sometimesnot

По Бродвею до Таймс-сквер приходится идти сквозь толпу и гигантские мусорные мешки – они стоят и лежат вдоль дорог, как что-то само собой разумеющееся. С мусором так обстоит дело на всех улицах Нью-Йорка, но Бродвей мигает разноцветными огнями слишком сильно, и эти огни тянут взгляд вверх, отвлекая от уровня земли, и потому легко можно споткнуться, ведь под ноги смотреть совсем не хочется, а хочется смотреть на огромные экраны, закрепленные на фасадах зданий, где постоянно сменяются видеоролики, и это яркое разноцветное мигание дает ощущение, что ты находишься внутри волшебного светового шоу или в магазине телевизоров для великанов, и оттого самому хочется стать великаном, чтобы побыть полноценной частью этой манящей реальности. И если вы дочитали до конца такое длинное предложение, вас ждет стишок из детства, который я сразу вспомнила, когда случайно увидела Даниэла Радклиффа, известного нам по роли Гарри Поттера – после мюзикла его обступила толпа, и он благодушно расписывался на программках, футболках и даже коробках из-под пиццы, и мне к нему было не подступиться – но это еще не стишок, потому что стишок вот: В страшной и темной чаще лесной, Грязный, оборванный, злой, утомленный, Бродит, обросший густой бородой, Мальчик, забытый экскурсией школьной. Порадуемся же за людей, которых природа наградила детским типажом внешности, – ведь это значит, что они, даже отрастив бороду, всегда будут выглядеть cute.

По Бродвею до Таймс-сквер приходится идти сквозь толпу и гигантские мусорные мешки – они стоят и лежат вдоль дорог, как что-то само собой разумеющееся. С мусором так обстоит дело на всех улицах Нью-Йорка, но Бродвей мигает разноцветными огнями слишком сильно, и эти огни тянут взгляд вверх, отвлекая от уровня земли, и потому легко можно споткнуться, ведь под ноги смотреть совсем не хочется, а хочется смотреть на огромные экраны, закрепленные на фасадах зданий, где постоянно сменяются видеоролики, и это яркое разноцветное мигание дает ощущение, что ты находишься внутри волшебного светового шоу или в магазине телевизоров для великанов, и оттого самому хочется стать великаном, чтобы побыть полноценной частью этой манящей реальности. И если вы дочитали до конца такое длинное предложение, вас ждет стишок из детства, который я сразу вспомнила, когда случайно увидела Даниэла Радклиффа, известного нам по роли Гарри Поттера – после мюзикла его обступила толпа, и он благодушно расписывался на программках, футболках и даже коробках из-под пиццы, и мне к нему было не подступиться – но это еще не стишок, потому что стишок вот: В страшной и темной чаще лесной, Грязный, оборванный, злой, утомленный, Бродит, обросший густой бородой, Мальчик, забытый экскурсией школьной. Порадуемся же за людей, которых природа наградила детским типажом внешности, – ведь это значит, что они, даже отрастив бороду, всегда будут выглядеть cute.

Ведь возмущаться Парижем как-то не комильфо, потому что там всегда живут красивые декорации, и что бы с тобой ни происходило в столице Франции, это происходит на фоне настолько прекрасном, что как будто бы и сдохнуть не жаль. На самом деле, нам, конечно, сдохнуть всегда жаль, и от этого стыдно. Особенно если попасть в Лувре в один кадр с картиной Делакруа, на которой легендарный правитель Ассирии Сарданапал безучастно наблюдает за тем, как идет подготовка к большому костру, а точнее к великому акту самосожжения – в его случае это подразумевало сожжение гарема, слуг, рабов, ценного имущества и, конечно же, самого Сарданапала, потому что враги уже атакуют дворец, а сражаться он не планирует, зато хочет в последний миг насладиться абсолютной властью над жизнью своих подданных и своим миром роскошеств и излишеств. У Байрона, например, Сарданапал вообще романтический пацифист, идейный сибарит, который выбрал пировать, а не убивать, пребывать в половых наслаждениях, а не казнить врагов. Но зато он готов при помощи огня в один заход казнить самого себя и все предметы своих удовольствий (одушевленные и неодушевленные). У Делакруа черты нашего сомнительного героя сложно разглядеть в левом верхнем, но как же эффектна его поза!

Каштановый Париж Не терпит муки стиля. Он просто твоя тень – И ты не убежишь. Если иногда вы читаете то, что я здесь пишу – предлагаю поставить единорога, и тогда я продолжу свое возмущение про Нью Йорк.

Однажды я тоже заснула в вагоне метро. В Петербурге. В начале двухтысячных. На фоне изнурительного графика работа+учеба, в 7 утра привычным маршрутом я ехала к Невскому, закрыв глаза, и неожиданно растворилась во сне. Однако на Сенной вошла толпа, грузный мужик удачно встал мне на ногу, и дуновение чеснока и перегара как бы напомнило, что на следующей остановке мне выходить. Это было интересное пробуждение, поэтому я такое запомнила. В Нью-йоркском метро тоже спят люди, и кажется, что некоторые из них живут прямо там: лежат на сиденьях, едят, поют песни и очень громко разговаривают. Но никто не удивляется. Кажется, что никто ни на кого даже не смотрит. Кроме полицейских. Они действительно выглядят внимательными и наблюдательными. Прямо как я. Моя бдительность была на пределе. Постоянно казалось, что кто-нибудь меня толкнет на узких лестницах —там почему-то много узких переходов и неудобных странных лестниц, ведущих от одной платформы к другой. А еще в этом метро необычный запах –совсем не такой, как в московском, петербургском или парижском. Я сейчас снова перечитываю дневники жены Льва Толстого, где она описывая свои перипетии жизни с гением, упоминает «трупный запах», который иногда преследовал ее в коридорах. В Нью-Йорском метро я словила что-то подобное. Три дня подряд я каталась из Манхэттена на Брайтон-Бич, потом в Чайнатаун и к Челси Маркет. Я наблюдала людей и пейзаж за окном. Я пыталась понять, как они живут и о чем думают. У меня не получилось их почувствовать. Я мысленно возвращалась в Петербургское метро. Красивое и просторное. Где я провела так много удивительных часов. Я всегда читала в метро. Или говорила с друзьями. Или думала о чем-то. Мне никогда там не было плохо или скучно. Однажды я впрыгнула в последний вагон, который ехал в Автово, а на полу там сидели Князь и Горшок из «Короля и Шута», прислонившись к дверям с надписью «Не прислоняться».

Аномальный Нью Йорк Психи, голуби, бомжи и умные крысы в метро – в том самом знаменитом метро, куда боятся спускаться почти все (кроме меня). Мусорный ветер, дым из трубы, плач природы и смех сатаны голосами темнокожих сумасшедших с Бродвея. Погода в жанре весеннего обострения – то тридцатиградусная духота, то плюс пять и холодный дождь в лицо. Брайтон-Бич с кудрявыми собаками и Китайский квартал с кудрявыми лабубу. Мерцание пурпурных огней и одна настоящая знаменитость, оказавшаяся еще более маленькой и заросшей, чем мы думали. Масштаб, который давит, делает тебя незначительным и ужасая, восхищает снова. Если нужно подробнее про апрельскую неделю в Нью-Йорке - голосуйте единорогом. 🦄

Аномальный Нью Йорк Психи, голуби, бомжи и умные крысы в метро – в том самом знаменитом метро, куда боятся спускаться почти все (кроме меня). Мусорный ветер, дым из трубы, плач природы и смех сатаны голосами темнокожих сумасшедших с Бродвея. Погода в жанре весеннего обострения – то тридцатиградусная духота, то плюс пять и холодный дождь в лицо. Брайтон-Бич с кудрявыми собаками и Китайский квартал с кудрявыми лабубу. Мерцание пурпурных огней и одна настоящая знаменитость, оказавшаяся еще более маленькой и заросшей, чем мы думали. Масштаб, который давит, делает тебя незначительным и ужасая, восхищает снова. Если нужно подробнее про апрельскую неделю в Нью-Йорке - голосуйте единорогом. 🦄

Голый Наполеон и женские костюмы от Армани — мой эстетический восторг прошлой недели. Я уже писала, что в Милане обычно ничего не покупаю, но зато всегда стараюсь забежать в мою любимую пинакотеку Брера – поприветствовать статую Наполеона. И в этот раз мне особенно повезло: в музее наверху ещё не закрылась выставка костюмов от Армани. Именно в том музее, где и хранится статуя гиператлетичного Наполеона работы Антонио Кановы, а стены увешаны шедеврами Ренессанса, выставляли платья, пиджаки и юбки разной степени нарядности. Мне очень понравился один костюмчик из далекого 1989 года. Словно из ТЮЗа (Театр Юного Зрителя недалеко от Технологического института): мне пять лет, я мало понимаю, что происходит на сцене, но думаю о том, какие же красивые, но не очень удобные костюмы у этих взрослых.

Ему приписывают триста любовниц и сотни внебрачных детей, остроумную внешнюю политику, аномальную физическую силу, красоту и стать. По воспоминаниям современников, сам Пётр Первый был его другом и собутыльником летом 1698 года. Перед вами Август Второй Сильный – курфюрст Саксонии и король Польши. Помните его противоречивую роль в Северной войне? Он, то выступал против шведов, то заключал с ними внезапный мир, то снова переходил на сторону Петра (конечно же, после русской победы под Полтавой). И Август, и Пётр вошли во всемирную историю как яркие и весьма одиозные монархи. Поэтому Петербургский Медный всадник хочется назвать побратимом этого Золотого всадника: оба на коне (во всех смыслах) и оба – в римском стиле. А что касается Восточной Германии, то по сравнению с яркостью сусального золота Августа II там всё по-прежнему скромно и скучновато. Если не замечать, что снова пришла зима – наверное, после дуновения ветра от ратуши, которая помнит британские бомбы и голосует за ультраправых. Хотя кто спросит мнение ратуши? Вот мне интересно было бы спросить мнение Августа Второго. Курфюрстом, конечно, он стал по наследству, а вот королем Польши его как раз именно избрали – хотя там было не всё так легко и гладко. Ну а где сейчас гладко? И кому сейчас легко?

Соединившись, две стены Родили очень странный угол. Ладно, на самом деле ничего странного. Просто уголок женского авангарда в Мадридском музее Тиссена-Борнемисы. Справа – работы Надежды Удальцовой и Ольги Розановой (опять эта фамилия, omg). А я смотрю в другую сторону – на картину Любови Поповой под названием «Живописная архитектоника». Это одна из самых интересных ее работ той серии: особенно притягивает оттенок красного, который любят использовать в палитре лака для ногтей, называя его коралловым. Яркий, но словно без кровавых ассоциаций. Приятный цвет. Любовь Попова – русская художница, которая жила и творила новое авангардное искусство в начале двадцатого века, находясь в диалоге с идеями Малевича и Пикассо. Но хочется задержаться на названии. Живописная архитектоника. Как будто бы что-то заумное, но очень знакомое. Архитектоника – это когда соединяются разные элементы: цвета, детали, компоненты и акценты, чтобы создать гармонию. А иногда – дисгармонию. Это как структура взаимообусловленных частей, составляющих единое целое и имеющих законченный смысл. Каждый из нас – архитектоника. Нас формирует множество вещей: тысячи больших и малых жизненных историй, разных опытов и впечатлений. В каждом из нас бушует свой ритм и свое напряжение, свое равновесие или дисбаланс. Даже генетически идентичные люди (например, монозиготные близнецы) будут все равно разными, потому что у них будут разные опыты жизни, разное отношение людей вокруг, разные случайности. И не надо недооценивать именно случайности. Прекрасные и не очень. Порой неожиданная встреча с собакой у магазина может повлиять сильнее десяти прочитанных книг или десяти тысяч слов, сказанных мамой. Каждый день мы проживаем свой уникальный опыт, пишем свою уникальную архитектонику. Поэтому я искренне убеждена, что жизнь каждого из нас может лечь в основу интересной книги или необычной картины. Но лучше, конечно, писать эту книгу или создавать такую картину с любовью. Любовь - это прекрасное понятие, слово и имя. Так звали автора «Живописной архитектоники». И так звали мою маму. На которую, к сожалению, я совсем не похожа, ведь у меня совсем другая архитектоника. Но это не значит, что я не буду похожей на нее в будущем. Вдруг, я стану пунктуальной и трудолюбивой. Мы все меняемся и делаем это постоянно.

Неужели в самом деле завтра огонь олимпийский понесут актеры сериала “Heated Rivalry”? И не столько сами актеры были выбраны для этой чести, а, скорее, те образы, которые они воплотили в таком неожиданно взлетевшим в топ спорном сериале. Не защемит ли у многих сердце при мысли, что главный герой там русский, и у актера получилось впечатляюще круто говорить по-русски – особенно, кстати, удалось что-то нецензурное или возвышенное – про любовь. Илья Розанов (с прекрасным ударением на первый слог) уже стал главным крашем юных и не-юных зрительниц. И.. зрителей. Ведь любовная линия этого фильма пролегает между ним, русским хоккеистом НХЛ Розановым и.. канадским игроком команды-антагониста Шейном Холландером. Холландер милый, но скучноватый. А вот Розанов – это очень яркий персонаж – жесткий, немногословный и сильный характером (но, как водится, тонко чувствующий внутри, где-то очень глубоко). С начала сериала и до его конца Розанов с грубоватой лаконичностью активно любит женщин, мужчин, хоккей и даже Отчизну – но, конечно, странною любовью. Не о таком ли противоречивом и сложном внутреннем мире русского человека писал великий мыслитель и философ, однофамилец героя – Василий Розанов. Фигура которого, к счастью, все еще выскакивает первой в интернет-поиске. Вспоминаются его знаменитые слова: «Сам я почти всегда ругаю русских. Даже почти только и делаю, что ругаю их… Но почему я ненавижу всякого, кто тоже их ругает?» Ну что ж, ребята. Возможно, зимний олимпийский огонь действительно понесет не столько актер, а сколько тот русский персонаж. И понесет его за нас за всех. Мы все немного Розанов — когда умеем скрывать чувства и потрясающе держим лицо; и когда мы кажемся грубыми, но в то же время мы сильными – как это ни парадоксально – в своей внутренней сентиментальной глубине и скрываемой чувственной слабости.

Дюрер в мехах, но с особенной бородой и прической – будто в образе самого узнаваемого человека на свете, Иисуса Христа. Кто же так изобразил великого художника? Сам художник и изобразил. Уже более пятисот лет люди пытаются разгадать тайну этого удивительного и самого необычного автопортрета эпохи Возрождения. Здесь и иконографичный тёмный фон, и строгая фронтальность изображения, и глубокий взгляд, и золотая надпись, которую я просто обожаю: Albertus Dürer Noricus / ipsum me propriis sic effin­gi coloribus aetatis anno XXVIII С латинского: Альбрехт Дюрер из Нюрнберга / самого себя так изобразил собственными красками, в двадцать восемь лет

Всем, кому немного интересна я сама –без отсылок к музейным предметам, книгам или фильмам. Этот год был действительно странным и в некоторых моментах даже жестоким. В нём были и слезы, и боль, и необратимая потеря родного человека. А еще этот год был светлым и добрым, теплым и счастливым. Я поняла очень важную вещь - что сила в себе важнее любой помощи извне. И что нужно держать фокус на том хорошем, что было, есть и будет. Поэтому вот вам фото и видео приятных моментов 2025-го. Были и более приятные, но это скорее только для личных сообщений близким.

С детства меня преследовали подсолнухи. Они были повсюду: на упаковках растительного масла, на пачках семечек, на страницах учебников «Родная речь». Помню, были даже настенные календари и дикие фотообои с полями подсолнухов - то еще зрелище для людей с повышенной эстетической чувствительностью. В моем каменно-гранитном Петербурге настоящий живой подсолнух встретить было нелегко. Проще было наткнуться на тюльпан, репейник и подорожник. Поэтому в детстве сначала я увидела нарисованные подсолнухи, а потом уже настоящие, живые. И вот они-то и поразили меня своим мощным естеством в отсутствии беспечной легкости, характерной для цветов. Наверно, потому что это и цветок, и еда, и польза в промышленности, и символ всего на свете: поворачивается в сторону солнца, пока молодой и застывает в направлении востока, когда созреет (как и многие из нас). Однако у Ван Гога, конечно, была другая последовательность. Он сначала познакомился с настоящими подсолнухами, а потом уже с их изображениями. Ведь в XIX веке был совсем другой визуал - небо, природа, архитектура, стул, столб, фонарь (керосиновый) и всякое такое. Никаких растиражированных картинок с кислотными цветами, никаких разноцветных фотографий или мелькающих экранов, несущих бурю информации. Ван Гог ходил по полям подсолнухов, думал о них и рисовал то, что видел. И так, КАК он это видел. Его подсолнухи выглядят грубо и зримо, поражая своей естественной неидеальностью. Его подсолнухи не хотят никому понравиться, они вообще ничего не хотят. Они свисают из вазы и растрепленными лепестками своими тычут зрителям в лицо: «Вот стоим мы тут: кто-то посвежее, кто-то уж отцвел, но скоро все стухнем, скукожимся, закончимся. Как и ты!» Подсолнухи как ретроспектива жизни, как явление, которое не может оставаться вещью в себе, потому что выражает восприятие художника, не ботанический образ, а преобразованная форма, которая существует так, как ее видел и чувствовал автор. А каждый смотрящий на картину увидит что-то свое. Мы ведь всегда «дочитываем» картину через личную призму. Ван Гог написал несколько версий подсолнухов. В своей узнаваемой манере - рельефные, контрастные, говорящие. Эти полотна можно найти в музеях по всему миру, но мне ближе вот этот вариант из Мюнхена - с нежно-голубым фоном. Ближе и по духу, и по километрам.

Призываю воспеть я того, Кто вещал о богах и героях, Сам потом став героем великим — Он и есть наш Гомер настоящий, А не Симпсон ваш желто-бесстыдный. Мое любимое мозговое упражнение – когда что-то раздражает, пытаться говорить об этом в в высоком стиле Гомера, который дошел до нас в доступных переводах: с эпичными речевыми оборотами, пафосной инверсией и сложносочиненными эпитетами в духе «шлемоблещущий Гектор». Нужно помнить, откуда все мы вышли. И это примирит нас с реальностью. Ведь еще до «Шинели» Гоголя, как и вся европейская культура, вышли мы из «Илиады» Гомера. А тот, кто не вышел из «Иллиады», вышел из «Одиссеи». Не написанной, а ЗАписанной. Ведь Гомер, строго говоря, ничего не писал – он рассказывал, а за ним ходили и записывали (восхищенно). Да! И благодаря этому гениальному устному творчеству, вовремя задокументированному, до нас дошли вечные сюжеты, которые никак не отпускают главных фильм-мейкеров мира. И вот древнегреческий сказитель Гомер говорит с нами через мускулистого Бреда Питта начала двухтысячных (2004) и нестареющей Жюльет Бенош из дня сегодняшнего (2025). Мини-трейлеры должны вас вдохновить на воспоминание о вечных сюжетах Гомера и, возможно, даже на пересмотр этих эстетически прекрасных фильмов. А вот фотография с барельефом «Апофеоз Гомера» никому ничего не должна, но пусть будет. Не зря же на меня ворчат хранители музеев.

Возьму этот фильм с собой на необитаемый остров (или в бункер). Лекарство от тревоги и депрессии из 1969 года. “La Piscine”, «Бассейн» Жака Дере. Абсолютное совершенство эстетики. Торжество впечатления над идеей. Ведь счастье - «в секундах, маленьких, острых», - например, когда мы смотрим на что-то гармоничное и вдруг чувствуем, что живём. Ведь о том, что эстетический выбор первичен, говорил Фридрих Шиллер, Иосиф Бродский и Кристиан Диор)) И, как известно, я слегка схожу с ума от экшена и мелькающих картинок - от быстрого действия фильмов типа “The Gray Man” (кстати, это самый дорогостоящий проект Netflix) у меня даже может заболеть голова: наверное, мой тревожный мозг тщетно пытается запомнить все детали и их резкое перемещение. Поэтому в фильме «Бассейн» я наслаждаюсь магией медленного повествования - когда кадр задерживается на отражении солнечного луча в лазурной воде, на белом камне беседки, на грустном взгляде молодого Алена Делона или идеальной чёлке Джейн Биркин. Той самой Биркин, в честь которой потом назвали известную сумку - которой у меня, к счастью, нет, зато у меня есть та самая чёлка - на всех юных фото. (Чёлку мне с детства стриг папа, потому что ему нравилась эта актриса). Сила фильма «Бассейн» - именно в медленном действии, где напряжение зарождается не из внешних событий, а из внутренней драмы, выраженной через взгляды, прикосновения, музыку и свет. Смотреть лучше на французском, чтобы слышать, как звучит настоящий, каркающий голос и грубые интонации Делона - а ведь это символ человеческой красоты и актёрского совершенства. Казалось бы, невозможный для современных реалий и от этого почти волшебный сюжет: Писатель и журналистка слоняются по роскошной вилле, изнывая от жары, и иногда лениво гладят друг друга. К ним приезжает блистательный композитор со своей «секретной» дочерью. В воздухе разливается волнительная недосказанность. Ален Делон не пьёт одеколон - то есть его герой, которого зовут Жан-Поль, не пьёт, потому что «завязал» с алкоголем в надежде на то, что это поможет ему выйти из творческого кризиса. Но длинные ресницы под челкой Биркин подсказывают нам, что совсем скоро Жан Поль «развяжет» - и тогда вечер перестанет быть томным. И ружьё выстрелит. А ружьё там - бассейн. Такое бывает, если фильм французский. А французскому фильму можно всё.