ЕГОР СЕННИКОВ

«В голубом просторе», Аркадий Рылов, 1918 год

Был такой случай: пришел я из Академии голодный, затопил щепками «буржуйку» и стал варить кашу из последних остатков крупы.Когда каша была готова, я влил в нее, по ошибке, вместо подсолнечного масла керосин. Какой противный запах горячего керосина с пшенной кашей. Я — один — громко расхохотался. Мне даже как-то весело стало от такой шутки. Пошарил я в разных закоулках кухни, надеясь найти что-нибудь съедобное, но ничего не нашел. Пришлось просто выпить чаю без всего. Несносный холод не располагал к работе. Холодные кисти и тюбики с красками неприятно было брать в руки, а тут еще разная домашняя неприятная работа и дежурства у ворот по ночам. Водопровод замерз, уборная тоже, за водой надо было ходить в прачечную через двор, а там ледяная гора перед краном, ноги скользят,приходилось с ведром на четвереньках ползти, а потом нести воду на четвертый этаж. В кухне утром вода замерзала и в ведре и в самоваре. Спасением были «буржуйка» и старый друг самовар. Он согревал меня и утешал своими песенками. На ночь я одевался, как «челюскинец», собравшийся жить на льдине. Двойной комплект белья, фуфайка, на голове шерстяной шлем, на руках рукавицы — такой был мой ночной костюм. Укрывался я двумя одеялами и шубой. Я не терял бодрости, не впадал в уныние. Я знал, что эта разруха временная, что крепкая власть справится с нею, но невозможность работать в холодной мастерской привела меня в отчаяние. Я позвонил одному моему поклоннику, собирателю картин, и сказал: «Достаньте мне дров, получите картину». На другой же день у меня была сажень дров. От голода лицо мое начало отекать, колени выступали, как у индуса.

Первая экранизация рассказа Солженицына «Один день Ивана Денисовича» появилась через 8 лет после публикации. Участник издания «Кенотаф» Егор Сенников посмотрел картину, поставленную финским режиссером в Норвегии с английскими актерами, и рассказывает о том, как на экране зажил герой Солженицына. «Публика должна получать не то, что она хочет, а то, что ей должно получить». Кажется, что под такой максимой вполне мог бы подписаться сам Солженицын, но она принадлежит не ему, а режиссеру Каспару Вреде, автору первой (и лучшей) экранизации «Одного дня Ивана Денисовича». Давайте будем считать ее вообще единственной — постыдный фильм Глеба Панфилова лучше забыть. Норвежский город Рёрос — туристический центр; это шахтерский город, специально выстроенный для добычи меди. В Рёрусе сохранился деревянный исторический центр — и по сей день здесь живут в деревянных зданиях XVII и XVIII веков. Тут, в январе 1970 года, проза Солженицына была впервые перенесена на экран. Каспар Вреде в свое время сражался против русских: финский швед, он прошел советско-финскую войну 1941–1944 годов и Лапландскую, когда Финляндия, переменив сторону, атаковала немногочисленные немецкие силы, находившиеся в стране. «Россия не выходит у меня из головы» — так называется автобиографическое эссе Каспара Вреде, в котором он рассказывает о своих непростых отношениях с Россией. Однажды в детстве, выйдя из дома, он увидел на горизонте ярко красное зарево: алое солнце в угольно-черном небе. «Что это?», — спросил он у матери. «Это горят русские леса», — спокойно ответила она. Так Россия вошла в его жизнь — огнем и дымом. Сперва солдат финской армии, затем — молодой левый интеллектуал, он прожил в размышлениях о России долгие годы, восхищаясь литературой, ставя в Англии русские пьесы, боясь ее — и восхищаясь ею же. Но Россия и жестока — во время войны он понимает это со всей отчетливостью; как и то, что с ней всё равно приходится договариваться, сосуществовать. Даже если не хочешь играть по ее правилам — она может и заставить. Экранизация Солженицына Вреде — одна из форм размышления о России. Вреде очень дотошно подошел к тексту, решив, что самая главная задача для него — остаться максимально близким к оригиналу. Так же скрупулезно он занимался декорациями и костюмами, стремясь добиться максимальной точности — в этом ему помогал бывший гулаговский зек Георгий Трифонов (он, правда, сидел как «блатной» — потому что срок получил за убийство), брат писателя Юрия Трифонова, уехавший в эмиграцию. Вреде углубляется в детали, в подлинную суть произведения. Он делает акцент на телесность: камера постоянно всматривается в лица героев, а их опыт взаимодействия друг с другом прежде всего завязан на тело. У зека в ГУЛАГе и правда почти ничего не остается кроме собственного тела: и потому на теле прячется и «бумажка», и «тряпочка», и весь остальной небогатый скарб узника. Ближе к телу — закон выживания в мире биополитики, осуществленной в отдельном лагере. Это очень спокойный, даже степенный фильм: всё происходит медленно и молчаливо. В этой тишине есть место диалогам, но молчание говорит даже больше, чем слова. Во многом он построен на контрастах: черные ватники в лагерной тьме и белоснежные шубы охранников, белый снег и темень столовой. И потому захватывает дух, когда вдруг над белым снегом открывается глубокое синее небо — оно даёт надежду. На свободу, на счастье и на то, что Бог есть. А когда нам перестаёт слепить глаза, то мы понимаем, что мир вокруг Ивана Денисовича не такой уж и чёрно-белый. В нем полно оттенков серого, разница между которыми может быть неочевидна для кого-то извне, но её легко прочувствовать, когда сам оказываешься в нечеловеческих обстоятельствах. Собственно, это разница отличающая жизнь от смерти, счастье от горя, правда от лжи, человека от придурка. Потому что и фильм Вреде, и рассказ Солженицына — не о смерти, а о жизни. О том как сохранять её в ужасных условиях — и оставаться человеком. #cенников #день_Солженицына #рецензии_на_кенотафе #cенников

На кладбище ветер свищет. Женская фигура склонилась над могилой. К ней тихо приблизилась другая женщина, и шепчет на ухо: ваша повесть прекрасна, вы победили своих конкурентов — Солженицына и Ахматову. Та, которой все это шепчут, отвечает резко: сам подобный разговор кощунственен, а повесть свою она не считает художественным произведением. Это начало лето 1963 года; странная кладбищенская встреча Лидии Чуковской (речь шла о ее повести «Софья Петровна») со вдовой художника Дубинского на могиле редактора Тамары Габбе. Подобный шепоток с самого начала сопровождал выход в печать «Одного дня Ивана Денисовича». Недруги говорили, что, дескать, есть, конечно, у повести свои достоинства, но недостатков ведь ещё больше! Не все сказал автор, не обличил толком Сталина (как известно, единственное прямое упоминание генсека Солженицын добавил под давлением цензуры), не сказал того, этого, пятого, десятого… Эх, если бы напечатали не его, а кого-нибудь другого. Да вот, хоть бы и вас, Лидия Корнеевна! И вашу «Софью Петровну». Глупость этих предложений даже не в том, что сама Лидия Чуковская никогда не считала Солженицына конкурентом (а видела его литературным великаном, талантом). Просто с публикацией «Ивана Денисовича» в русской литературе было положено правильное начало для разговора о репрессиях и свободе. Шаг влево-шаг вправо — считай, что все если бы не пропало, то на долгие бы годы пошло в другую сторону. А тут повезло. У солженицынской публикации были свои предшественники — да хоть бы и рассказ Яшина «Рычаги», опубликованный в «Литературной Москве». Но не сложилось правильных обстоятельств. Легко ведь представить, что вместо Солженицына опубликовали бы исповедь какого-то старого коммуниста, пережившего репрессии и лагерь. Или рассказ старого чекиста, ученика Дзержинского, льющего слезы о подлинных большевиках, уничтоженных «бандой Ягоды-Ежова». Или опубликовали бы что-то сугубо интеллигентское — не такое блестящее, тонкое и страшное как «Софья Петровна» Чуковской, а более озлобленное и укореннное в своих интеллигентских размышлениях. В конце концов, представим, что страшные рассказы Шаламова опубликовали бы раньше — вместо его же стихов. И такой первый мощный ход навсегда бы задал правила дискуссии и разговора — совсем в другой интонации, чем в той, что народилась после «Ивана Денисовича». Так вообще бывает часто — первый удачный ход определяет если не всё, то очень многое. Русская литература началась не с Пушкина, но именно он оказался первым по-настоящему большим русским писателем и обозначенные им направления и ходы протаривают и столетия спустя. А вот Чаадаев имел шансы стать первым русским философом, но публичная дискуссия вокруг его писем была насильно прервана — и вот русская философия так и застряла на этом первом повороте: что такое Россия, Европа она или Азия? «Мы» Замятина не были первой антиутопией, но именно в этом произведении сложился стандарт жанра, многократно потом воспроизводимый — тоталитарный режим, сумевший подчинить себе технологии и эмоции, обрушивающийся на желающего свободы и любви индивида; от Хаксли до «Горгорода»*, несть числа этим сюжетам. С «Иваном Денисовичем» был совершен такой же идеальный первый ход. Не злобой и не истерикой был он пропитан, а глубоким размышлением. И место, и герой, и его взгляд на лагерь (и на жизнь — как одну большую зону), и интонация — не надрывная, не истерическая, и даже не исповедальная. В центре всего человек, его страдания и переживания — и поднимаясь всё выше, воспаряя над этим заснеженным лагерем, мы видим, что речь идёт не об одном з/к Щ-854, и даже не о Сталине, а о жизни человеческой в обществе — где всегда найдется место и лагерным придуркам, и доходягам, и сукам, и добрым людям. И то, как спокойно все это описывается, больше всего и ошеломляет — а не только страшная лагерная вселенная, умещённая Солженицыным на сотне страниц текста. Вместо истории личной беды нам подарили целый мир. Идёт снег, режет лицо ветер, но мы все идём по следам Ивана Денисовича. И идти от этого нам чуть-чуть легче. #сенников #день_солженицына * — Окси — иноагент

Всё просто и предсказуемо. В сегодняшнем выпуске рубрики «Судим по обложке» оцениваем инотранные издания «Одного дня Ивана Денисовича». Если вы не согласны с нашим мнением или написанием фамилии Сонтаг, пишите в @thecenotaphbot. #обложки_кенотафа #день_солженицына

Сегодня — третий день Солженицына в издании «Кенотаф». Два года назад мы решили его отметить, чтобы напомнить, почему для всех нас сейчас важен Солженицын и его книги. Год назад мы разбирали взаимоотношения писателя и его критиков. В этом году — мы сосредоточимся на одном его произведении, на его литературном дебюте — рассказе «Один день Ивана Денисовича». Авторы издания «Кенотаф» не раз сталкивались с таким мнением, что дескать у Солженицына всё плохо: и политические взгляды, и авторский стиль, и правды в его книгах нет, но хотя ладно «Иван Денисович» — неплохая вещь. Почему же именно этот рассказ или повесть в отличие от «Архипелага ГУЛАГ», «Красного колеса» и тем более публицистики — самое признание произведение Солженицына? Что в нём такого превращающего его в бесспорную часть национального канона? Почему «Одного дня» да «Матрёнинного двора» хватило, чтобы Солженицыну вручить Нобелевскую премию по литературе? Конечно, легко на эти вопросы ответить, сославшись на исторический контекст — впервые по-настоящему громко и практически бесцензурно изнутри России заговорили о большевистском государственном терроре именно в ноябрьском выпуске «Нового мира» 1962 года. И всё-таки здесь сливается множество потоков — вот всем из них мы и попытаемся дать имена. Что вневременное есть в «Одном дне», что делает рассказ актуальным для всех людей? — про это напишет Сергей Простаков. Егор Сенников разберёт, почему нам повезло, что настоящая рефлексия истории ГУЛАГа и сталинского террора в нашей культуре началась именно с этого рассказа. А как его читали рядовые современники? А что об «Одном дне» думали и думают важнейшие фигуры русской культуры? Какой получилась норвежская экранизация рассказа 1970 года? И в конце концов — перед нами рассказ или повесть? И, конечно, мы не забудем обсудить обложки. Итак. В пять часов утра, как всегда, пробило подъём – молотком об рельс у штабного барака… #день_солженицына Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

О Петрограде времен военного коммунизма — голод, холод, импотенция

Чем мы топили? Немногие из уцелевшей буржуазии, перешедшей на торговлю сахарином и еще чем-то невесомым, топили дровами. Мы же топили всем. Я сжёг свою мебель, скульптурный станок, книжные полки и книги — книги без числа и меры. Если бы у меня были деревянные руки и ноги, я топил бы ими и оказался бы к весне без конечностей. Один друг мой топил только книгами. Жена его сидела у дымной железной печурки и совала, совала в неё журнал за журналом. В других местах горели двери, мебель из чужих квартир. Это был праздник всесожжения. Разбирали и жгли деревянные дома. Большие дома пожирали маленькие. В рядах улиц появились глубокие бреши. Как выбитые зубы, торчали отдельные здания. Ломали слабо и неумело, забывали валить трубы, били стёкла, разбирали одну стенку вместо того, чтобы раскручивать дом звено за звеном, как катушку. Появились искусственные развалины. Город медленно превращался в гравюру Пиранези. А мороз впивался в стены домов, промораживал их до обоев. Люди спали в пальто и чуть ли не в калошах. Все собрались на кухни; в оставленных комнатах развелись сталактиты. Люди жались друг к другу, и в опустевшем городе было тесно, как в коробке с игрушками. Священники в храмах совершали литургию в перчатках и ризах на шубах. Больные школьники — все мерзли. Полярный круг стал реальностью и проходил где-то около Невского. И тогда открылись могилы старых домов: на Невском сняли и сожгли леса на перестраиваемых зданиях, и они вновь появились — старыми, мёртвыми стенами. Строящимся домам отказали в рождении: у них тоже сняли леса. Да, я ещё забыл сказать, что у мужчин была почти полная импотенция, а у женщин исчезали месячные.

Виктор Шкловский, «Петербург в блокаде»

Сбор на новую книгу серии schemata — Петр Рябов «Три лекции о Михаиле Бакунине: личность, творчество и наследие» Цель — 200 000 рублей. Собрано — 89 000 рублей Петр Рябов — российский философ, исследователь истории и идей анархизма. Кандидат философских наук, доцент кафедры философии МПГУ им. Ленина. Центральные проблемы исследований — экзистенциальная проблематика в современной культуре и история освободительных социальных движений. Книга содержит отредактированную автором расшифровку лекций о Михаиле Бакунине, в которых Петр Рябов рассказывает о жизненном пути и влиянии идей, примера и образа Бакунина — на современников и потомков, на бунтовщиков и деятелей искусства. В них Бакунин предстает не как хрестоматийная фигура, а как ключевой мыслитель, чья философия была неотделима от практики революционной борьбы. Его радикальная критика государства, религии и капиталистической системы носила бескомпромиссный характер. Идеи, вызывавшие неприятие у современных ему правителей, остаются предметом активного интеллектуального обсуждения и сегодня. Мы хотим, чтобы книга вышла уже в начале следующего года, поэтому сбор продлится до 21 января 2026 года. ☝️ Поддержать проект

Иван Денисович едет на пикник или о параллелях между Зоной и зоной На днях, готовясь к обстоятельной беседе с моим дорогим другом и учителем Сергеем Простаковым, я перечитал, впервые за долгое время, рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Множество разных мыслей меня захлестнуло (некоторые из них скоро можно будет прочитать на страницах издания «Кенотаф» @thecenotaph), но одна засела особо — и хочется ею поделиться отдельно. То, как нам описывает лагерный мир и быт Солженицын, очень напоминает по духу научно-фантастическое произведение, в котором перед нами рисуют незнакомый мир. Мы оказываемся в особом пространстве, где все нормы совершенно искажены, изуродованы и искорежены. Здесь много своего особого сленга; значение слов для местных жителей очевидно, а вот читателю надо еще привыкнуть к придуркам, попкам и фитилям, к тому, что значит «закосить» кашу, узнать чем страшен кондей с выводом, и почему по зоне зэки снуют как птицы вольные. Солженицын знакомит нас с этим миром постепенно, ничего не говоря о том, как это странное место вообще появилось на свет, кто его придумал, отчего в нем такая страшная жизнь. Следуя за Иваном Денисовичем Шуховым по зоне, мы видим разных героев, но быстро учимся делить их на типажи — вот эти опасны, а те, в общем, безобидны, хоть и неприятны; против одних придуманы приемы, других боятся даже надзиратели. Вот там меж собой общаются эстонцы, тут латыши и украинцы, здесь баптист, а там бывший морской офицер. Какие-то вещи здесь приемлемы (косануть день работы, отлежавшись в санчасти), а до других лучше не опускаться (вылизывать миски за другими зэками). Правила этой зоны нигде не оглашены, но будто выжжены у всех на подкорке, кого занесло в эти мрачные края. И чем дальше я читал, тем больше размышлял о том, что мне это напоминает даже не фантастику в целом, а конкретный «Пикник на обочине» братьев Стругацких. Судите сами: дело не только в Зоне (которая у Стругацких тоже явление, в общем-то, необъясненное), но и в том, как этот мир познаем — вслед за главным героем начинаем потихоньку понимать больше про гайки, пустышки и комариные плеши, про предзонник, хабар и «жгучий пух». Правила поведения в Зоне тоже прописаны кровью — и лучше их не нарушать, иначе пропадешь. Тут полно разных типажей людей: сталкеры, бандиты, ученые, бизнесмены, военные; некоторых мы знаем только под кличками, других — по имени и фамилии. И со всеми нужно вести себя по-разному. Нельзя не увидеть и сходства протагонистов, которых, как заметил Сергей, даже зовут очень похоже — Шухов и Шухарт. Оба они крепкие обычные мужики (Шухарт помоложе), оба — себе на уме, не назовешь их образцами и идеалами, со своими грехами и, в то же время, с чувством ответственности — за себя или за семью. Оба умеют крутиться, зарабатывать, таить внутри себя важное. Знают и как себя поставить, в тех странных обстоятельствах, что им приходится проживать. И оба же стараются вести себя достойно: находить силу в том, что им удается делать хорошо, не шакалить и не перебарщивать с жестокостью (хотя по этой части у Шухарта и есть проблемы). Не ссучиваются, в общем. В конце рассказа Иван ведет спор с Алешей о Боге и о том, почему нужно в него верить (Александр Исаевич передает привет Федору Михайловичу). Но спор и о том, что такое подлинная свобода, вера и того, о чем нужно мечтать — о доме? о свободе? о спасении души? В своем внутреннем монологе Шухов на этот вопрос ответа не находит. В конце «Пикника на обочине» Шухарт, добравшись до Золотого шара, тоже теряется во внутреннем диалоге — что стоит попросить у Бога? И речь, в общем, тоже в итоге идет о спасении мира — и о спасении души. Пересечений, на самом деле, даже больше — я лишь пробежался по основным. Но теперь не могу отпустить эту мысль — и чем больше думаю, тем больше убеждаюсь в некотором родстве этих произведений. И о том, что Зона и зона — места очень похожие, трансгрессивные и опасные. Все это — модели реальности, в которой мы все живем и сейчас.

Допустим!

Начали стрим! Заходите — https://www.youtube.com/watch?v=UcyUQ_Ubg3E

Через полчаса в 18:00 Мск встречаемся на моем канале на ютубе, где пройдет новый стрим. Он — особенный. Его я провожу вместе со своими друзьями из студии «Поле» @polemedia. Этой осенью «Поле» выпустили новый сезон своего подкаста «Мы включаем телевизор», который, как не трудно догадаться, посвящён телевидению. В этом подкасте я выступил сценаристом; все вместе мы пытались найти ответы на важные вопросы о феномене телевидения. Чем было телевидение для постсоветской России? Почему развлекательные телешоу стали языком, на котором могут говорить друг с другом люди разного возраста и происхождения? Какое место вообще телевизор занимал в нашей повседневности ещё совсем недавно? Мы уходили в разговоры о сериалах про ментов и разговаривали о том, как можно весело сходить на передачу «Давай поженимся». Искали свидетелей видеомоста между СССР и Японией и отправлялись в плавание по волнам воспоминаний о шоу «Самый умный». Но многое, конечно, осталось непроговоренным или неописанным — и в этом разговоре мы попробуем это исправить. Вместе с Сергеем Карповым, генеральным продюсером «Поля», исследователем Дмитрием Безугловым и продюсером сезона Дарьей Санниковой, мы поговорим о развлекательном телевидении и о том, чем оно нас может удивить, порассуждаем о чудесах регионального российского телевидения и поспорим о том, почему телевизор остался с нами навсегда.

И напоминаю — сегодня в 18:00 Мск — стрим о телевидении на моем ютуб-канале! https://t.me/StuffandDocs/5687

В 1973 году мир покинул Брюс Ли и родился Сергей Брин. В этом этюде из цикла «Семидесятые: живые и мертвые», совместного проекта «Правил жизни» и издания «Кенотаф», Егор Сенников и Сергей Простаков обратятся к судьбам этих несвязанных (на первый взгляд) героев, напомнят про очень долгую посмертную жизнь и импульс 1970-х, который позволил появиться в этом мире одной из самых известных IT-компаний мира. https://www.pravilamag.ru/articles/762529-semidesyatye-jivye-i-mertvye-bryus-li-i-sergei-brin/ #кенотаф_фиты

Мы включаем телевизор? Новый стрим — уже в эту субботу Уже в субботу, 6 декабря в 18:00 Мск на моем канале пройдет новый стрим. Он — особенный. Его я провожу вместе со своими друзьями из студии «Поле» @polemedia. Этой осенью «Поле» выпустили новый сезон своего подкаста «Мы включаем телевизор», который, как не трудно догадаться, посвящён телевидению. В этом подкасте я выступил сценаристом; все вместе мы пытались найти ответы на важные вопросы о феномене телевидения. Чем было телевидение для постсоветской России? Почему развлекательные телешоу стали языком, на котором могут говорить друг с другом люди разного возраста и происхождения? Какое место вообще телевизор занимал в нашей повседневности ещё совсем недавно? Мы уходили в разговоры о сериалах про ментов и разговаривали о том, как можно весело сходить на передачу «Давай поженимся». Искали свидетелей видеомоста между СССР и Японией и отправлялись в плавание по волнам воспоминаний о шоу «Самый умный». Но многое, конечно, осталось непроговоренным или неописанным — и в этом разговоре мы попробуем это исправить. Вместе с Сергеем Карповым, генеральным продюсером «Поля», исследователем Дмитрием Безугловым и продюсером сезона Дарьей Санниковой, мы поговорим о развлекательном телевидении и о том, чем оно нас может удивить, порассуждаем о чудесах регионального российского телевидения и поспорим о том, почему телевизор остался с нами навсегда. И, конечно, ответим на вопросы зрителей стрима! И подписывайтесь на канал — хочется покорить следующий рубеж в 500 подписчиков.

Немцы в оккупированной Гатчине, 1942-1943 годы.

И о важном деле В петербургском «Порядке слов» @so_slowly второй год выходит «Календарь» замечательного художника Анатолия Заславского. В течение всего года Заславский приглашал художников и художниц Петербурга и просил каждого представить одну работу, о которой можно говорить долго, внимательно и без спешки. Так возникло собрание из двенадцати встреч, каждая из которых стала и маленькой экспозицией, и, одновременно, разговором о том, как рождается изображение, как работает память, из каких слагаемых собирается художественная интонация. И все это теперь собрано вместе — в одном календаре. Анатолий Заславский — живописец, для которого Петербург всегда был не просто пространством, а особым способом видеть и говорить. Он развивал свой художественный язык на базе ленинградской школы. Он рос, изучая её внимательное отношение к цвету, к графике, из умения искать смысл в обычных предметах и городских ритмах. В его работах нет громких жестов, но есть неизменная интонация внутренней спокойствия. Даже можно сказать покоя — когда тишина ценится даже больше, чем слова. На каждой странице календаря размещена одна работа и комментарий Анатолия Савельевича. Получилась вещь очень петербургская по духу: сосредоточенная, камерная, полная тихих смыслов, которые раскрываются постепенно. В календарь вошли Глюкля, Павлов, Туличева, Борков, Шарапов, Ершов, Иконникова, Флегонтов, Руднев, Паршиков и другие важные авторы. Из двенадцати встреч-экспозиций и получился настенный календарь, где каждая страница — одна из работ + комментарий Анатолия Заславского. Сейчас можно оформить предзаказ на календарь со скидкой 20%!

Падение с Олимпа и Гаагское правосудие

Это тела Яна и Корнелиса де Витта, написанные с натуры известным художником, поскольку в одиннадцать часов вечера они всё ещё висели. Корнелис — без парика. У Яна де Витта есть собственные волосы. Это единственная картина с натуры, написанная 20 августа 1672 года, и поэтому она стоит больших денег

Эту надпись можно прочитать на этикетке на обороте картины «Трупы братьев-Де Витт», хранящейся в Рейксмузеуме. Традиционно она приписывается художнику Яну де Бану, хотя однозначно вопрос об авторстве не решен. На картине изображены изуродованные тела двух политиков, которые слишком поверили в свою счастливую звезду. В середине XVII века братья де Витт были важнейшими фигурами в Соединенных провинциях. Тогда в Нидерландах шло противостояние двух политических лагерей — республиканцев и оранжистов. Республиканцы, опиравшиеся на старые патрицианские семьи, верхушку купечества, финансовую буржуазию и горожан, ратовали за сохранение республиканского строя. Оранжисты, поддерживаемые, прежде всего, дворянами, армией и частью низов, были сильны в сельской местности; они отстаивали замену республики монархией и возвращение принцев Оранских. Впрочем, разделение не было жестким. Обычно во главе республик стоял штатхальтер (и традиционно им был принц Оранский), городами и провинциями управляла местная элита, а ключевой провинцией, — Голландией, — руководил великий пенсионарий Голландии. В 1650 году республиканцы, после смерти штатхальтера, смогли по сути изменить государственную систему, отказаться от выборов нового штатхальтера — и-де-факто главой республик стал как раз Пенсионарий. А им и был Ян де Витт. Ян де Витт занимал пост Великого пенсионария провинции Голландия почти 20 лет (1653–1672), а его старший брат Корнелий был его ближайшим соратником, помогавшим как в тактике, так и в стратегии. Ян де Витт стал не просто администратором, а архитектором политико-экономической модели — «Истинная свобода»: республика без монарха, опора на торговлю и ставка на флот. Успехов у де Виттов было немало: Ост-Индская компания приносила огромные прибыли, половина европейского судоходства контролировалась голландцами, страна успешно балансировала дипломатически и военно. Но все это в момент было прервано, когда на Голландскую республику в 1672 году одновременно напали две державы — Франция, Англия, — поддержанные силами кёльнского архиепископа и епископа Мюнстера. Голландия не готовилась к сухопутной войне, инвестируя во флот. Французы переходят Рейн и стремительно доходят до Утрехта. Республика оказалась под угрозой полного захвата. Народ впал в истерию, а оранжисты сделали так, что Штаты Голландии отменили Вечный эдикт и назначили Вильгельма III штатгальтером Голландии. В военных поражениях оранжисты обвинили братьев-Де Витт. Вильгельм Оранский способствовал низвержению своих противников — их обвинили в госизмене и арестовали. Затем Яна страшно пытали, но он и под пытками не признавал свою вину. Это было проблемой. В то время вина могла быть доказана только в случае признания подозреваемого. Но решение было найдено. Рано утром в Гааге были расклеены многочисленные памфлеты против де Виттов. Суд огласил приговор: Корнелис де Витт лишался должностей, изгонялся из Голландии и должен был оплатить процесс. Тюремный слуга послал к Ян служанку с сообщением, что брат хочет его видеть; несмотря на подозрения домашних, Ян пешком отправился в тюрьму. Тем временем снаружи вокруг тюрьмы стал собираться всё более агрессивный люд. Власти действовали нерешительно, ключевой офицер кавалерии граф Тийи по настоянию оранжистов был отозван. После того как стражу запугали, а двери начали выбивать кувалдами, тюремщик в панике открыл вход; толпа ворвалась внутрь, выволокла сначала Корнелия — его забили прикладами и изрубили у самой тюрьмы, а затем и Ян, который был окружён, сражён выстрелом в голову и добит ударами ножей; тела обоих изуродовали, повесили вниз головой и подвергли глумлению.

Я вас на суд привёл! Цареубийц! Погибли вы все, А Царь мой спасен! Пропали мы все. В книге Пола Верта «1837 год. Скрытая трансформация России», перевод которой на русский язык вышел только этой осенью, вторая глава посвящена премьере оперы Михаила Глинки «Жизнь за царя» — и тому, как произведение это было принято обществом. Мнения были полярными: кто-то, как Александр Храповицкий замечал, что «Глинка от русского отстал, а к иностранному не пристал, и вышла чепуха». Другие, как Михаил Виельгорский, славили автора, доказавшего, что взяв западный стандарт можно сказать новое, — и русское по духу, - слово: Пой в восторге, русский хор, Вышла новая новинка. Веселися, Русь! наш Глинка — Уж не Глинка, а фарфор! Довольнее прочих должен был быть граф Сергей Уваров, министр народного просвещения. Постановка Глинки не только означала успех русского автора в создании образца национальной оперы, но и была зримым выражением правильности идеи «народности» — той формы «национального», которую Уваров разработал и внедрял. Сюжет оперы был не просто верноподанническим, дело не только в этом. Он явным образом возносил до уровня эпического мифа родовую легенду дома Романовых: о простом русском крестьянине, который жизнью своею пожертвовал ради спасения Михаила Федоровича Романова, молодого основателя будущей династии. Кровь народная пролилась во славу царского дома — и потому у царя всегда будет особая связь с народом; мистическая, подлинная, вечная. Но интересно здесь подумать не о радости Уварова, а о самой фигуре автора. Было время, когда культурный престиж значил очень много. От монарха, а потом и от нации требовалось предъявить некий культурный продукт, который позволит смириться с претензиями монарха или нации на равенство с конкурентами. Университеты, издательства, библиотеки, музеи, картины, оперы — все это становилось не просто достоянием, но и обоснованием права быть наравне с остальными (то, что Уваров называет «идти не позади, а рядом»). Романтизм усложнил эту ситуацию и вывел на передний план фигуру гения — этакого сверхчеловека, который должен быть не просто талантлив и создавать произведения высокого, почти божественного качества, но и своей судьбой воплощать дух нации. Пушкин, истекающий кровью на снегу на Черной речке; Байрон, гибнущий в борьбе за греческую элефтерию; Наполеон, разбивающий врагов и мрачно глядящий на море со своего острова — такая фигура должна быть у каждой нации, а лучше бы и не одна. Это шкала для сравнения себя с другими; это знак того, что нация жива. Романтическая эта идея прожила почти два века, но в наши дни находится в очевидном кризисе. Информационная эпоха и эра неолиберализма сводят к нулю необходимость в гениях, выводя вперед просто профессионала. Который досконально разбирается в технических тонкостях своего дела, может его открыто показать и даже научить. Слово «гений» обесценилось и употребляется либо иронично, либо просто по любому поводу и ничего не значит. Романтический запал выдохся — и если Стив Джобс успел еще напитаться духом романтизма и предстать сумрачным гением в черной водолазке, то уже с Илоном Маском номер не сработал. Стоп-машина. Нет нынче гениев, есть много талантливых и сверхталантливых профессионалов, которые должны быть проштампованы и оценены — не обществом, а ценою на свой продукт. Будет ли ренессанс у гения? Не знаю. Но точно уверен, что высокие образцы труда и творчества — не суть простая сумма профессиональных навыков человека. Рукою водит божественное Провидение, которое и вдыхает жизнь и правду в результаты работы. #цитаты_на_кенотафе #сенников #ремарка_на_полях Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Дэвид Боуи в 1963 году.

И немного о русской Революции В ноябре досмотрел сериал Андрея Кончаловского «Хроники русской революции». Из уважения к мэтру я запретил себе писать на него какие бы то ни было рецензии; скажу только, что иногда хотелось, чтобы материалы сериалы были утеряны и можно было бы сказать, что его никогда не было. Подход к огромной теме не удался; «Хождение по мукам» не получилось. Или получилось, но немного в другом смысле. Но сериал при этом дал возможность зацепиться за большое количество как ошибок, так и вовсе странных идейных и сюжетных построений. По просьбе «Кинопоиска» я собрал 10 таких сюжетов в один материал — мне кажется, что вышло весьма поучительно и образовательно. Здесь как откровенные ляпы, так и идейные решения, которые кажутся крайне сомнительными, но немного раскрывают смысл послания, которое сериал пытался нам передать. Почитайте обязательно! Ну вот например: «В 2008 году журналист и писатель Олег Стрижак (брат известной петербургской тележурналистки Ники Стрижак) в своем „Живом журнале“ опубликовал серию постов под общим названием „И приснился мне сон, что октябрьский переворот делали русские генералы“. В этих записях Олег Стрижак поделился своей конспирологической теорией об истинной сути захвата власти большевиками. В целом его позиция сводится к тому, что октябрьский переворот не был делом Красной гвардии и большевиков как таковых: ключевую организационную роль сыграли профессиональные военные, штабные офицеры армии и особенно флота, а реальным центром операции была связка Сталин — Дзержинский — Урицкий, работавшая втайне от большевистского военно-революционного комитета. По версии Стрижака, Петроград брали малые группы профессионально обученных военных, занимавшие узлы связи, вокзалы; петроградский гарнизон удерживали в казармах, а для устрашения подвели силы Балтийского флота. А значит, считал Стрижак, в деле был замешан Генштаб: такие вещи может сделать только грамотная машина, а не стихийные отряды. Офицеры Генштаба (ключевая роль Стрижаком отводится именно Маниковскому) были настроены патриотично, стремились к созданию сильной власти, мечтали о национализации промышленности, и большевики реализовывали их программу. Эта конспирологическая теория получила определенную популярность, но, конечно, ни в коей мере не является ни фундированной, ни доказанной. Сам Маниковский был одной из важных фигур в Генштабе, он отвечал за снабжение и администрирование (при царском и Временном правительствах; затем он, как и множество военспецов, работал на советскую власть). Но закулисным режиссером Октября он не являлся. Отдельные представители военной элиты (например, военный министр Временного правительства Верховский, генерал-квартирмейстер Н. М. Потапов и ряд других) накануне Октября локально содействовали большевикам по прагматическим, личным или политическим мотивам, но о целостном заговоре говорить не приходится. И уж тем более о координации переворота Сталиным и офицерами Генштаба. Да и сам Сталин в 1917 году совершенно не выделяется как „национально ориентированная“ фигура. В начале он придерживался осторожной позиции (считая важным поддержку Временного правительства); позже признает ее ошибочной. После возвращения Ленина он стремительно переходит на радикальную ленинскую платформу. Никакой собственной альтернативной стратегии в 1917 году Сталин не предлагает, а действует как аккуратный администратор, умелый исполнитель ленинской воли и в какой-то степени его связной с разными фракциями внутри большевиков. А позиция Дзержинского в 1917 году была с самого начала строго проленинской, во всех ключевых вопросах он поддерживал вождя».