Лондона. И также он не интересен без полукровок и заблудших человеческих героев, принимающих на себя бремя царства монстров. Не то, чтобы сюжетные ходы Веры Сороки предсказуемы, но всякий раз отсвечивают стереотипами. А ехидно простоватый стиль, как будто небрежно фиксирующий абсурдность и фантасмагоричность, схож с детскими каракулями, часто понятными только самому художнику. Писательница, по примеру своих предшественников, ставит во главу не столько поэтику, сколько историю, которая должна быть иронична, кошмарна и доходчива каждому, кто хочет заглянуть в изнанку, и может это сделать только благодаря авторскому порталу. Но кроме истории как набора приключений и превращений, в ней должно быть зашифровано что-то космогоническое. Однако из «Питерских монстров» чаще не удается вытащить ничего, кроме эксцентричных сочетаний несочетаемого, несущегося в сказительском потоке. Бестиарий романа довольно обширен. Есть здесь всемирно известные каменные львы, имеющие амбивалентную природу. Вместе с петровскими морскими амбициями в городские каналы заплыли русалки, кладбищенская галактика вращается по собственной орбите. Но есть и эмигранты из европейских культов (чаще древнегреческого). Только вот отношения между всеми этими соседями шпионско-гангстерские. То производитель зонтов Иванов мечтает уничтожить весь клан монстров, умеющих осушать все живое и неживое. То все пытаются выяснить истоки эпидемии, превращающей монстров в людей. Но все такое безжизненное, безвольное. Ни один персонаж практически не проявляет энтузиазма, а просто существует в некоем ритуале, где одни существа пожирают других. Нагромождение фантасмагорических изобретений не знает меры и законов. Где-то бродит Верочка, питающаяся талантами. Плавает призрачная Полианна Витальевна, охраняющая неизданные книги. Трамвай поглощает никому не нужных пассажиров. А в одной из рюмочных угощают до смерти, оборачивающейся для гостя своеобразным раем. И хотя есть здесь дружба и любовь, жертвенность и заступничество, чаще к читателю продираются хандра, тоска и одиночество, поддерживающие печально-кошмарную славу Петербурга. Порой аллегоричность достигает тусклых прямых соответствий. Таковы приключения Павла в Омске, где живет монстр обыденности, создающий пугающую для каждого оригинального человека среду бессмысленного тривиального покоя. А где-то в лесу обитают хищные сестры, проходящие процедуру омоложения через погребение друг друга. И эти иррационально-хтонические правила надо еще угадать и вычитать. Контрасты и подмигивания «для своих» оставляют чувство, что ты зашел на чужую вечеринку. И нельзя обвинить Веру Сороку в том, что именно тебя не пригласили в клуб питерских монстров. Так что лучше я в Un Lun Dun. #ВераСорока

Сорока В. Питерские монстры: [роман] / Вера Сорока. — М.: Альпина нон-фикшн, 2024.