Рест • Спичка!!

⭐⭐⭐ ⭐⭐⭐🔤а ивент от Стула ⭐⭐⭐🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

«Милая матушка государыня. Сон твой — не к добру. Не пускай мужа в Ставку, доколе не увидишь меня. Я помолюсь, и беда отступит. Твой верный раб и молитвенник...»

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка

🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🔤а ивент от Стула 🤩🤩🤩🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

Фёдор поднимается со стула медленно, величественно. Он подходит к самому стеклу, и Ацуши видит в нём своё отражение — бледное, искажённое, с провалами глаз..

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Достоацу

Посоветуйте какие-нибудь песни..

🔤 под этим постом можно выразить свои эмоции и мнение по поводу ивента🌟

🔤опросы по поводу ивента задавать под этим постом🌟

🌟🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🌟🌟🌟🔤🔤 Спички!! 🌟🌟🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🌟🌟 🔤уть ивента:

🦌 Участники рандомным образом получают историческую эпоху/долгосрочный временной отрезок и государство. На основе этого нужно нарисовать арт/написать зарисовку, действие которой разворачивается в заданных условиях. Допускается использование любых персонажей Бсд и кроссоверов.

🔤словия:

🔤

подписка на канал без дальнейшей отписки.

🔤

Репост. Если нет тгк – РТ двум друзьям (скрины мне в лс)

🔤

юз вашего тгк и лс.

🔤апрещено:

🔤

Плагиат.

🔤

-филии.

🔤

Использование ии

.

🔤абор: с 14.05.2026 до 29.05.2026 🔤едлайн: 12.08.2026 включительно.

Начиная с этого дня таблетки должны быть на каждом посте. Распространяйте эпидемию таблеток: в других каналах где они есть — ставьте; ставьте их на мои сообщения и сообщения друг друга. Ставьте таблетки. Вступайте в культ таблеток. 💊

Фёдор остался сидеть в кресле, гипнотизируя пустую стену, и впервые за долгое, бесконечно долгое время почувствовал внутри что-то, похожее на боль. Не физическую. Хуже. Ту самую, которую он считал искоренённой много лет назад ампутацией всего лишнего. Сейчас, спустя три месяца, он стоит перед высоким, в пол, зеркалом в своей петербургской квартире и смотрит на собственное отражение, словно на незнакомца. Кожа бледная, почти прозрачная, как пергамент. Глаза тёмные, запавшие, хранящие цвет бессонной ночи. На предплечье — тонкий белый шрам, происхождение которого теряется где-то между бытовой неосторожностью и неосознанным касанием чужих пальцев, так и не зафиксированным памятью. Смешно. Горько и смешно. Он подходит к столу, берёт тяжёлый, молчащий телефон. Долго смотрит на контакт, который не подписан. Просто чёрный, вбирающий в себя свет квадрат на аватарке. Палец зависает над сенсором, не касаясь. «Ты ждёшь, что я позвоню», — мысленно произносит он, обращаясь к пустоте. — «Ждёшь, затаив дыхание, как самоубийца перед прыжком. Но я не позвоню. Потому что это значило бы признать, что ты нужен мне. А ты не нужен. Ты — просто ошибка в расчётах. Переменная, которую я не учёл в своей безупречной теореме». Телефон в руке молчит. Тяжёлый, равнодушный. За окном моросит дождь. Капли стучат по жестяному подоконнику, как пальцы по расстроенным клавишам рояля. Этот звук — саундтрек его одиночества. Он кладёт телефон обратно, экраном вниз. Достаёт из ящика стола старую, вытертую до блеска шахматную доску. Медленно, с ритуальной торжественностью расставляет фигуры — костяные, пожелтевшие от времени. Белые на одной стороне, чёрные на другой. Делает первый ход за белых. e4. Звук касания дерева о дерево — глухой, окончательный. И ждёт. Потому что рано или поздно Дазай придёт. Всегда приходит. Просто чтобы сделать ответный ход. Просто чтобы сидеть напротив, болтая бинтами и цитируя французских экзистенциалистов, которых он на самом деле никогда не читал, пересказывая смысл, схваченный на лету. Просто чтобы быть. Они — две старые души, запертые в телах, которые не жалко. Хрупкие сосуды для яда. Они — слово и его отрицание, сошедшие с книжной страницы и принявшие человеческий облик. Они — рифма, неточная, но цепляющая намертво, до крови. Deus vult. Но никакой бог им не поможет. Потому что там, где они вдвоём, нет божественного присутствия. Есть только два чёрных зеркала, отражающих друг друга в дурную, сводящую с ума бесконечность. И тишина, которая однажды станет невыносимой. Он делает ход за чёрных. e5. И ждёт. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Достозаи

Зеркала в облезлых золотых рамах утраивали пространство, создавая иллюзию лабиринта. Бархатная обивка, стёртая до тканой основы, пахла пылью и чужими трагедиями. В воздухе висел тяжёлый, приторный запах абсента. Дазай появился на полчаса позже, в распахнутом плаще, с волос стекала дождевая вода. Он прошел мимо пустых столиков, оставляя на полу мокрые следы, сел напротив и без предисловий, без единого слова, уронил голову на сложенные руки — просто глухо стукнулся лбом в столешницу. — Я устал, — глухо, почти неразборчиво сказал он в дерево. — Смертельно устал. Фёдор молчал, наблюдая за этой картиной. Молчал минуту, две. Время текло густо, как сироп. Потом его рука, тонкая и бледная, живущая словно отдельно от разума, сама собой потянулась вперёд. Осторожно, почти невесомо, кончики пальцев коснулись влажных тёмных волос. Жест, который невозможно было интерпретировать как угрозу. Но и как нежность — тоже. Нечто третье, рожденное в серой зоне между анатомией и теологией. То, чему они оба боялись дать имя. Дазай поднял голову мгновенно, резко. В его глазах не было и следа усталости. Только холодное, острое, как скальпель, любопытство. Ловушка захлопнулась. — Попался, — сказал он тихо, почти нежно, и воздух между ними стал плотным. И Фёдор понял: это была проверка. Блистательная, циничная проверка на человечность. И он её провалил с треском. — Deus vult, — ответил он, отнимая руку и пряча её в карман, словно улику. — Твой бог тут ни при чём, — Дазай усмехнулся одними уголками губ, откидываясь на спинку стула. — Твой бог вообще давно умер. Просто ты, по своей бюрократической привычке, забыл оформить свидетельство о смерти. Так и живёшь с гниющим трупом веры за пазухой. В ту ночь они впервые подошли к черте — незримой, опасной, осыпающейся краем в пропасть. И замерли на грани, не решаясь её пересечь. Дазай, глядя ему прямо в глаза, расстегнул рубашку небрежным, цирковым жестом. Под свежими слоями бинтов сочилась алым кровь — результат столкновения с чужой злой волей. Фёдор перевязывал его сам. Молча. Аккуратно. Не спрашивая ни о чём, потому что в контексте их отношений вопросы были такой же нелепостью, как цветы на поле боя. — Твои пальцы холодные, — заметил Дазай. Его голос дрогнул, когда ледяные подушечки пальцев коснулись горячей, воспалённой кожи. — Анемия, — солгал Фёдор, не поднимая глаз. — Врёшь, — выдохнул Дазай. — Это потому что ты мёртвый внутри. Сплошное обморожение души. — Как и ты, — он затянул узел, идеально ровный, хирургически точный. — Два трупа не могут согреть друг друга. Они замерли, глядя друг на друга. В комнате пахло кровью, медицинским спиртом и чем-то ещё — тревожным, звенящим, как озон в воздухе перед сильной грозой. Или это им только казалось от близости, от которой сводило скулы. — Знаешь, что самое смешное? — тихо, почти шёпотом произнёс Дазай, глядя не в глаза, а куда-то в переносицу, туда, где, по его мнению, должна была находиться душа. — Я до сих пор не знаю, хочу ли я тебя убить собственными руками. Или… что-то другое. — «Что-то другое» — грамматически плохая, размытая формулировка, — отозвался Фёдор, чувствуя, как пересохло в горле. — Другой у меня нет, — губы Дазая искривила улыбка, похожая на порез. — Приходится пользоваться твоим языком. Твоими терминами. Твоей системой координат, где вместо «люблю» говорят «рационально обоснованная привязанность». Он поцеловал его первым. Или Фёдор поцеловал его — это было уже неважно, память услужливо стерла этот момент. Важно было то, что это случилось — без нежности, без обещаний, почти агрессивно, как укус дикого зверя, загнанного в угол. Как будто они оба, движимые голодом, проверяли: есть ли в чужом теле хоть что-то живое и тёплое? Или только пустота, завёрнутая в бинты и философию? Потом Дазай отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони, размазывая капельку крови из треснувшей губы, и сказал в пустоту разделяющего их воздуха: — Это было единственное честное, что случилось с нами за последние пять лет. Он ушёл, не прощаясь, растворился в предрассветном тумане, как мираж.

🤎🤎🔤арисовка⭐️⭐️ 🤎🤎🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🔤а ивент от Кири

Молодая плоть, моё невинное дитя Как с болотины светясь Одна в своём болоте, и она совсем юна Ещё на сердце даром не болит уже И для неё мой дом, как бар в Фоли-Бержер Хоть и Мане из меня так себе Но весь любой твой образ стреляет в голову Будто бы десять пуль Это явилась то ли ангел, то ли тульпа И раз уж так, то что поделать, deus vult

Петербург во сне всегда пахнет сыростью и воском. Этот запах въедается в лёгкие, оседает на языке горьковатым привкусом тлена и церковных свечей. Фёдор просыпается в своей квартире над каналом — один, без него, — и первое, что чувствует: холод в пальцах левой руки. Тупая, ноющая пустота, поднимающаяся от кончиков пальцев к запястью. Анемия. Или просто осень. Или тоска, которую он запрещает себе называть тоской, заменяя в уме на сухое, как больничный бланк, «дисбаланс нейромедиаторов». Он не должен думать о Дазае. Не сейчас. Но мысли возвращаются. Они подобны воде, точащей камень: мягкие, бесшумные, неостановимые. Их встречи — это пунктир на карте, проведённый невидимыми чернилами. Раз в полгода, случайно, в городах, которые они не выбирали. Вена, выбеленная зимним солнцем до состояния старой кости. Стамбул, пропахший пряностями и жжёным сахаром. Захудалый порт на юге Франции, где ветер срывал с петель ставни, а соль скрипела на зубах. Без свидетелей, без протоколов, без права на последствия. Иногда это многочасовая игра в шахматы в прокуренном кафе, где сквозняк колышет салфетки. Иногда — молчание в номере отеля, полное звенящего, как натянутая струна, напряжения. Где единственным звуком становится сухой, змеиный шёпот бинтов, разматываемых с чужих рук. Никто не знает. Никто не должен. Фёдор говорит себе, что это разведка. Изучение повадок противника. Попытка вскрыть логику того, кто мыслит так же извращённо-точно, как он сам. Ложь, от которой пахнет ладаном и старой кровью. Они — синонимы или антонимы. Фёдор сам когда-то бросил эту фразу, сидя напротив Дазая в баре с алыми, как венозная кровь, обоями. Тот улыбнулся — своей фирменной, пустой, детской улыбкой, за которой пряталась бездна, не имеющая дна, — и ответил, лениво растягивая слова: «Скорее рифма. Неточная, но цепляющая». Рифма. Вот что не даёт покоя ни днём, ни в часы бессонницы. В ту ночь в Стамбуле они сидели на крыше старого дома, подставив лица горячему ветру. Дазай пил дешёвое, отдающее чернилами вино из горлышка, свесив ноги в липкую от жары пустоту. Фёдор стоял позади, касаясь плечом ржавой, облупившейся трубы, и изучал его затылок — тёмные, влажные от духоты волосы, белые полосы бинтов, выглядывающие из-под воротника, словно край савана. Город внизу дышал жарой и гниющим мусором, его пульс отдавался в висках. — Знаешь, Фёдор, — сказал Дазай, не оборачиваясь, и его голос звучал на удивление трезво, — я тут подумал. Если бы меня попросили дать определение тому, что между нами, я бы, пожалуй, утопился. — Неспособность дать определение, — ответил Фёдор, глядя не на город, а на его спину, напряжённую под тонкой тканью, — тоже определение. Исчерпывающее. Дазай обернулся, и движение это было плавным, почти звериным. В густых сиреневых сумерках его лицо, лишённое обычной шутовской маски, казалось почти красивым. Почти человеческим. — Ты всегда так говоришь, будто читаешь лекцию по семиотике, стоя на эшафоте, — произнёс он тихо. — Сложно, красиво, бессмысленно. А на самом деле ведь просто боишься. — Чего? — слово упало в пустоту, недостаточно тяжёлое, чтобы разбить тишину. — Что однажды я не приду, — Дазай чуть склонил голову набок, разглядывая его, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. — И тебе придётся признать, что всё это было не игрой. Что тебе не всё равно. «Всё это» — трусливая, куцая фраза, заменявшая им слово «мы». Потому что «мы» означало бы признание существования чего-то общего. А с признаниями у обоих было так же плохо, как с чувством самосохранения. Потом был Париж. Вернее, не Париж — грязный бар на окраине, спрятанный в цокольном этаже и названный в честь картины Мане, которую никто из посетителей не видел.

🌟🌟🌟 🌟🌟🌟🔤а ивент от Стула 🌟🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

Дазай смотрит на него. Долго. Его глаза изучают лицо Чуи, словно редкое насекомое под микроскопом. Затем он смеется. Этот смех — настоящий, не показной, и оттого самый жуткий..

➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #зарисовка #Соукоку

Спасибо за таблетку. Я буду лечиться, правда.

— Ты пришла, моя маленькая смерть, — прошептал он. — Я знал, что ты придёшь. Ты единственная, кто достаточно лишён благодати, чтобы остановить меня. Но ты не сможешь. Потому что, убив меня, ты убьёшь последнюю искру чувств в своей груди. Ты станешь именно такой, какой я хотел тебя видеть. Это была ловушка. Не физическая, а метафизическая. Он хотел, чтобы его план сработал, но ещё сильнее он хотел, чтобы Уэнсдей наконец отсекла последнюю нить, связывающую её с человечеством. И этой нитью был он сам. Если она убьёт его — ритуал завершится её рукой. Если не убьёт — завершится его. В любом случае победа оставалась за ним, а проигрыш был лишь вопросом декораций. — Ты переоцениваешь свою значимость, Фёдор, — произнесла Уэнсдей, сжимая в руке любимое лезвие. — Ты для меня — всего лишь строчка в списке разочарований. После тебя будет другой интересный маньяк. — Лжёшь. — Он улыбнулся и закашлялся кровью: его тело всегда было слабым, но дух — несоизмеримо сильным. — Ты пришла без поддержки. Без Мортиши, без этой глупой оборотнихи. Ты пришла попрощаться, Уэнсдей. Потому что только мы двое знаем, каково это — любить чью-то душу, а не тело. И ты боишься, что твоя душа умрёт без моей. Он любил её. Тем чудовищным, эгоистичным чувством, каким пророк любит свой сосуд — предназначенный не для счастья, а для вмещения истины. Он хотел забрать её с собой, превратить в святую мученицу своего учения, оставив пустую оболочку жить в мире, который он считал ошибкой. Лезвие вошло ему в грудь почти бесшумно. Фёдор не отшатнулся. Он рухнул вперёд, прямо в её холодные объятия. Уэнсдей медленно опустилась на каменный пол, чувствуя, как горячая кровь прожигает шёлк воротника. Она держала голову врага и возлюбленного на своих коленях. — Было больно? — прошептала она, и её голос впервые за долгие годы дрогнул. Она спрашивала про удар ножом, но оба знали, что вопрос глубже. — Было больно — любить меня и всё равно выбрать пустоту вместо нас? Фёдор поднял трясущуюся руку. Холодные, тонкие пальцы коснулись её щеки. В этом жесте не было мольбы о прощении — только констатация факта. Он улыбался той самой кроткой улыбкой, от которой у его врагов стыла кровь. — Это был единственный грех, в котором я раскаиваюсь, — прохрипел он по-русски, и Уэнсдей, знавшая язык, всё поняла. — Ты была арифметической ошибкой в формуле чистого разума. Единственной переменной, которую я не смог исключить... потому что не хотел. Прощай, моя Уэнсдей. Рука безвольно упала. Лиловый свет в глазах погас, сменившись чёрной, абсолютной пустотой. Уэнсдей просидела с его телом в часовне до самого рассвета. Она не плакала — Аддамсы не истекают слезами, они высыхают изнутри. Когда первые солнечные лучи окрасили витражи в ядовитые цвета, она осознала страшную правду: ей не грустно оттого, что он мёртв. Ей грустно оттого, что она не чувствует грусти достаточно сильно. Он стерилизовал её душу своей любовью, превратив траур в тишину. Она поцеловала его в холодный лоб — первый и последний раз, — намертво запечатлевая в памяти горьковатый, сладковатый запах тления и ладана. Встав, Уэнсдей оставила его лежать на полу часовни, лицом к небу. Она знала: к полудню ритуал поглотит останки, и от тела не останется ничего. Так он был устроен. Фёдор Достоевский всегда убирал за собой. — Ты хотел очистить мир от скверны, — сказала она, обернувшись в дверях. — Но единственной скверной в этом храме был ты. И теперь здесь чисто. Она вернулась в Невермор, выпила чёрный кофе и написала новую главу для своего романа о детективе Вайпер. В этой главе главный герой убивал единственного союзника без тени сомнения. Критики потом напишут, что это самая страшная и безнадёжная глава за всю историю литературы. Потому что в каждой строчке сквозит не ненависть, а леденящее кровь, гробовое молчание одиночества, которое можно услышать только в космосе. Или в разбитом сердце Уэнсдей Аддамс. ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #зарисовка #Достоаддамс

🌟🌟🌟🔤арисовка🤩 🌟🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🌟 Они встретились на кладбище. Идеальное место для начала конца. Уэнсдей как раз закончила закапывать труп сбежавшего из тюрьмы маньяка — во имя справедливости, разумеется, — когда услышала за спиной тихое, надрывное «как это по-русски». Она обернулась, перепачканная землёй, и увидела его: бледный, как сама смерть, юноша в плаще сидел на соседнем надгробии и читал томик Пастернака, не обращая внимания на моросящий дождь. — Ты опоздала на три минуты, — сказал он, не поднимая глаз. — Я уже начал писать некролог нашей дружбе в своих мыслях. Фёдор Достоевский. Она навела о нём справки, когда поняла, что их патологическая тяга к насилию и справедливости совпадает по фазе. Гений. Манипулятор. Террорист. Человек, чья фамилия заставляла её сердце биться чуть быстрее — не от любви, а от того электрического трепета, который возникает за секунду до взрыва, когда два нестабильных реактива наконец соприкоснулись. Их связь была соткана из монологов о мертвецах, дегустаций чёрного кофе в полночь и молчаливого соревнования, кто из них более бесчувственный. Они оба знали: настоящих чувств в этом состязании нет — есть лишь тактическое преимущество того, кто первым скажет правду. Уэнсдей полюбила его той странной, противоестественной любовью, какую хищник испытывает к единственному равному противнику. Он не просил её улыбаться, не дарил цветов (букеты он называл «агонией срезанных гениталий растений»), не обижался на колкости. Фёдор понимал её тьму, потому что сам был тьмой. Когда она, сидя у камина, описывала процесс разложения человеческой плоти, он не бледнел, а уточнял процентное содержание метана в продуктах тканевого распада. Она думала, что они — двое в своём уютном аду. Она ошиблась. У любви Достоевского был другой план. Первое предательство было изящным и почти честным. Он заложил взрывчатку в особняке Аддамсов, когда там гостили все родственники. Дом не взлетел на воздух лишь благодаря гениальности Гомеса, но позже Фёдор признался: — Твой отец великолепен, и я знал, что бомба не сработает. Мне нужно было увидеть, кого ты выберешь — их или себя. Ты осталась с ними. Разочаровывающе. Второе предательство — кровавым. Во время одного из его тёмных ритуалов, требующего крови мифического существа, он использовал Вещь как приманку для Охотничьей Собаки. Чудовище заглотило наживку, и только отчаянная расторопность Уэнсдей спасла отрубленную руку от гибели. Фёдор наблюдал с моста с выражением лёгкого любопытства — так смотрят на мух, бьющихся о стекло. — Ты чудовище, — сказала она, прижимая к груди подрагивающие пальцы Вещи. — «Чудовище» — это семантическая уступка слабых, — ответил он, даже не обернувшись. — Им удобно думать, что зло выглядит иначе, чем они сами. Твои привязанности, Уэнсдей, — это шум, который мешает услышать голос чистого разума. Но даже тогда, анализируя его поступки, Уэнсдей не чувствовала ненависти. Она чувствовала леденящее, стеклянное разочарование, резонирующее в рёбрах. Она полюбила этого монстра, но она была Аддамс. А Аддамсы не прощают. Финал наступил в заброшенной часовне, где Фёдор готовил свой последний ритуал — тот, что должен был стереть грань между виной и невинностью в масштабе целого города. Ему нужна была кровь Охотничьей Собаки, и он её получил. Нужна была жертва, готовая к абсолютному одиночеству. И теперь единственным недостающим элементом формулы была она. Уэнсдей вошла, и шлейф её чёрного платья шуршал по пыльным плитам, как змеиная чешуя. Фёдор стоял у алтаря. Его лиловые глаза сияли лихорадочным восторгом.

🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠 ❌ 🌟🤍🔠🔠🔠🔠 🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠 🌟🌟🎉🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🌟🌟от... Макси!

😀😀🎵🌟🪦❤️🌟🦴🦴

🌟1⃣0⃣художников/5⃣писателей / 🌟🌟🌟5⃣ эдиторов.

🥹🔤аша задача сделать работу по песни группы Mindless Self Indulgence, онли бсд!)

🥹🔤ля участия::

🥹Репостните данный пост в ваш канал, но если же его нет то скиньте 3 друзьям в лс. 🥹скинуть три работы также юз вашего канала под постом. 🥹Быть подписанным на этот канал.

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

🥹Ии/срисовка чужих работ. 🥹Гуро/педо/некро. 🥹Рисовать по другим фандомам кроме бсд. 🥹Фурри.

🌟🔤🔤🔤🔤🔤

🥹Рисовать порно. 🥹Рисовать по ау. 🪦🔤д работ:: 2 месяца от начала. 🪦🔤абор:: с 10.05. до 17.05. 🪦🔤ачало ивента:: 19.05.