ЭГАЛИТÉ

Как экономия на масштабе создает опасный миф? Чаще всего мы слышим, что существование гигантских корпораций и индустрий обосновано эффектом масштаба: дешевизной одной единицы продукта, достигаемой за счет увеличения объемов производства. Мейнстримные экономисты, замечая эту закономерность, тут же приписывают крупномасштабным предприятиям эффективность априори. Однако для любого производственного процесса существует оптимальный масштаб, после достижения которого дальнейший рост перестает приносить технологические преимущества и начинает порождать организационные издержки, зачастую превосходящие получаемую выгоду. Технологические преимущества масштаба действительно существуют, однако они ограничиваются главным образом производственным процессом. Увеличение объема выпуска позволяет снизить себестоимость единицы продукции благодаря более интенсивной загрузке дорогостоящего оборудования, распределению постоянных издержек на большее количество товаров, более глубокой специализации труда и тому, что некоторые технологии становятся экономически оправданными лишь при достижении определенного объема производства. Однако, как утверждает Кевин Карсон, эти преимущества довольно быстро исчерпываются. Как только предприятие достигает размера, достаточного для полной загрузки оборудования и производственных линий, дальнейшее расширение уже не приводит к значительному снижению издержек. Производство выходит на своего рода «плато», на котором каждый последующий прирост масштаба дает все меньший экономический эффект. Зато продолжают расти издержки, связанные с самой организацией функционирования предприятия. По мере укрупнения фирмы возникают новые уровни управления, расширяется бухгалтерский аппарат, штат юристов, отдел кадров, подразделения логистики, контроля, комплаенса и внутреннего надзора. Информация проходит через все более длинные бюрократические цепочки, прежде чем на ее основе будут приняты какие-либо решения. Руководство постепенно утрачивает непосредственную связь с производственным процессом, а работники — возможность самостоятельно реагировать на возникающие проблемы, используя в рамках конкретной ситуации имеющиеся у них знания. По итогу задержки растут, коммуникация ухудшается, административные функции дублируются, падает качество принимаемых решений. Эти трудности многократно усиливаются, когда компания расширяется географически. Корпорации, управляющей десятками предприятий в разных странах, приходится координировать поставки, транспортировку, складские запасы, договорные отношения, расчеты в различных валютах, соблюдение множества правовых режимов и адаптацию к различным рыночным условиям. Каждое дополнительное звено в этой системе увеличивает неопределенность и требует новых затрат на координацию. Если учитывать все это, станет понятно, почему Карсон говорит о том, что значительная часть кажущейся эффективности транснациональных корпораций существует лишь благодаря государству. Государство берет на себя существенную долю расходов на транспортную инфраструктуру, связь и поддержание глобальных торговых сетей. Без подобных субсидий многие этапы производства оказалось бы дешевле осуществлять значительно ближе к конечному потребителю. Никто не отменял и проблему сбыта. Компания, выпускающая миллионы одинаковых товаров, не может позволить себе просто ждать покупателей. Она вынужден постоянно создавать устойчивый массовый спрос с помощью рекламы, брендинга, маркетинговых исследований и уменьшения срока эксплуатации товаров. Все эти виды деятельности никак не связаны с удешевлением производимых благ. Они становятся необходимыми лишь потому, что производительность крупной собственности слишком высока, в то время как для потребителя она избыточна. Крупные производства, чтобы быть оправданными, вынуждены постоянно искать все новых и новых потребителей на удаленных рынках — чего они не могут достичь без помощи государственного аппарата.

Вновь напоминаем вам, куда можно прийти, найти наши книжки и поддержать людей, которые вкладывают свои силы, средства и время в то, чтобы свободная литература была доступна. Москва: Фаланстер, Ходасевич, Библиотека им. Чиполлино Книжный в клубе Санкт-Петербург: Все свободны, Порядок слов, Подписные издания мико:тека Ижевск: Кузебай Архангельск: Все свои Самара: Зелёная дама Тбилиси: Itakabooks, Auditoria booksbar, ODRADEK, Bookvica Kēnethekem Сан-Франциско: Globus Books Европа: Sabotage distro MottoBooks Если же нужной книжки не нашлось, оставляем ссылку на наш каталог Пишите в @egalite_book_bot для оформления доставки

А что, если социальный капитал — это не только про привилегии? В некоторых случаях социальный капитал определяется как способность использовать свои личные связи для получения поддержки, информации, ресурсов или возможностей для достижения личных или коллективных целей. Социальный капитал характеризуется размером и разнообразием связей, качеством установленных отношений, а также ресурсами, доступ к которым открывается благодаря им. Теперь подумайте о характере своих связей с другими людьми, о том, как в социальном пространстве действуют ваши друзья и знакомые. Сегодня понятие социального капитала принято использовать с негативной коннотацией, отмечая им еще один уровень неравенства, пронизывающий современное общество. Но что если посмотреть на нашу склонность делиться возникающими идеями, помогать другим обретать новые знания, поддерживать и участвовать на равных в коллективных инициативах, щедро вкладывать свободные ресурсы в важные для культуры и сообществ проекты, да и просто создавать дружественную атмосферу в комнате, как на реализацию свободы при помощи общения и взаимности, о которой размышляли анархистские классики? Andrewism предлагает направить силу генерируемого снизу социального капитала против систем угнетения. Как хорошие отношения с соседями могут служить основой для организации сопротивления властным структурам? Как прозрачная коммуникация и следование общим ценностям в сообществе помогают развивать взаимную ответственности? Как преследование одних и тех же целей — стимулировать создание подотчетных, эффективных и гибких структур, не имеющих «самого главного босса»? Да, вы все правильно поняли. Это анархистский ответ на «Тиранию бесструктурности».

Британская Political Studies Association опубликовала по-хорошему колкий очерк Рут Кинны, вдохновленный поездкой королевской семьи по Эмилии-Романье. Репортаж, освещавший это событие, сосредоточил внимание зрителей на выдающихся достижениях регионального образования, умолчав об одном: на протяжении многих лет педагогические практики в Эмилии-Романье формировались под влиянием антифашистских инициатив и анархистской философии. В дотошной академической манере Кинна разбирается в чем, собственно, состоит отличительная черта анархистской педагогики от доминирующего мейнстрима. Некоторые отрывки хочется процитировать полностью, особенно в контексте все еще, к сожалению, не потерявшей актуальности дискуссии о «физиках и лириках»:

Следуя Михаилу Бакунину (1814–1876), изложившему своё понимание интегрального образования в 1869 году, Кропоткин определял искусство как знание, приобретаемое в процессе жизненного опыта, а науку — как знание, основанное на обобщениях, вырастающих из искусства. Искусство, утверждал он, множественно и разнообразно, поскольку такова сама жизнь. Люди живут в разных условиях и по-разному воспринимают мир, поэтому и их знания различаются. Наука же формулирует истины о мире, которые считаются неизменными независимо от различий между местами и человеческими сообществами.

По мнению Кропоткина, одно невозможно без другого. Наука, утратившая связь с жизнью, едва ли может быть надёжной, тогда как искусство, лишённое научного осмысления, неизбежно обедняется. Поэтому главная задача педагога состоит в том, чтобы найти такой способ организации образования, при котором искусство служило бы источником для науки, а наука сохраняла бы связь с искусством. Для этого необходимы взаимосвязанность, доверие, сотрудничество и диалог. Решение Кропоткин видел в создании институтов, вырастающих «снизу вверх», которые обеспечивали бы художественный обмен и распространение научного знания между различными сообществами.

Пам-пам! Вся остальная информация тут

Материалов о тюремном аболиционизме на русском языке все еще слишком мало, но тем не менее находятся группы энтузиастов, готовые перелопатить солидный список литературы, чтобы потом публично представить аргументы в пользу упразднения глубоко укоренившейся в нашей культуре системы изоляции и наказаний. Участницы и участники проекта «стены рушатся» анонсировали цикл из трех встреч: 7-го августа можно послушать о том, что такое тюремный аболиционизм как система идей, 19-го августа — о моральной неприемлемости тюремного заключения и 2 сентября — обзор и анализ практик по решению сложных проблем без привлечения полиции. За 50 с лишним лет, начиная с 1970-х годов, в некоторых странах усилия аболиционистов помогли остановить промышленное строительство тюрем, инициировать появление низовых групп по деэскалации и внедрить в юридическую систему понятие восстановительного правосудия. Встречи бесплатные, нужно только заранее зарегистрироваться. Для это пишите ребятам в бот @wallswillfallbot

Самое трудное в нашей работе — это не занудить вас разного рода напоминаниями и анонсами на ваших экранах. Именно поэтому, прикрепляем для вас ссылку на замечательный live группы WAR, который слушаем прямо сейчас, и напоминаем, что «Анархию после левизны» по цене предзаказа можно приобрести ещё сегодня и завтра. Писать нам можно сюда: @egalite_book_bot

Как вы думаете, он бы хотел сражаться в гражданской войне в Испании? Нет, я так не думаю. Я не думаю, что он был физически развит в этом плане. Нет, мне кажется, что он не был бы солдатом. Это не было его сильной стороной. Его сила заключалась в других вещах. Он очень нервничал в мае 68-го. Вы оба были здесь, в Париже, верно? Он пишет в «Моем последнем вздохе», что беспокоился о вас. Он говорит, что [режиссер] Луи Маль дал вам пистолет и научил стрелять из него. О, у меня были пистолеты. У меня все еще есть пистолеты. Вся моя семья была помешана на оружии. В целом у нас было семьдесят пистолетов. У всей моей семьи было оружие. Мои дяди, мои кузены — все были помешаны на оружии. Может быть, это от отца [Бунюэля], у которого всегда было оружие. Когда в 68-м он узнал, что у меня есть пистолет .22 калибра, он сказал: «Французская армия идет с юга, поставь там баррикаду — и с твоим пистолетом...» Я перебил: «Что?! Я против французских танков с пистолетом 22 калибра? А где ты будешь?» И где он был? Он снимал фильм, поэтому находился в отеле неподалеку отсюда, и он очень беспокоился, потому что, по его словам, это напомнило ему о том, что произошло в Испании с анархистами и все такое. Потом он уехал с [продюсером Сержем] Зильберманом. Наверное, он уехал в Лондон или куда-то еще. Ему не нравились студенты со своими красными книгами, скандирующие: «Мао! Мао! Мао!» Он ненавидел это. Он предпочел бы анархию? Да, происходящее [для него] было слишком конформистским. А его беспокоил терроризм? Да, абсолютно. Его последний фильм заканчивается террористическим актом, потому что именно к этому мы и шли. Мы шли в период терроризма. Его последний сценарий был о террористах, которые собирались создать атомную бомбу и взорвать Лувр. Потому что он не любил музеи. Точно. А в конце [фильма] атомная бомба оказывалась спрятана, и террорист говорил: «Мы вам не нужны, вы знаете, развитый мир прекрасно взорвет себя и без нашей помощи». Что бы он подумал о 9/11? Он был бы... это был бы высший момент в его жизни. Он был бы напуган этим, в ужасе от этого, но он бы понял причины и все, что за этим стоит. — из интервью Хуана Бунюэля, сына Луиса Бунюэля Нарезка из последнего фильма режиссера «Этот смутный объект желания» (1977)

Пока марксисты собираются зарегулировать все сферы жизни, анархисты пытаются создавать условия для экспериментов Политика пространства всегда занимала привилегированное место в анархистской мысли, поскольку анархисты традиционно представляли себе освобождение как создание пространств, находящихся вне досягаемости государственной власти. От коммун XIX века до современных автономных зон анархистская политика нередко исходила из предположения, что свободу можно обеспечить посредством формирования территорий, основанных на горизонтальном самоуправлении. Но, несмотря на мощный эмансипаторный импульс таких представлений, многие из них наталкиваются на философическое противоречие: отвергая любые незыблемые основания и трансцендентный авторитет, анархизм в то же время часто предполагает возможность существования социально «чистого» пространства, из которого власть полностью исключена. Подобное допущение упускает из виду, что власть укоренена в самих социальных отношениях и потому не может быть просто оставлена позади посредством перехода через ту или иную территориальную границу. Чтобы объяснить это противоречие, философ Сол Ньюман обращается к лакановской теории желания и фантазма. Для Жака Лакана желание никогда не может быть окончательно удовлетворено, поскольку оно структурируется вокруг нехватки, которую невозможно устранить. Фантазм представляет собой не просто иллюзию, а символическую конструкцию, посредством которой субъект организует собственное желание, воображая объект, способный восстановить утраченную полноту. Ньюман полагает, что анархистский образ автономной зоны нередко выполняет именно такую функцию. Он предлагает картину примирённого социального пространства, в котором господство исчезло, тем самым скрывая фундаментальную открытость, незавершённость и конфликтность, присущие всякому политическому порядку. Следовательно, проблема заключается не в том, что автономные пространства невозможны, а в том, что на них возлагается ожидание стать окончательным воплощением освобождения. Когда автономная зона начинает мыслиться как завершённая модель альтернативного общества, она рискует воспроизвести ту же эссенциалистскую логику, которую анархизм стремится преодолеть. Из этой критики Ньюман выводит постанархистское понимание планирования. В отличие от традиционного представления о планировании как о рациональном проектировании будущего общественного устройства, он рассматривает его как открытый процесс создания условий для эксперимента, случайности и постоянного пересмотра социальных институтов. Политические пространства понимаются не как устойчивые воплощения анархистского идеала, а как временные конфигурации социальных отношений, всегда открытые для переосмысления и борьбы. Именно здесь постанархистский подход принципиально расходится с преобладающей левой традицией планирования. Социалистические и марксистские концепции, как правило, понимают планирование как всеобъемлющий процесс координации общества в соответствии с коллективно определёнными целями — будь то посредством централизованного государства или демократических экономических институтов. Их задача состоит в том, чтобы заменить рынок целостной системой рационального распределения ресурсов, охватывающей общество в целом. С постанархистской точки зрения планирование не должно стремиться к овладению всей социальной сложностью или навязывать обществу единую траекторию развития. Его задача — создавать условия для децентрализованных, плюралистических и экспериментальных форм организации, легитимность которых определяется не соответствием универсальному проекту будущего, а их способностью порождать новые формы автономии, не претендуя при этом на окончательное разрешение политических антагонизмов. В этом смысле постанархистское планирование является антифундаменталистским, но не антиорганизационным: оно отказывается от поиска окончательной модели общественного устройства, сохраняя при этом практику коллективного создания и непрерывного преобразования эмансипаторных пространств.

Мы уже на фестивале от Пространства Политика. Из новостей: у нас на дистро появился свежий Боб Блэк от Эгалите!🌷

Оказались зайцами на политическом фестивале. Если вы тоже случайно оказались там, подходите к стенду кооператива Компост — там много наших книжек-путешественниц

Автономные зоны могут возникать в самых неожиданных местах. Например, в этнических рабочих районах, вокруг открытого рынка, с домами в викторианском стиле, больницей, кафе с эклектичной кухней и художественными мастерскими. Речь идет о торонтском Кенсингтонском рынке — важном культурном центре для анархистов и радикалов из рабочего класса. Район, выросший после раздела земли, в 1815 году купленной богатым военным Джорджом Денисоном, в конце XIX века обжили ирландские, шотландские, еврейские и итальянские эмигранты, сделав его пространством кросс-культурного обмена и торговли. После своего возвращения из охваченной гражданской войной Испании, Эмма Гольдман поселилась здесь, найдя местное сообщество не менее яростно отстаивающим свою автономию и формирующим альтернативную культуру, чем это делали крестьянские и пролетарские мятежники Каталонии, отчаянно сопротивлявшиеся фашистским и коммунистическим силам. В шестидесятые годы Кенсингтонский рынок стал убежищем для чернокожих американцев, принципиально отказывавшихся как-либо участвовать в войне против вьетнамского народа. В восьмидесятых анархистское панк-движение помогало бороться местным жителям с неонацистскими группировками. В 1990-х годах местное сообщество провело успешную кампанию против джентрификации района, не дав корпоративным гигантам, вроде Nike, занять пустующие общественные помещения. Создание земельного траста в 2021 году помогло спасти арендаторов одного из зданий от того, чтобы за неуплату оказаться на улице. Выкупив здание в районную собственность, этой локальной организации удалось сделать арендную плату посильной. Милли Боэлла, участница Decolonizing Love, живущая в районе Кенсингтонского рынка много лет, сняла очень трогательный ролик, посвященный сообществу и культуре, делающим жизнь в нем достойной книг, фильмов и песен.

Поющий койот коренных народов и Индустриальных рабочих мира Некоторые художники называли себя философами-анархистами. Художник Карлос Альфред Кортес — сын социалистов из IWW, немки и мексиканца, очень рано познакомился с нынче особенно модными явлениями — расизмом и жестокостью. Он не был ни тем, ни другим, а потому ещё в школе сталкивался с насмешками как детей немецких иммигрантов, так и со стороны тех, на кого был и сам похож. Его семья жила в иммигрантском районе округа Милуоки штата Висконсин, вокруг все были «другими» — мигрантами, униженными коренными жителями Америки, рабочими и портовиками. Карлосу несказанно повезло с родителями, которые воспитали его последовательным пацифистом и социалистом. Опыт же притеснений вне столь поддерживающего его отчего дома только лишь укоренил в нем все то, что изучала и активно практиковала любящая семья. Пытаясь хоть как-то стать частью чего-то большего, Карлос довольно рано обратился к поэтике искусства коренных народов, а из дальнейшего его участия в Industrial Workers of the World и как активиста, и как художника-иллюстратора и даже как редактора одноименного периодического издания, родилась долгая история известных линогравюр для плакатов и политических акций. В Америке его еще знают как писателя, поэта, книготорговца, строителя, музыканта и даже мультипликатора. Однако пожизненным членом IWW Карлос Кортес решил стать после 18 месяцев тюремного заключения как сознательный отказник идти на фронт Второй Мировой войны из-за своих пацифистских убеждений. Карлос Альфред Кортес завещал после своей смерти свои работы, гравюрные печатные блоки Национальному музею мексиканского искусства, условившись, что если его работы будут настолько дорогими, что их не сможет купить рабочий, то музей обязан их будет печатать оттиски в таком количестве, чтобы ситуация изменилась. Вот так вот старый хитрый социалист предложил из своего искусства сделать валюту, девальвировав её тиражом. А на его валюте — сплошь протест. Завещание в духе win-win.

Идея не застревает в одном человеке. Если у человека есть идея и он не дает ей свободы, она ускользнет к тому, кто это сделает. Видите ли, идеи очень разнородны, но это не имеет значения. Идеи обречены пережить своих освободителей. Это хорошо.

Этика — это спектр, или почему животные являются моральными субъектами, которых люди лишают возможности проявлять свои чувства Исследования моральных отношений среди животных создают сегодня богатую почву для переосмысления политических концепций, направляющих наше социально-правовое мышление. В статье «Animal Morality: What It Means and Why It Matters», опубликованной в журнале National Library of Medicine, биологини и философини Сусана Монсо, Юдит Бенц-Шварцбург и Анника Бремхорст утверждают, что мораль не следует понимать как исключительно человеческое достижение, основанное на абстрактном мышлении или сознательном следовании моральным принципам. Вместо этого они предлагают более широкое понимание морали, коренящееся в социальных отношениях, эмоциональной восприимчивости и способности учитывать интересы других. С этой точки зрения многие нечеловеческие животные обладают подлинной моральной агентностью, даже если они не рассуждают об этических нормах так, как это делают люди. Опираясь на данные этологии, сравнительной психологии и моральной философии, авторки показывают, что многие виды демонстрируют поведение, традиционно связываемое с моралью. Животные сотрудничают, примиряются после конфликтов, утешают сородичей, оказавшихся в бедственном положении, поддерживают социальные нормы, наказывают за несправедливые действия и порой жертвуют собственными интересами ради помощи другим. Такое поведение нельзя свести лишь к инстинктам или результатам дрессировки: оно нередко свидетельствует о чувствительности к социальным ожиданиям, эмпатии, чувстве справедливости и заботе о благополучии членов своей группы. Эти факты позволяют нам отказаться от представления о морали как о способности, которой либо обладают, либо нет, и рассматривать её как континуум, в рамках которого люди и другие животные разделяют многие её фундаментальные основания. Одной из главных мишеней статьи становятся антропоцентрические теории морали. Философские традиции, определяющие моральную агентность через язык, рациональную рефлексию или автономный выбор, исключают животных уже на уровне самого определения, тем самым закрепляя представление о них как о пассивных объектах моральной заботы, а не как об активных участниках моральных сообществ. Подобные концепции скрывают богатство моральной жизни животных и способствуют сохранению правовых и политических институтов, которые игнорируют их интересы, субъектность и социальные связи. Признание моральной агентности животных существенно меняет и оценку человеческого обращения с ними. Промышленное животноводство, лабораторные эксперименты, содержание в зоопарках и океанариумах, коммерческое разведение, а также систематическое разлучение социальных животных с их семьями не только причиняют им страдания, но и лишают их возможности формировать устойчивые отношения, заботиться друг о друге, разрешать конфликты, сотрудничать и проявлять эмпатию. Препятствуя реализации этих морально значимых способностей, подобные практики наносят более глубокий этический ущерб, чем это обычно признают традиционные подходы, сосредоточенные исключительно на благополучии животных. Поэтому авторы приходят к выводу, что признание животных моральными агентами требует пересмотра как философских представлений о природе морали, так и институтов, регулирующих отношения между людьми и другими животными.

ANARCHISMS Наши давние читатели знают, что мы большие поклонники комиксов. И вот уже почти месяц с момента выхода анонса мы не можем оторвать глаз от этой книги. Что это? Это сборник 10 эссе, призванных познакомить читателей с различными формами анархистской организации и вдохновить присоединиться к движению. В ANARCHISMS вошли тексты Рут Кинны, Бенджамина Зефании, Питера Гелдерлооса, Спенсера Бесвика, Зои Бейкер, Сета Уиллера, Джессики Торн, Кошки Дафф, Карне Росса и Лоренцо К. Эрвина. Каждое эссе сопровождается прекрасными иллюстрациями Cat Sims. Книга ANARCHISMS — результат сотрудничества сразу нескольких коллективов: антикоммерческого издательства Dog Section Press (они же до 2024 года издавали DOPE), выступающих за доступность радикальной литературы, Active Distribution Publishing, являющихся также с 1980-х гг. DIY-дистро, и печатного рабочего кооператива Calverts London. Сейчас проходит сбор на печать этого потрясающе красивого издания. Вдруг вы в зоне досягаемости британской почты, сможете поучаствовать в краудфандинге и получить свою копию.

👍 Нет сил держать это в себе! Книга приехала из типографии — и она замечательная. По многим причинам: • мы вместе с вами снова доказали, что модель, в которой люди делают для людей — работает, полна взаимной эмпатии и поддержки; • создана хорошая новость посреди нехорошего, вопреки всему; • снова хотим поблагодарить читателей и проекты, которые поддержали выход этой книги в печати, — мы с вами продолжаем закрывать интеллектуальные разрывы и лакуны без поддержки больших конгломератов или государственного участия (скорее наоборот); • совсем скоро начнется отправка предзаказов, как и доставка «Анархии после левизны» в независимые книжные, но напоминаем, что предзаказ на книгу по 700₽ всё открыт до 27 числа. Подробности тут. 👍 Что микро-коллектив Эгалитé делает сейчас: • выживаем, работаем, работаем, выживаем: в переводе книги Гэри Шартье и Рут Кинны, подходит к финальной стадии верстка ещё одного долгожданного проекта; • наша касса почти по нулям, поэтому будем благодарны любым вашим донатам/подпискам на Boosty и Patreon, чаще всего у нас больше расходов, чем мы вам рассказываем (доставки, оплата работы над переводами etc.) — на этих платформах уже скопился крутой архив материалов, который будем пополнять; • «Что там с Кропоткиным, Эгалитé?» — совсем скоро ждите хороших новостей. Любим вас! Не забывайте читать и беречь голову — нам с вами ещё этот мир любить и восстанавливать.

Не только философия, но конкретные практики освобождения мышления «Моралии. 3½ эссе о нигилизме» — книга философа, эссеиста и переводчика Алехандро де Акоста, работающего на стыке анархистской теории, критики цивилизации и радикальной антропологии. На уважаемом художниками и гуманитариями SPECTATE можно найти одну из моралий об анархических медитациях как «диких стилях», которые помогают в игровой форме вести полевые философские исследования, развивать умение распознавать механизмы власти в собственном мышлении, раскрепощать воображение и возвращать телесную, непосредственную чувствительность к миру. Возможно, по-настоящему убедительная причина называть эти три формы медитации «дикими стилями» состоит в том, что у анархистов нет архонта, нет школы, нет подлинного обучения или моделирования этих практик вне рассеянных и временных сообществ и жизней необычных людей. Но они могут практиковаться — и практикуются: бесконечно, да, но также неформально, нерегулярно и непредсказуемо. В этом их интерес и их притягательность. 👍 Читать: https://spectate.ru/egalite-acosta/ Заказать у нас книгу напрямую можно тут: @egalite_book_bot Фаланстер Порядок слов Все Свободны Подписные Odradek

Издательства — это клоака невидимого труда, а те, кто включены в процесс производства, обычно испытывают чувство неловкости, когда говорят о том, что они создают. Надо это исправлять. Главред подловил переводчицу и дизайнерку книги Боба Блэка «Анархия после левизны» Александру Пушную и задал три провокационных вопроса. Предзаказ на книгу по приятной цене продлиться до 27 июля, но у нас есть прекрасные новости из типографии… книга уже готова! Пишите самому дружелюбному книжному боту: @egalite_book_bot

Почему бюрократические проекты несостоятельны на уровне социальной психологии? — отвечает Сеймур Сарасон Клинический психолог Сеймур Б. Сарасон (1919–2010) был одним из основателей психологии сообщества — области, которая сместила фокус социальной психологии с изолированных индивидов на социальную среду, в которой живут люди. Наиболее значительным вкладом Сеймура Сарасона в психологию стало не только основание психологии сообществ как самостоятельной дисциплины, но и введение понятия «чувство сообщества» (sense of community), которое существенно изменило представления психологов о природе человеческого благополучия. Вместо того чтобы исходить из индивидуальной патологии или особенностей личности, Сарасон поставил вопрос о том, почему одни школы, районы и организации способствуют человеческому развитию, тогда как другие оставляют людей в состоянии отчуждения даже при наличии материального благополучия. Опираясь на многолетнюю работу в сфере образования и клинической психологии, он пришел к выводу, что человеку недостаточно социальных услуг или формального членства в тех или иных институтах. Людям необходим переживаемый опыт принадлежности к сети отношений, в которой их признают, им доверяют и где они способны реально влиять на происходящее. В книге The Psychological Sense of Community (1974) Сарасон определил чувство сообщества как восприятие себя частью устойчивого коллектива, члены которого разделяют ответственность друг за друга и за свое общее будущее. Это понятие возникло не как отвлеченный идеал, а как эмпирическое объяснение того, почему многочисленные институциональные реформы вновь и вновь терпят неудачу, несмотря на значительные финансовые вложения и участие квалифицированных специалистов. Без чувства сообщества, утверждал Сарасон, даже технически эффективные институты превращаются в психологически бесплодные структуры. Впоследствии эта идея стала одной из основополагающих для психологии сообществ. Позднее Дэвид Макмиллан и Дэвид Чэвис разработали операциональную модель, позволившую эмпирически измерять чувство сообщества, выделив такие его компоненты, как принадлежность, взаимное влияние, удовлетворение общих потребностей и эмоциональная связь между участниками. Сегодня это понятие активно используется в исследованиях общественного здоровья, городского развития, образования, цифровых сообществ и практик восстановления после катастроф, где оно устойчиво связывается с более высокой психологической устойчивостью, гражданской активностью и субъективным благополучием. Однако, хотя современная наука нередко рассматривает чувство сообщества как измеряемую психологическую переменную, сам Сарасон понимал его, прежде всего, как особое качество общественной жизни, которое невозможно искусственно сконструировать посредством административного управления. Именно этим объясняется обращение Сарасона к анархизму в статье Community Psychology and the Anarchist Insight (1978). Его интересовал не анархизм как политическая доктрина, а как глубокая критика централизованных институтов, претендующих на создание сообщества, но зачастую разрушающих сами социальные отношения, благодаря которым оно существует. Анархизм показался Сарасону особенно ценным потому, что указывал: участие, ответственность и взаимное доверие невозможно делегировать бюрократическим структурам — они возникают лишь в процессе совместной деятельности самих людей. Современные исследователи, прежде всего Ник Малерб, предлагают развить «анархистское прозрение» Сарасона, рассматривая психологию сообществ не как инструмент социального управления, а как практику выявления и укрепления уже существующих форм самоорганизации — сетей взаимопомощи, соседских инициатив и кооперативов. В таком прочтении чувство сообщества оказывается не просто психологическим состоянием, а социальной способностью, возникающей в процессе добровольного сотрудничества и совместного создания горизонтальных форм коллективной жизни.