Stray observations

Продолжим картезианские недели в Misc: судя по всему, имя Рика Декарда из Blade Runner — сознательная отсылка к Рене Декарту. Что, собственно, makes perfect sense в контексте произведения.

Последователи Декарта — так себе были ребята. Вот, например, история о Николасе Мальбранше:

This argument moves from the fact that he can doubt the existence of the material world, but cannot doubt the existence of himself as a thinking thing, to the conclusion that his thoughts belong to a nonspatial substance that is distinct from matter. The argument is fallacious. It relies on conceivability based in ignorance. Descartes has not included anything in the argument to ward off the possibility that he, as a thinking thing, is in fact a complex material system. He has merely relied on the fact that he can doubt the existence of matter to conclude that matter is distinct from mind. This argument is clearly inconclusive. From the fact that the Joker cannot, at a certain moment, doubt the existence of Batman (because he is with him), but he can doubt the existence of Bruce Wayne (who might, for all the Joker knows, have been killed by the Joker's henchmen), it does not follow that Bruce Wayne is not Batman. In fact, he is Batman. The Joker is merely ignorant of that fact.

Хорошая критика декартовского дуализма через пример с Бэтменом и Брюсом Уэйном в Стэнфордской философской энциклопедии:

Благодаря рассылке The Awl узнал о давнем тексте Джорджа Сондерса — манифесте организации People Reluctant To Kill for an Abstraction: http://www.slate.com/articles/news_and_politics/low_concept/2004/08/manifesto.html.

Смотрим с Наташей все сезоны Friends (ну, она пересматривает, я смотрю в первый раз). How I Met Your Mother, который я знаю хорошо, конечно, во многом прямой наследник Friends, но вот системы главных персонажей всё-таки сильно разные, да и генеалогию отдельных героев HIMYM не всегда можно возвести к протагонистам Friends. Интересно, что особенно это касается женских персонажей — Лили и Робин совсем не похожи на Монику, Рэйчел и Фиби (разве что вот Лили и Фиби, наверное, роднит упоротость). У мужских персонажей двух ситкомов всё-таки больше общего: Росс и Тед — нёрды, романтики и много пользуются гелем для волос, хотя Тед не такой параноидальный, инфантильный и нарциссичный, как Росс; Барни — это сплав Джоуи и Чендлера: от первого он взял любвеобильность и успех у женщин, а у второго непонятную высокооплачиваемую должность, развитый вербальный интеллект, чувство юмора и даже некоторые ужимки. (Забавно, что в The One With Rachel's New Dress (S04E18) Чендлер «решает», что у него стрёмное имя, и «выбирает» новое: один из вариантов, которые он рассматривает, — «Барни».) Но и тут соответствия всё-таки не прямые: Маршалл не похож ни на кого из Friends (разве что — с натяжкой — он такой же однолюб, как Росс), а в HIMYM не осталось тупого персонажа, похожего на Джоуи. В общем, наверняка на этот счёт есть свидетельства создателей HIMYM и подробные компаративные исследования, если доберутся руки до них, напишу.

Вот хорошее исследование, как раз в продолжение предыдущего поста. Ученые из Флориды исследовали связь между тем, какие сайты читают студенты курса MBA, и сложностью их письменной речи. Результаты оказались немного предсказуемыми: студенты, читающие интернет-источники типа Reddit, Buzzfeed, Tumblr или Huffington Post, излагают свои мысли гораздо более простым и бедным слогом, чем те, кто читает академические журналы, художественную литературу и такую периодику, как The Economist, The Wall Street Journal и The New Yorker. Это не причинно-следственная связь, просто корреляция. Чтение качественных текстов улучшает речь, но верно и то, что люди с более высокими интеллектуальными и речевыми навыками читают больше серьезных медиа, и меньше - развлекательных (этого в исследовании нет, это мне так кажется). Подробнее: https://www.bostonglobe.com/lifestyle/2016/05/30/want-write-better-read-more/pxGs6c2hhhJpfdcVWbbz1H/story.html по-русски: http://apparat.cc/news/how-reading-affects-writing/ via @apparatmag Кстати, не так давно жаловался на это же - чтение плохих текстов в лентах соцсетей ухудшает письмо. Не буду повторяться, тут всё неплохо сформулировал: https://www.facebook.com/andriy.brodetsky/posts/916904131712469

Последнее время я занят только работой, но вот есть штука, сделанная по работе, которой нестыдно поделиться и здесь. И вполне уместно: сегодня же 16 июня. https://thequestion.ru/questions/124012/kakie-mesta-v-dubline-opisannye-v-ulisse-dzhoisa-mozhno-posmotret-v-nashi-dni#

И другие детские книги, но только для взрослых — в The New Yorker: http://www.newyorker.com/magazine/2016/06/06/books-just-for-grownups.

Вспомнил смешной фрагмент из интервью Александра Иванова (Ад Маргинем) про зомби и русскую литературу. Вообще мне кажется важной задачей для нашей культуры сформировать какое-то человеческое отношение к русской классике и модернизму, потому что из первой зомби уже наделали, а из Хармса и Мандельштама, кажется, делают зомби прямо сейчас, у нас на глазах (хорошо хоть Брюсов, Сологуб и т.п. сегодня просто нафиг никому не нужны и все, можно их просто читать, трупами от них не пахнет, но зато их наследие очень слабо исследуется). "Русская литература – необычная литература. Она все время совершает какой-то странный эксперимент, с ней все время связано ожидание какого-то пусть травматичного, но чуда. И это не очень комфортный опыт для западного читателя. Есть реакция, например, Лоуренса, автора «Любовника леди Чаттерлей», на появление переводов эссеистики Розанова, когда Лоуренс пишет: сколько уже можно читать этих русских? Сколько можно этой грязи, этого самокопания? Этого чудовищного психологического напора? Хочется уже нормального повествования, без истерик в духе Достоевского. Так вот я думаю, что русская литература более или менее сегодня «нормальная». Но «идеология» русской литературы остается однозначно морализаторской, эта идеология окончательно сформировывалась в советское время в виде некоей максимы: «русская литература должна учить нас чему-то». Празднование гибели Пушкина в 1937-м, превращение Маяковского в главного советского поэта – все это очень мощные идеологические процедуры, которые сделали русскую классику совершенно невыносимой для школьников. Фактически ее умертвили. И вот с этим уже мертвым, нагримированным телом русской литературы сегодня зачастую и приходится иметь дело молодым писателям. Они по инерции начинают говорить на этом языке зомби. Не на языке Толстого, Чехова и Достоевского, а на языке зомби, оживших великих мертвецов, языке, который, конечно, никуда не годится. Они начинают себя позиционировать как соль земли, в качестве инженеров человеческих душ. Это очень советская и очень инерционная стратегия писательского поведения, которая сейчас проявляется в ритуализированном интересе власти к литературе. Пример – встреча Путина с литературной общественностью. Он видит, что есть не очень адекватные институции, не только люди, но и целые литературные институции, которые говорят: мы гибнем, русская литература гибнет. А у менеджера-то ничего никогда не гибнет вообще, и главный менеджер Путин тут же реагирует: может быть, дать вам денег? «Да, да, дай нам денег, тогда мы выживем!» – хором отвечают ему зомби. Но зомби не нужны деньги, они нужны режиссеру блокбастеров (типа Константина Эрнста), который потом снимет фильм или поставит лазерное шоу о зомби. Этот момент связан с очень высоким распространением зомби-риторики, риторики смерти и странной жизни в мертвом состоянии. Это настоящий зомби-дискурс: умер, но потом как-то вроде бы ожил, начал двигаться и при этом жаловаться на то, что умер, и требовать денег, чтобы в этом постмортальном существовании как-то еще прожить, еще немного протянуть."

Небольшое интервью с Джулианом Барнсом на Lit Hub, которое заявлено как материал о том, как писатель редактирует текст, но на самом деле получился хороший разговор о новом романе про Шостаковича, искусстве в тоталитарном государстве, понимании времени и стиле — о том, что эпоху нужно передавать не через описание реалий, а через язык. Например, в книге о Флобере Барнс писал некоторые фразы так, чтобы казалось, что они переведены с французского; в книге о Конан Дойле язык был слегка викторианским; про Шостаковича, соответственно, Барнс писал с учётом грамматики и идиоматики русского (он, кстати, 4 года учил язык в школе и университете). JF: Style is a carrier for everything in a way? JB: Well, I think in a novel which is sort of historical and biographical, as well as fictional, it’s my view—my view because it fits not just my aesthetic but also my interest—that you evoke the spirit best through the style, through the use of phrases, the oddities of phrases, which read at times a little bit like a translation. The noise was loud enough to knock out windowpanes is a sort of translation from the Russian, leaving it awkward. We’d say blow out windows, something like that, but “knock out windowpanes.” That for me gives the reader a sense of time and place and difference. I guess I’m also not terribly interested in “he walked down such and such street, and turned left, and there opposite him he saw the famous old confectionery shop or whatever.” I don’t do that way of creating the time and place and atmosphere. I think it’s much better done through the prose. Только вот почему-то Барнс считает, что англичане скажут «four-handed duets», тогда как мы скажем «playing four handed piano» — «играть на четырёхруком фортепиано». Это странно: если уж калькировать «играть в четыре руки», то получится скорее «playing [smth] four-handedly». http://lithub.com/how-the-writer-edits-julian-barnes/

У двух уже не действующих комедийных дуэтов — новости. Одна охреннено крутая, другая — просто забавная и добрая. Охрененно крутую я рассказал в паблике во «ВКонтакте» (там про Фрая и Лори!), просто забавную и добрую расскажу тут. Мэттью Бейнтон и Джеймс Корден, сыгравшие главные роли в отличном сериале The Wrong Mans, устроили небольшой реюнион, чтобы люди больше узнали о синдроме Вильямса — редком генетическом нарушении, которое диагностировано у племянника Бейнтона. Актёр написал и поставил короткий ролик, в котором сыграл главную роль и сумел одновременно и высмеять механизмы принятия решений о запуске raising awareness campaigns в современных медиа, и, собственно, справиться с задачей по raising awareness о синдроме Вильямса. В общем, ролик реально короткий и остроумный, посмотрите сами. https://www.youtube.com/watch?v=iky9lmzqU8E

Обложка нового номера The New Yorker: