sororitas

мы начнём признавать, что культура отмены не работает в отношении угнетателей и тем самым создала систему недостижимой морали, из‑за которой люди застывают в бездействии и живут в страхе — вместо того чтобы становиться чуткими и продуктивными членами общества. а те, кто находится под самым пристальным вниманием из‑за требований моральной безупречности, чаще всего и есть жертвы так называемых действий, за которые можно [нужно] отменить.

неудивительно, что для него занятие проституцией — это мерзость, а не то, что проституция — это так-то то, что опасно для здоровья (физического и психологического) и жизни. буквально: в проституции мужчины-насильники губят проституированных женщин. и что вообще значит «не занимался бы, потому что это мерзко»? этим занимаются уж точно не потому, что кому-то из женщин не мерзко. это вопрос о выживании и принуждении.

амазонки кавказа: мифы и реальность, марет цароева, 2007 г.

Наверное мужчин задел, а если бы только женщин, им бы пофиг было

❗️Прокуратура проверит депутата Госдумы, назвавшего незамужних женщин неполноценными людьми 4 августа депутат Госдумы от Курганской области Александр Ильтяков в ток-шоу, посвященном проблемам демографии, назвал женщин неполноценными, а мужчин – инвалидами. Речь шла о тех, кто не состоит в браке. Заявление на курганского парламентария подала экс-следовательница СКР Екатерина Герлах. Ведомство уже зарегистрировало обращение:

«Ильтякова хватило на 2 года после моего предыдущего обращения, чтобы прилично высказываться о россиянах. И снова парламентарий назвал нас неполноценными. На этот раз по критерию состояния в браке. Да еще и употребил слово «инвалид» в качестве характеристики неполноценности, что уже вовсе не допустимо»

– рассказала она. Депутат высказался так в ток-шоу, посвященном проблемам демографии:

«А посему женщина не может быть полноценным человеком, потому что у нее нет самого состояния тела. Мужчина не может быть полноценным человеком – он инвалид. Он никогда не сможет жить без жены. И только когда они соединяются вместе, возникает теплое чувство интимных отношений»

– сказал он. В 2024-м Ильтяков призывал россиянок рожать, «пока работает рожалка», а тех, кто не торопится заводить детей, он назвал чучелами. После этого Герлах подала жалобу на Ильтякова, но следствие не открыло дело. Сам депутат тогда объяснил критику его слов кознями дьявола.

«У каждого свое мнение. Поэтому, если человек считает себя оскорбленным и если человек считает, что это в ее адрес прозвучало, и то, что она сама соучастница, например, убийства, – как говорится, братцы, на воре и шапка горит»           

– заявил депутат. #рфс_новости

мы дуем в трубы и славим «великих» мужчин. но сколько великих женщин-поэтесс, изобретательниц и мыслительниц жили и умерли в полной неизвестности, сгорев в рутине стирки, готовки и бесконечных родов, не имея даже угла, чтобы записать свои мысли. – вирджиния вулф — «своя комната» (a room of one's own).

общество требует от женщины родить не потому, что оно заботится о детях. оно требует этого потому, что женщина с ребёнком становится предсказуемой, привязанной к дому, уставшей и управляемой. свободная, бездетная женщина, распоряжающаяся всем своим временем и деньгами — это угроза для патриархального порядка. – motherhood, sheila heti.

я верила в равенство. но когда у нас появились дети, оказалось, что равенство — это роскошь, которую общество быстро забирает у женщины. вся тяжесть быта и эмоциональной заботы тихо опустилась на мои плечи, пока муж продолжал строить карьеру. когда я воспротивилась этому, мой брак рухнул. – рейчел каск, «последствия. о браке и расставании» (aftermath: on marriage and separation, 2012).

• мы ещё не до конца понимали, что образ матери, сконструированный и политизированный общественной системой, был иллюзией. мир любил эту иллюзию больше, чем саму мать. • моя мать принадлежит к поколению женщин, от которых общество требовало быть невидимым цементом, скрепляющим чужие жизни. они были невероятно умны, талантливы и сильны, но мир не предложил им никакой сцены, кроме кухни и детской. я смотрю на её жизнь и понимаю, что моя борьба за собственное имя и свой рабочий стол — это в том числе и долг перед ней, перед её невысказанными словами. • когда отец делает то, что ему нужно делать в мире, мы считаем это его правом. если мать делает то, что ей нужно делать в мире, нам кажется, что она нас бросила. чудо, что она выживает среди наших противоречивых посланий, написанных самой ядовитой краской общества. этого достаточно, чтобы свести её с ума • снять обои со сказки о семейном доме, где в приоритете были комфорт и счастье мужчин и детей, — значит обнаружить за этим женщину, которую не благодарили, не любили, которой пренебрегали, которая изнемогла. • быть ценимой и уважаемой таким образом, словно это самая обычная вещь в мире, — было новым опытом. • от женщин всегда ждут, что они будут работать в доме в качестве «радиаторов» — излучать непрерывное эмоциональное тепло, обогревать мужа, детей, гостей, сглаживать любые конфликты. но никто не спрашивает, от чего нагревается сам этот радиатор и что происходит, когда внутри женщины замерзает весь её личный мир. • если женщина не отвоюет право рассказывать свою историю своим собственным голосом, за неё это обязательно сделают мужчины. и это будет история о том, как она должна идеально служить их целям. • каждый раз, когда женщина садится за письменный стол, за холст или за научную работу, ей приходится с боем отвоевывать этот час у тысячи мелких бытовых дел, которые общество с пеной у рта считает её «природным предназначением». • когда мы [женщины] уходим из привычных ролей, мир наказывает нас нестабильностью и осуждением. но нет ничего более пугающего, чем комфорт, купленный ценой полного отказа от собственного «я». • общество обожает молодых девушек, потому что их легко сформировать под свои нужды, и оно уважает старых женщин, когда они становятся невидимыми бабушками. но мир панически боится зрелой женщины, которая осознала свою силу, сбросила чужие ожидания и больше ничего не боится. – the cost of living, deborah levy.

это автобиографическая проза: в ней британская писательница дебора леви размышляет о свободе, самостоятельности и о том, какой ценой женщине в современном мире даётся право выстраивать жизнь по своим правилам. книга написана на фоне непростого периода в жизни авторки — после развода и смерти матери она заново создавала для себя и своих дочерей новый дом и новый уклад.

– есть женщины, которые родились ещё до того, как право голоса стало доступно женщинам. – слушайте, нам нужно бороться изо всех сил. прошло всего сто лет с тех пор, как мы не могли развестись, не имели права голоса в вопросах законодательства и были привязаны к мужчинам, словно рабыни [не забываем, что очень значительное количество женщин в мире по настоящее время всё ещё не имеют права развестись, не имеют права голоса в вопросах законодательства и привязаны к мужчинам, словно рабыни]. всё это может вернуться. мы живём как раз в «такие» времена. порнография никогда ещё не была настолько развратной и настолько популярной. это значит, что эмпатия [мужчин] по отношению к женщинам опускается до новой низшей отметки. нам нужно твёрдо отстаивать свои границы. нужно быть непреклонными в своих решениях. – моя мама помнит, когда ей впервые разрешили носить брюки в школу. моя мама помнит, как бабушке наконец разрешили открыть банковский счёт на своё имя. права женщин — всё ещё недавнее завоевание. всем нам стоит об этом помнить. – мне чуть больше двадцати, а изнасилование в браке было законным в нашей стране ещё в год моего рождения. а позже мужчина‑кандидатка, фактически выступавший за возвращение этой нормы, едва не был избран президенткой.

это не обязательно значит, что женщины лучше ведут переговоры: по крайней мере отчасти дело в том, о чём они договариваются. клэр кастильехо, специалистка по управлению и правам в нестабильных государствах, отмечает, что «женщины часто вносят в повестку миростроительства важные вопросы, которые мужские элиты склонны упускать из виду», например, инклюзивность и доступность процессов и институтов, а также значимость местных и неформальных сфер. иными словами, присутствие женщин, как всегда, восполняет пробел в данных — и весьма существенный: недавний количественный анализ данных обнаружил «убедительные доказательства» того, что страны, где женщин отстраняют от власти и считают гражданами второго сорта, с меньшей вероятностью остаются мирными. другими словами, устранение гендерного разрыва в данных действительно выгодно всем. – caroline criado-perez, invisible women, 2019 г.

нет международного закона, который требовал бы учитывать голос женщин при планировании мер после стихийных бедствий — хотя, судя по имеющимся данным, такой закон, возможно, стоило бы ввести. в контексте постконфликтных ситуаций, однако, у нас есть резолюция совета безопасности оон 1325. резолюция сб оон 1325 «настоятельно призывает все стороны увеличить участие женщин и учитывать гендерные аспекты во всех усилиях оон по поддержанию мира и безопасности». эта знаковая резолюция была принята в 2000 году после «десятилетий лоббирования» со стороны активисток за права женщин. но спустя восемнадцать лет прогресс оказался минимальным. для начала, имеющихся данных крайне мало — и это само по себе говорит о том, насколько серьёзно относятся к этой резолюции. а те данные, что всё‑таки есть, едва ли внушают оптимизм. всего две женщины когда‑либо выступали в роли главных переговорщиц, и лишь одна женщина когда‑либо подписывала итоговое мирное соглашение в качестве главной переговорщицы. финансирование реализации политик, связанных с правами женщин в постконфликтных контекстах, остаётся «недостаточным», как и прогресс в выполнении базовых требований — например, включения женщин во все делегации. даже там, где женщин включают в процессы, они остаются в меньшинстве и отстранены от позиций власти. в некоторых областях даже произошёл откат: в 2016 году лишь половина подписанных в том году мирных соглашений содержала положения, учитывающие гендерные аспекты, — для сравнения, в 2015 году таких соглашений было 70%. на мирных переговорах в афганистане в июне 2017 года женщины составляли 6% переговорщиц, 0% посредниц и 0% подписанток. данных, которые объяснили бы внезапный спад между 2016 и 2017 годами, нет, но подсказку даёт высказывание участницы-мужчины неофициального круглого стола по вопросам женщин, мира и безопасности в международном институте мира в нью‑йорке в 2014 году. «оон и другие влиятельные игроки уступают просьбам не допускать женщин к переговорам, — заявил мужчина. — когда местное правительство говорит: «мы не хотим женщин», международное сообщество идёт на компромисс и отвечает: «хорошо». как и в контексте мер после стихийных бедствий, приводимые обоснования разнятся («культурные особенности»; «участие женщин задержит переговоры»; «женщин можно включить после того, как соглашение будет достигнуто»), но все они сводятся к одной и той же формуле, которой женщин «откладывали на потом» веками: «мы займёмся вами после революции». такое обоснование — очевидно, проявление женоненавистничества, симптом мира, в котором считается, что жизни женщин менее важны, чем «человеческие» жизни, где «человек» по умолчанию означает мужчину. но то, с какой лёгкостью международные агентства игнорируют резолюцию 1325, — это не просто женоненавистничество. это недальновидность. присутствие женщин за столом переговоров не только повышает вероятность того, что соглашение будет достигнуто, — оно также повышает шансы на то, что мир сохранится надолго. анализ 182 мирных соглашений, подписанных в период с 1989 по 2011 год, показал, что при участии женщин в мирных процессах вероятность того, что соглашение продержится не менее двух лет, возрастает на 20%, а вероятность того, что оно продержится не менее пятнадцати лет, — на 35%.

данные о влиянии конфликтов (смертность, заболеваемость, принудительное перемещение) на женщин крайне ограничены, а данные с разбивкой по полу встречаются ещё реже. но имеющиеся данные показывают, что женщины непропорционально сильно страдают от вооружённых конфликтов. в современных войнах чаще всего погибают не военнослужащие, а гражданские лица. и хотя и мужчины, и женщины сталкиваются с одинаковыми угрозами — травмами, принудительным перемещением, увечьями и смертью, — женщины дополнительно сталкиваются со специфическими для них формами несправедливости. с началом конфликта растёт уровень [мужского] домашнего насилия в отношении женщин. фактически оно распространено шире, чем [мужское] сексуализированное насилие, связанное непосредственно с конфликтом. для понимания масштаба: по оценкам, в ходе трёхмесячного конфликта в боснии были изнасилованы [мужчинами] около 60 000 женщин, а за сто дней геноцида в руанде — до 250 000. агентства оон оценивают, что во время гражданской войны в сьерра‑леоне (1991–2002) были изнасилованы [мужчинами] более 60 000 женщин; в либерии (1989–2003) — более 40 000; а в демократической республике конго с 1998 года — не менее 200 000. из‑за пробелов в данных (среди прочего, зачастую женщинам просто не к кому обратиться с заявлением) реальные цифры во всех этих конфликтах, скорее всего, были намного выше. при распаде социального порядка после войны женщины страдают сильнее мужчин. уровень изнасилований [женщин мужчинами] и [мужского] домашнего насилия остаётся крайне высоким в так называемых постконфликтных условиях, «поскольку демобилизованные бойцы, привыкшие применять силу, сталкиваются с изменившимися гендерными ролями дома либо с фрустрацией из‑за безработицы». до геноцида 1994 года в руанде средний возраст вступления девушки в брак составлял от двадцати до двадцати пяти лет; в лагерях беженок во время и после геноцида средний возраст вступления в брак снизился до пятнадцати лет. женщины также чаще мужчин умирают от косвенных последствий войны. более половины случаев материнской смертности в мире приходится на затронутые конфликтами и нестабильные государства, а десять стран с самыми худшими показателями по материнской смертности — это страны, находящиеся в состоянии конфликта или в постконфликтной ситуации. в этих странах уровень материнской смертности в среднем в 2,5 раза выше, и отчасти это связано с тем, что в рамках помощи в постконфликтных и чрезвычайных ситуациях слишком часто не учитывают особые потребности женщин в области здравоохранения. – caroline criado-perez, invisible women, 2019 г.

в статье 2016 года также отмечалось, что в ходе недавних эпидемий эболы и зика международные рекомендации в области здравоохранения «не учитывали ограниченные возможности женщин по защите от инфекции». в обоих случаях рекомендации основывались на (неверном) предположении, что у женщин есть экономические, социальные или регуляторные возможности «реализовать автономию, заложенную в международных рекомендациях». в результате уже существующее гендерное неравенство «ещё больше усугублялось» этими международными рекомендациями. – caroline criado-perez, invisible women, 2019 г.

зоны после конфликтов и стихийных бедствий особенно уязвимы к распространению инфекционных заболеваний — и во время пандемий женщины умирают в большем количестве, чем мужчины. возьмём сьерра‑леоне — страну, оказавшуюся в центре вспышки эболы в 2014 году и имеющую самый высокий в мире уровень материнской смертности: 1 360 матерей умирают на каждые 100 000 живорождений (для сравнения: средний показатель по оэср — 14 на 100 000), а риск смерти, связанной с родами, в течение жизни составляет одну из семнадцати матерей. правительство опубликовало данные, согласно которым в сьерра‑леоне каждый месяц умирает не менее 240 беременных женщин. добавим к этому эболу — и у женщин внезапно появляется сразу два повода для страха смерти: от родов и от эболы. на деле ситуация была ещё хуже, потому что беременные женщины подвергались повышенному риску заражения эболой из‑за частого контакта с медицинскими службами и работницами: газета the washington post сообщала, что две из трёх крупнейших вспышек эболы «были связаны с передачей вируса в родильных отделениях». тот факт, что эбола уничтожила множество медицинских работниц (среди которых в основном были женщины), ещё сильнее повысил обусловленный гендером риск: по оценке журнала the lancet, в трёх странах, затронутых вирусом, из‑за нехватки персонала ежегодно будет умирать дополнительно 4 022 женщины. нежелание учитывать гендер в усилиях по оказанию помощи отчасти связано с всё ещё распространённым мнением о том, что, поскольку инфекционные заболевания поражают и женщин, и мужчин, лучше сосредоточиться на контроле и лечении, «а решение социальных проблем, существующих в обществе, — например, гендерного неравенства, — оставить на потом, после окончания вспышки». учёные тоже несут здесь свою долю ответственности: недавний анализ 29 миллионов статей в более чем 15 000 рецензируемых изданиях, опубликованных во время эпидемий зика и эболы, показал, что менее 1% из них исследовали гендерные последствия вспышек. но, как отмечается в докладе воз, убеждённость в том, что гендер не имеет значения, — опасная позиция: она может мешать профилактическим и сдерживающим мерам, а также не позволяет учитывать важные сведения о том, как болезни распространяются незаметно. игнорирование гендерного фактора во время вспышек вируса h1n1 (свиного гриппа) в 2009 году привело к тому, что «государственные чиновницы чаще взаимодействовали с мужчинами, поскольку тех считали владелицами ферм, хотя большую часть работы с животными на приусадебных хозяйствах зачастую выполняли женщины». во время вспышки эболы в сьерра‑леоне в 2014 году «первоначальные планы карантина предусматривали снабжение женщин продовольствием, но не учитывали потребности в воде и топливе». в сьерра‑леоне и других развивающихся странах добыча топлива и воды — это обязанность женщин (а топливо и вода, разумеется, жизненно необходимы), поэтому, пока планы не скорректировали, «женщины продолжали выходить из домов, чтобы собирать дрова, — и это повышало риск распространения инфекции». обязанности женщин по уходу за другими несут в пандемиях ещё более смертоносные последствия. женщины выполняют большую часть ухода за больными на дому. они также составляют большинство «традиционных акушерок, медсестёр, уборщиц и работниц прачечных в больницах, где существует риск заражения», особенно с учётом того, что такие работницы «не получают такой же поддержки и защиты, как врачини, среди которых преобладают мужчины». женщины также занимаются подготовкой тела к похоронам, а традиционные похоронные обряды приводят к заражению многих из них. в либерии во время эпидемии эболы в 2014 году, по оценкам, женщины составляли 75% умерших от болезни; в сьерра‑леоне, «эпицентре» вспышки, юнисеф оценил, что до 60% погибших были женщинами.

в обоих случаях рекомендации основывались на (неверном) предположении, что у женщин есть экономические, социальные или регуляторные возможности «реализовать автономию, заложенную в международных рекомендациях». в результате уже существующее гендерное неравенство «ещё больше усугублялось» этими международными рекомендациями. – caroline criado-perez, invisible women, 2019 г.

зоны после конфликтов и стихийных бедствий особенно уязвимы к распространению инфекционных заболеваний — и во время пандемий женщины умирают в большем количестве, чем мужчины. возьмём сьерра‑леоне — страну, оказавшуюся в центре вспышки эболы в 2014 году и имеющую самый высокий в мире уровень материнской смертности: 1 360 матерей умирают на каждые 100 000 живорождений (для сравнения: средний показатель по оэср — 14 на 100 000), а риск смерти, связанной с родами, в течение жизни составляет одну из семнадцати матерей. правительство опубликовало данные, согласно которым в сьерра‑леоне каждый месяц умирает не менее 240 беременных женщин. добавим к этому эболу — и у женщин внезапно появляется сразу два повода для страха смерти: от родов и от эболы. на деле ситуация была ещё хуже, потому что беременные женщины подвергались повышенному риску заражения эболой из‑за частого контакта с медицинскими службами и работницами: газета the washington post сообщала, что две из трёх крупнейших вспышек эболы «были связаны с передачей вируса в родильных отделениях». тот факт, что эбола уничтожила множество медицинских работниц (среди которых в основном были женщины), ещё сильнее повысил обусловленный гендером риск: по оценке журнала the lancet, в трёх странах, затронутых вирусом, из‑за нехватки персонала ежегодно будет умирать дополнительно 4 022 женщины. нежелание учитывать гендер в усилиях по оказанию помощи отчасти связано с всё ещё распространённым мнением о том, что, поскольку инфекционные заболевания поражают и женщин, и мужчин, лучше сосредоточиться на контроле и лечении, «а решение социальных проблем, существующих в обществе, — например, гендерного неравенства, — оставить на потом, после окончания вспышки». учёные тоже несут здесь свою долю ответственности: недавний анализ 29 миллионов статей в более чем 15 000 рецензируемых изданиях, опубликованных во время эпидемий зика и эболы, показал, что менее 1% из них исследовали гендерные последствия вспышек. но, как отмечается в докладе воз, убеждённость в том, что гендер не имеет значения, — опасная позиция: она может мешать профилактическим и сдерживающим мерам, а также не позволяет учитывать важные сведения о том, как болезни распространяются незаметно. игнорирование гендерного фактора во время вспышек вируса h1n1 (свиного гриппа) в 2009 году привело к тому, что «государственные чиновницы чаще взаимодействовали с мужчинами, поскольку тех считали владелицами ферм, хотя большую часть работы с животными на приусадебных хозяйствах зачастую выполняли женщины». во время вспышки эболы в сьерра‑леоне в 2014 году «первоначальные планы карантина предусматривали снабжение женщин продовольствием, но не учитывали потребности в воде и топливе». в сьерра‑леоне и других развивающихся странах добыча топлива и воды — это обязанность женщин (а топливо и вода, разумеется, жизненно необходимы), поэтому, пока планы не скорректировали, «женщины продолжали выходить из домов, чтобы собирать дрова, — и это повышало риск распространения инфекции». обязанности женщин по уходу за другими несут в пандемиях ещё более смертоносные последствия. женщины выполняют большую часть ухода за больными на дому. они также составляют большинство «традиционных акушерок, медсестёр, уборщиц и работниц прачечных в больницах, где существует риск заражения», особенно с учётом того, что такие работницы «не получают такой же поддержки и защиты, как врачини, среди которых преобладают мужчины». женщины также занимаются подготовкой тела к похоронам, а традиционные похоронные обряды приводят к заражению многих из них. в либерии во время эпидемии эболы в 2014 году, по оценкам, женщины составляли 75% умерших от болезни; в сьерра‑леоне, «эпицентре» вспышки, юнисеф оценил, что до 60% погибших были женщинами. в статье 2016 года также отмечалось, что в ходе недавних эпидемий эболы и зика международные рекомендации в области здравоохранения «не учитывали ограниченные возможности женщин по защите от инфекции».

у нас не было надёжных данных о гендерном разрыве в смертности при стихийных бедствиях до 2007 года, когда опубликовали первый систематический количественный анализ. это исследование данных по 141 стране за период с 1981 по 2002 год показало, что женщины значительно чаще умирают во время стихийных бедствий, чем мужчины, и что чем больше число погибших относительно численности населения, тем сильнее гендерный разрыв в ожидаемой продолжительности жизни. важно, что чем выше социально‑экономический статус женщин в стране, тем меньше гендерный разрыв в смертности. «не бедствие их [женщин] убивает», — объясняет морин фордхэм. «это гендер — и общество, которое не учитывает, как он ограничивает жизнь женщин». выяснилось, что индийские мужчины чаще выживают при землетрясениях, которые случаются ночью, «потому что в тёплые ночи они спят на улице или на крышах — поведение, невозможное для большинства женщин». в шри‑ланке плаванию и лазанию по деревьям «в основном» учат мужчин и мальчиков; в результате, когда в декабре 2004 года случилось цунами (из‑за которого погибло до четырёх раз больше женщин, чем мужчин), они лучше справлялись с паводковыми водами. в бангладеш существует социальное предубеждение против того, чтобы женщины учились плавать, что «резко» снижает их шансы выжить при наводнении. эта обусловленная обществом уязвимость усугубляется тем, что женщинам не разрешают покидать дом без сопровождающего мужчины. в результате, когда обрушиваются циклоны, женщины теряют драгоценное время на эвакуацию, ожидая, пока придёт родственница‑мужчина и отведёт их в безопасное место. они также теряют время, ожидая, что мужчина придёт и вообще сообщит им о надвигающемся циклоне. предупреждения о циклонах транслируют в общественных местах — например, на рынке или в мечети, объясняет фордхэм. но женщины туда не ходят: «они дома. поэтому полностью зависят от того, вернётся ли мужчина и скажет, что нужно эвакуироваться». многие женщины просто так и не получают это сообщение. – caroline criado-perez, invisible women, 2019 г.