Рест • Спичка!!

🌟🌟🔤а ивент от Стула 🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

Идиллию нарушал третий. Фёдор Достоевский. Он сидел поодаль, на перевернутой шлюпке, сжимая в руках Библию, но Мори знал: он не читает..

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка

🌟🌟 🌟🌟🌟🔤а ивент от Стула 🌟🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🌟

Осаму быстро выучил правила: не высовывайся, кланяйся ниже, смотри в пол. Никогда, ни при каких обстоятельствах не встречайся взглядом с Королевой, если она сама не приказала..

Дазай 22 тут, если что, йоу 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Моризаи

💢😤🔤а ивент от Стула🖤 👩‍❤️‍👨💘🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

Сзади грохотало. Другой Папа ломал свой мир, как витрину: осколки сладкой лжи, куски ватного неба, фарфоровые осколки улыбок..

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Моризаи

⭐⭐⭐ ⭐⭐⭐🔤а ивент от Стула ⭐⭐⭐🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

«Милая матушка государыня. Сон твой — не к добру. Не пускай мужа в Ставку, доколе не увидишь меня. Я помолюсь, и беда отступит. Твой верный раб и молитвенник...»

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка

🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🔤а ивент от Стула 🤩🤩🤩🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

Фёдор поднимается со стула медленно, величественно. Он подходит к самому стеклу, и Ацуши видит в нём своё отражение — бледное, искажённое, с провалами глаз..

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Достоацу

Посоветуйте какие-нибудь песни..

🔤 под этим постом можно выразить свои эмоции и мнение по поводу ивента🌟

🔤опросы по поводу ивента задавать под этим постом🌟

🌟🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🌟🌟🌟🔤🔤 Спички!! 🌟🌟🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🌟🌟 🔤уть ивента:

🦌 Участники рандомным образом получают историческую эпоху/долгосрочный временной отрезок и государство. На основе этого нужно нарисовать арт/написать зарисовку, действие которой разворачивается в заданных условиях. Допускается использование любых персонажей Бсд и кроссоверов.

🔤словия:

🔤

подписка на канал без дальнейшей отписки.

🔤

Репост. Если нет тгк – РТ двум друзьям (скрины мне в лс)

🔤

юз вашего тгк и лс.

🔤апрещено:

🔤

Плагиат.

🔤

-филии.

🔤

Использование ии

.

🔤абор: с 14.05.2026 до 29.05.2026 🔤едлайн: 12.08.2026 включительно.

Начиная с этого дня таблетки должны быть на каждом посте. Распространяйте эпидемию таблеток: в других каналах где они есть — ставьте; ставьте их на мои сообщения и сообщения друг друга. Ставьте таблетки. Вступайте в культ таблеток. 💊

Фёдор остался сидеть в кресле, гипнотизируя пустую стену, и впервые за долгое, бесконечно долгое время почувствовал внутри что-то, похожее на боль. Не физическую. Хуже. Ту самую, которую он считал искоренённой много лет назад ампутацией всего лишнего. Сейчас, спустя три месяца, он стоит перед высоким, в пол, зеркалом в своей петербургской квартире и смотрит на собственное отражение, словно на незнакомца. Кожа бледная, почти прозрачная, как пергамент. Глаза тёмные, запавшие, хранящие цвет бессонной ночи. На предплечье — тонкий белый шрам, происхождение которого теряется где-то между бытовой неосторожностью и неосознанным касанием чужих пальцев, так и не зафиксированным памятью. Смешно. Горько и смешно. Он подходит к столу, берёт тяжёлый, молчащий телефон. Долго смотрит на контакт, который не подписан. Просто чёрный, вбирающий в себя свет квадрат на аватарке. Палец зависает над сенсором, не касаясь. «Ты ждёшь, что я позвоню», — мысленно произносит он, обращаясь к пустоте. — «Ждёшь, затаив дыхание, как самоубийца перед прыжком. Но я не позвоню. Потому что это значило бы признать, что ты нужен мне. А ты не нужен. Ты — просто ошибка в расчётах. Переменная, которую я не учёл в своей безупречной теореме». Телефон в руке молчит. Тяжёлый, равнодушный. За окном моросит дождь. Капли стучат по жестяному подоконнику, как пальцы по расстроенным клавишам рояля. Этот звук — саундтрек его одиночества. Он кладёт телефон обратно, экраном вниз. Достаёт из ящика стола старую, вытертую до блеска шахматную доску. Медленно, с ритуальной торжественностью расставляет фигуры — костяные, пожелтевшие от времени. Белые на одной стороне, чёрные на другой. Делает первый ход за белых. e4. Звук касания дерева о дерево — глухой, окончательный. И ждёт. Потому что рано или поздно Дазай придёт. Всегда приходит. Просто чтобы сделать ответный ход. Просто чтобы сидеть напротив, болтая бинтами и цитируя французских экзистенциалистов, которых он на самом деле никогда не читал, пересказывая смысл, схваченный на лету. Просто чтобы быть. Они — две старые души, запертые в телах, которые не жалко. Хрупкие сосуды для яда. Они — слово и его отрицание, сошедшие с книжной страницы и принявшие человеческий облик. Они — рифма, неточная, но цепляющая намертво, до крови. Deus vult. Но никакой бог им не поможет. Потому что там, где они вдвоём, нет божественного присутствия. Есть только два чёрных зеркала, отражающих друг друга в дурную, сводящую с ума бесконечность. И тишина, которая однажды станет невыносимой. Он делает ход за чёрных. e5. И ждёт. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Достозаи

Зеркала в облезлых золотых рамах утраивали пространство, создавая иллюзию лабиринта. Бархатная обивка, стёртая до тканой основы, пахла пылью и чужими трагедиями. В воздухе висел тяжёлый, приторный запах абсента. Дазай появился на полчаса позже, в распахнутом плаще, с волос стекала дождевая вода. Он прошел мимо пустых столиков, оставляя на полу мокрые следы, сел напротив и без предисловий, без единого слова, уронил голову на сложенные руки — просто глухо стукнулся лбом в столешницу. — Я устал, — глухо, почти неразборчиво сказал он в дерево. — Смертельно устал. Фёдор молчал, наблюдая за этой картиной. Молчал минуту, две. Время текло густо, как сироп. Потом его рука, тонкая и бледная, живущая словно отдельно от разума, сама собой потянулась вперёд. Осторожно, почти невесомо, кончики пальцев коснулись влажных тёмных волос. Жест, который невозможно было интерпретировать как угрозу. Но и как нежность — тоже. Нечто третье, рожденное в серой зоне между анатомией и теологией. То, чему они оба боялись дать имя. Дазай поднял голову мгновенно, резко. В его глазах не было и следа усталости. Только холодное, острое, как скальпель, любопытство. Ловушка захлопнулась. — Попался, — сказал он тихо, почти нежно, и воздух между ними стал плотным. И Фёдор понял: это была проверка. Блистательная, циничная проверка на человечность. И он её провалил с треском. — Deus vult, — ответил он, отнимая руку и пряча её в карман, словно улику. — Твой бог тут ни при чём, — Дазай усмехнулся одними уголками губ, откидываясь на спинку стула. — Твой бог вообще давно умер. Просто ты, по своей бюрократической привычке, забыл оформить свидетельство о смерти. Так и живёшь с гниющим трупом веры за пазухой. В ту ночь они впервые подошли к черте — незримой, опасной, осыпающейся краем в пропасть. И замерли на грани, не решаясь её пересечь. Дазай, глядя ему прямо в глаза, расстегнул рубашку небрежным, цирковым жестом. Под свежими слоями бинтов сочилась алым кровь — результат столкновения с чужой злой волей. Фёдор перевязывал его сам. Молча. Аккуратно. Не спрашивая ни о чём, потому что в контексте их отношений вопросы были такой же нелепостью, как цветы на поле боя. — Твои пальцы холодные, — заметил Дазай. Его голос дрогнул, когда ледяные подушечки пальцев коснулись горячей, воспалённой кожи. — Анемия, — солгал Фёдор, не поднимая глаз. — Врёшь, — выдохнул Дазай. — Это потому что ты мёртвый внутри. Сплошное обморожение души. — Как и ты, — он затянул узел, идеально ровный, хирургически точный. — Два трупа не могут согреть друг друга. Они замерли, глядя друг на друга. В комнате пахло кровью, медицинским спиртом и чем-то ещё — тревожным, звенящим, как озон в воздухе перед сильной грозой. Или это им только казалось от близости, от которой сводило скулы. — Знаешь, что самое смешное? — тихо, почти шёпотом произнёс Дазай, глядя не в глаза, а куда-то в переносицу, туда, где, по его мнению, должна была находиться душа. — Я до сих пор не знаю, хочу ли я тебя убить собственными руками. Или… что-то другое. — «Что-то другое» — грамматически плохая, размытая формулировка, — отозвался Фёдор, чувствуя, как пересохло в горле. — Другой у меня нет, — губы Дазая искривила улыбка, похожая на порез. — Приходится пользоваться твоим языком. Твоими терминами. Твоей системой координат, где вместо «люблю» говорят «рационально обоснованная привязанность». Он поцеловал его первым. Или Фёдор поцеловал его — это было уже неважно, память услужливо стерла этот момент. Важно было то, что это случилось — без нежности, без обещаний, почти агрессивно, как укус дикого зверя, загнанного в угол. Как будто они оба, движимые голодом, проверяли: есть ли в чужом теле хоть что-то живое и тёплое? Или только пустота, завёрнутая в бинты и философию? Потом Дазай отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони, размазывая капельку крови из треснувшей губы, и сказал в пустоту разделяющего их воздуха: — Это было единственное честное, что случилось с нами за последние пять лет. Он ушёл, не прощаясь, растворился в предрассветном тумане, как мираж.

🤎🤎🔤арисовка⭐️⭐️ 🤎🤎🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🔤а ивент от Кири

Молодая плоть, моё невинное дитя Как с болотины светясь Одна в своём болоте, и она совсем юна Ещё на сердце даром не болит уже И для неё мой дом, как бар в Фоли-Бержер Хоть и Мане из меня так себе Но весь любой твой образ стреляет в голову Будто бы десять пуль Это явилась то ли ангел, то ли тульпа И раз уж так, то что поделать, deus vult

Петербург во сне всегда пахнет сыростью и воском. Этот запах въедается в лёгкие, оседает на языке горьковатым привкусом тлена и церковных свечей. Фёдор просыпается в своей квартире над каналом — один, без него, — и первое, что чувствует: холод в пальцах левой руки. Тупая, ноющая пустота, поднимающаяся от кончиков пальцев к запястью. Анемия. Или просто осень. Или тоска, которую он запрещает себе называть тоской, заменяя в уме на сухое, как больничный бланк, «дисбаланс нейромедиаторов». Он не должен думать о Дазае. Не сейчас. Но мысли возвращаются. Они подобны воде, точащей камень: мягкие, бесшумные, неостановимые. Их встречи — это пунктир на карте, проведённый невидимыми чернилами. Раз в полгода, случайно, в городах, которые они не выбирали. Вена, выбеленная зимним солнцем до состояния старой кости. Стамбул, пропахший пряностями и жжёным сахаром. Захудалый порт на юге Франции, где ветер срывал с петель ставни, а соль скрипела на зубах. Без свидетелей, без протоколов, без права на последствия. Иногда это многочасовая игра в шахматы в прокуренном кафе, где сквозняк колышет салфетки. Иногда — молчание в номере отеля, полное звенящего, как натянутая струна, напряжения. Где единственным звуком становится сухой, змеиный шёпот бинтов, разматываемых с чужих рук. Никто не знает. Никто не должен. Фёдор говорит себе, что это разведка. Изучение повадок противника. Попытка вскрыть логику того, кто мыслит так же извращённо-точно, как он сам. Ложь, от которой пахнет ладаном и старой кровью. Они — синонимы или антонимы. Фёдор сам когда-то бросил эту фразу, сидя напротив Дазая в баре с алыми, как венозная кровь, обоями. Тот улыбнулся — своей фирменной, пустой, детской улыбкой, за которой пряталась бездна, не имеющая дна, — и ответил, лениво растягивая слова: «Скорее рифма. Неточная, но цепляющая». Рифма. Вот что не даёт покоя ни днём, ни в часы бессонницы. В ту ночь в Стамбуле они сидели на крыше старого дома, подставив лица горячему ветру. Дазай пил дешёвое, отдающее чернилами вино из горлышка, свесив ноги в липкую от жары пустоту. Фёдор стоял позади, касаясь плечом ржавой, облупившейся трубы, и изучал его затылок — тёмные, влажные от духоты волосы, белые полосы бинтов, выглядывающие из-под воротника, словно край савана. Город внизу дышал жарой и гниющим мусором, его пульс отдавался в висках. — Знаешь, Фёдор, — сказал Дазай, не оборачиваясь, и его голос звучал на удивление трезво, — я тут подумал. Если бы меня попросили дать определение тому, что между нами, я бы, пожалуй, утопился. — Неспособность дать определение, — ответил Фёдор, глядя не на город, а на его спину, напряжённую под тонкой тканью, — тоже определение. Исчерпывающее. Дазай обернулся, и движение это было плавным, почти звериным. В густых сиреневых сумерках его лицо, лишённое обычной шутовской маски, казалось почти красивым. Почти человеческим. — Ты всегда так говоришь, будто читаешь лекцию по семиотике, стоя на эшафоте, — произнёс он тихо. — Сложно, красиво, бессмысленно. А на самом деле ведь просто боишься. — Чего? — слово упало в пустоту, недостаточно тяжёлое, чтобы разбить тишину. — Что однажды я не приду, — Дазай чуть склонил голову набок, разглядывая его, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. — И тебе придётся признать, что всё это было не игрой. Что тебе не всё равно. «Всё это» — трусливая, куцая фраза, заменявшая им слово «мы». Потому что «мы» означало бы признание существования чего-то общего. А с признаниями у обоих было так же плохо, как с чувством самосохранения. Потом был Париж. Вернее, не Париж — грязный бар на окраине, спрятанный в цокольном этаже и названный в честь картины Мане, которую никто из посетителей не видел.