sometimesnot

Ведь возмущаться Парижем как-то не комильфо, потому что там всегда живут красивые декорации, и что бы с тобой ни происходило в столице Франции, это происходит на фоне настолько прекрасном, что как будто бы и сдохнуть не жаль. На самом деле, нам, конечно, сдохнуть всегда жаль, и от этого стыдно. Особенно если попасть в Лувре в один кадр с картиной Делакруа, на которой легендарный правитель Ассирии Сарданапал безучастно наблюдает за тем, как идет подготовка к большому костру, а точнее к великому акту самосожжения – в его случае это подразумевало сожжение гарема, слуг, рабов, ценного имущества и, конечно же, самого Сарданапала, потому что враги уже атакуют дворец, а сражаться он не планирует, зато хочет в последний миг насладиться абсолютной властью над жизнью своих подданных и своим миром роскошеств и излишеств. У Байрона, например, Сарданапал вообще романтический пацифист, идейный сибарит, который выбрал пировать, а не убивать, пребывать в половых наслаждениях, а не казнить врагов. Но зато он готов при помощи огня в один заход казнить самого себя и все предметы своих удовольствий (одушевленные и неодушевленные). У Делакруа черты нашего сомнительного героя сложно разглядеть в левом верхнем, но как же эффектна его поза!

Каштановый Париж Не терпит муки стиля. Он просто твоя тень – И ты не убежишь. Если иногда вы читаете то, что я здесь пишу – предлагаю поставить единорога, и тогда я продолжу свое возмущение про Нью Йорк.

Однажды я тоже заснула в вагоне метро. В Петербурге. В начале двухтысячных. На фоне изнурительного графика работа+учеба, в 7 утра привычным маршрутом я ехала к Невскому, закрыв глаза, и неожиданно растворилась во сне. Однако на Сенной вошла толпа, грузный мужик удачно встал мне на ногу, и дуновение чеснока и перегара как бы напомнило, что на следующей остановке мне выходить. Это было интересное пробуждение, поэтому я такое запомнила. В Нью-йоркском метро тоже спят люди, и кажется, что некоторые из них живут прямо там: лежат на сиденьях, едят, поют песни и очень громко разговаривают. Но никто не удивляется. Кажется, что никто ни на кого даже не смотрит. Кроме полицейских. Они действительно выглядят внимательными и наблюдательными. Прямо как я. Моя бдительность была на пределе. Постоянно казалось, что кто-нибудь меня толкнет на узких лестницах —там почему-то много узких переходов и неудобных странных лестниц, ведущих от одной платформы к другой. А еще в этом метро необычный запах –совсем не такой, как в московском, петербургском или парижском. Я сейчас снова перечитываю дневники жены Льва Толстого, где она описывая свои перипетии жизни с гением, упоминает «трупный запах», который иногда преследовал ее в коридорах. В Нью-Йорском метро я словила что-то подобное. Три дня подряд я каталась из Манхэттена на Брайтон-Бич, потом в Чайнатаун и к Челси Маркет. Я наблюдала людей и пейзаж за окном. Я пыталась понять, как они живут и о чем думают. У меня не получилось их почувствовать. Я мысленно возвращалась в Петербургское метро. Красивое и просторное. Где я провела так много удивительных часов. Я всегда читала в метро. Или говорила с друзьями. Или думала о чем-то. Мне никогда там не было плохо или скучно. Однажды я впрыгнула в последний вагон, который ехал в Автово, а на полу там сидели Князь и Горшок из «Короля и Шута», прислонившись к дверям с надписью «Не прислоняться».

Аномальный Нью Йорк Психи, голуби, бомжи и умные крысы в метро – в том самом знаменитом метро, куда боятся спускаться почти все (кроме меня). Мусорный ветер, дым из трубы, плач природы и смех сатаны голосами темнокожих сумасшедших с Бродвея. Погода в жанре весеннего обострения – то тридцатиградусная духота, то плюс пять и холодный дождь в лицо. Брайтон-Бич с кудрявыми собаками и Китайский квартал с кудрявыми лабубу. Мерцание пурпурных огней и одна настоящая знаменитость, оказавшаяся еще более маленькой и заросшей, чем мы думали. Масштаб, который давит, делает тебя незначительным и ужасая, восхищает снова. Если нужно подробнее про апрельскую неделю в Нью-Йорке - голосуйте единорогом. 🦄

Аномальный Нью Йорк Психи, голуби, бомжи и умные крысы в метро – в том самом знаменитом метро, куда боятся спускаться почти все (кроме меня). Мусорный ветер, дым из трубы, плач природы и смех сатаны голосами темнокожих сумасшедших с Бродвея. Погода в жанре весеннего обострения – то тридцатиградусная духота, то плюс пять и холодный дождь в лицо. Брайтон-Бич с кудрявыми собаками и Китайский квартал с кудрявыми лабубу. Мерцание пурпурных огней и одна настоящая знаменитость, оказавшаяся еще более маленькой и заросшей, чем мы думали. Масштаб, который давит, делает тебя незначительным и ужасая, восхищает снова. Если нужно подробнее про апрельскую неделю в Нью-Йорке - голосуйте единорогом. 🦄

Голый Наполеон и женские костюмы от Армани — мой эстетический восторг прошлой недели. Я уже писала, что в Милане обычно ничего не покупаю, но зато всегда стараюсь забежать в мою любимую пинакотеку Брера – поприветствовать статую Наполеона. И в этот раз мне особенно повезло: в музее наверху ещё не закрылась выставка костюмов от Армани. Именно в том музее, где и хранится статуя гиператлетичного Наполеона работы Антонио Кановы, а стены увешаны шедеврами Ренессанса, выставляли платья, пиджаки и юбки разной степени нарядности. Мне очень понравился один костюмчик из далекого 1989 года. Словно из ТЮЗа (Театр Юного Зрителя недалеко от Технологического института): мне пять лет, я мало понимаю, что происходит на сцене, но думаю о том, какие же красивые, но не очень удобные костюмы у этих взрослых.

Ему приписывают триста любовниц и сотни внебрачных детей, остроумную внешнюю политику, аномальную физическую силу, красоту и стать. По воспоминаниям современников, сам Пётр Первый был его другом и собутыльником летом 1698 года. Перед вами Август Второй Сильный – курфюрст Саксонии и король Польши. Помните его противоречивую роль в Северной войне? Он, то выступал против шведов, то заключал с ними внезапный мир, то снова переходил на сторону Петра (конечно же, после русской победы под Полтавой). И Август, и Пётр вошли во всемирную историю как яркие и весьма одиозные монархи. Поэтому Петербургский Медный всадник хочется назвать побратимом этого Золотого всадника: оба на коне (во всех смыслах) и оба – в римском стиле. А что касается Восточной Германии, то по сравнению с яркостью сусального золота Августа II там всё по-прежнему скромно и скучновато. Если не замечать, что снова пришла зима – наверное, после дуновения ветра от ратуши, которая помнит британские бомбы и голосует за ультраправых. Хотя кто спросит мнение ратуши? Вот мне интересно было бы спросить мнение Августа Второго. Курфюрстом, конечно, он стал по наследству, а вот королем Польши его как раз именно избрали – хотя там было не всё так легко и гладко. Ну а где сейчас гладко? И кому сейчас легко?

Соединившись, две стены Родили очень странный угол. Ладно, на самом деле ничего странного. Просто уголок женского авангарда в Мадридском музее Тиссена-Борнемисы. Справа – работы Надежды Удальцовой и Ольги Розановой (опять эта фамилия, omg). А я смотрю в другую сторону – на картину Любови Поповой под названием «Живописная архитектоника». Это одна из самых интересных ее работ той серии: особенно притягивает оттенок красного, который любят использовать в палитре лака для ногтей, называя его коралловым. Яркий, но словно без кровавых ассоциаций. Приятный цвет. Любовь Попова – русская художница, которая жила и творила новое авангардное искусство в начале двадцатого века, находясь в диалоге с идеями Малевича и Пикассо. Но хочется задержаться на названии. Живописная архитектоника. Как будто бы что-то заумное, но очень знакомое. Архитектоника – это когда соединяются разные элементы: цвета, детали, компоненты и акценты, чтобы создать гармонию. А иногда – дисгармонию. Это как структура взаимообусловленных частей, составляющих единое целое и имеющих законченный смысл. Каждый из нас – архитектоника. Нас формирует множество вещей: тысячи больших и малых жизненных историй, разных опытов и впечатлений. В каждом из нас бушует свой ритм и свое напряжение, свое равновесие или дисбаланс. Даже генетически идентичные люди (например, монозиготные близнецы) будут все равно разными, потому что у них будут разные опыты жизни, разное отношение людей вокруг, разные случайности. И не надо недооценивать именно случайности. Прекрасные и не очень. Порой неожиданная встреча с собакой у магазина может повлиять сильнее десяти прочитанных книг или десяти тысяч слов, сказанных мамой. Каждый день мы проживаем свой уникальный опыт, пишем свою уникальную архитектонику. Поэтому я искренне убеждена, что жизнь каждого из нас может лечь в основу интересной книги или необычной картины. Но лучше, конечно, писать эту книгу или создавать такую картину с любовью. Любовь - это прекрасное понятие, слово и имя. Так звали автора «Живописной архитектоники». И так звали мою маму. На которую, к сожалению, я совсем не похожа, ведь у меня совсем другая архитектоника. Но это не значит, что я не буду похожей на нее в будущем. Вдруг, я стану пунктуальной и трудолюбивой. Мы все меняемся и делаем это постоянно.

Неужели в самом деле завтра огонь олимпийский понесут актеры сериала “Heated Rivalry”? И не столько сами актеры были выбраны для этой чести, а, скорее, те образы, которые они воплотили в таком неожиданно взлетевшим в топ спорном сериале. Не защемит ли у многих сердце при мысли, что главный герой там русский, и у актера получилось впечатляюще круто говорить по-русски – особенно, кстати, удалось что-то нецензурное или возвышенное – про любовь. Илья Розанов (с прекрасным ударением на первый слог) уже стал главным крашем юных и не-юных зрительниц. И.. зрителей. Ведь любовная линия этого фильма пролегает между ним, русским хоккеистом НХЛ Розановым и.. канадским игроком команды-антагониста Шейном Холландером. Холландер милый, но скучноватый. А вот Розанов – это очень яркий персонаж – жесткий, немногословный и сильный характером (но, как водится, тонко чувствующий внутри, где-то очень глубоко). С начала сериала и до его конца Розанов с грубоватой лаконичностью активно любит женщин, мужчин, хоккей и даже Отчизну – но, конечно, странною любовью. Не о таком ли противоречивом и сложном внутреннем мире русского человека писал великий мыслитель и философ, однофамилец героя – Василий Розанов. Фигура которого, к счастью, все еще выскакивает первой в интернет-поиске. Вспоминаются его знаменитые слова: «Сам я почти всегда ругаю русских. Даже почти только и делаю, что ругаю их… Но почему я ненавижу всякого, кто тоже их ругает?» Ну что ж, ребята. Возможно, зимний олимпийский огонь действительно понесет не столько актер, а сколько тот русский персонаж. И понесет его за нас за всех. Мы все немного Розанов — когда умеем скрывать чувства и потрясающе держим лицо; и когда мы кажемся грубыми, но в то же время мы сильными – как это ни парадоксально – в своей внутренней сентиментальной глубине и скрываемой чувственной слабости.

Дюрер в мехах, но с особенной бородой и прической – будто в образе самого узнаваемого человека на свете, Иисуса Христа. Кто же так изобразил великого художника? Сам художник и изобразил. Уже более пятисот лет люди пытаются разгадать тайну этого удивительного и самого необычного автопортрета эпохи Возрождения. Здесь и иконографичный тёмный фон, и строгая фронтальность изображения, и глубокий взгляд, и золотая надпись, которую я просто обожаю: Albertus Dürer Noricus / ipsum me propriis sic effin­gi coloribus aetatis anno XXVIII С латинского: Альбрехт Дюрер из Нюрнберга / самого себя так изобразил собственными красками, в двадцать восемь лет

Всем, кому немного интересна я сама –без отсылок к музейным предметам, книгам или фильмам. Этот год был действительно странным и в некоторых моментах даже жестоким. В нём были и слезы, и боль, и необратимая потеря родного человека. А еще этот год был светлым и добрым, теплым и счастливым. Я поняла очень важную вещь - что сила в себе важнее любой помощи извне. И что нужно держать фокус на том хорошем, что было, есть и будет. Поэтому вот вам фото и видео приятных моментов 2025-го. Были и более приятные, но это скорее только для личных сообщений близким.

С детства меня преследовали подсолнухи. Они были повсюду: на упаковках растительного масла, на пачках семечек, на страницах учебников «Родная речь». Помню, были даже настенные календари и дикие фотообои с полями подсолнухов - то еще зрелище для людей с повышенной эстетической чувствительностью. В моем каменно-гранитном Петербурге настоящий живой подсолнух встретить было нелегко. Проще было наткнуться на тюльпан, репейник и подорожник. Поэтому в детстве сначала я увидела нарисованные подсолнухи, а потом уже настоящие, живые. И вот они-то и поразили меня своим мощным естеством в отсутствии беспечной легкости, характерной для цветов. Наверно, потому что это и цветок, и еда, и польза в промышленности, и символ всего на свете: поворачивается в сторону солнца, пока молодой и застывает в направлении востока, когда созреет (как и многие из нас). Однако у Ван Гога, конечно, была другая последовательность. Он сначала познакомился с настоящими подсолнухами, а потом уже с их изображениями. Ведь в XIX веке был совсем другой визуал - небо, природа, архитектура, стул, столб, фонарь (керосиновый) и всякое такое. Никаких растиражированных картинок с кислотными цветами, никаких разноцветных фотографий или мелькающих экранов, несущих бурю информации. Ван Гог ходил по полям подсолнухов, думал о них и рисовал то, что видел. И так, КАК он это видел. Его подсолнухи выглядят грубо и зримо, поражая своей естественной неидеальностью. Его подсолнухи не хотят никому понравиться, они вообще ничего не хотят. Они свисают из вазы и растрепленными лепестками своими тычут зрителям в лицо: «Вот стоим мы тут: кто-то посвежее, кто-то уж отцвел, но скоро все стухнем, скукожимся, закончимся. Как и ты!» Подсолнухи как ретроспектива жизни, как явление, которое не может оставаться вещью в себе, потому что выражает восприятие художника, не ботанический образ, а преобразованная форма, которая существует так, как ее видел и чувствовал автор. А каждый смотрящий на картину увидит что-то свое. Мы ведь всегда «дочитываем» картину через личную призму. Ван Гог написал несколько версий подсолнухов. В своей узнаваемой манере - рельефные, контрастные, говорящие. Эти полотна можно найти в музеях по всему миру, но мне ближе вот этот вариант из Мюнхена - с нежно-голубым фоном. Ближе и по духу, и по километрам.

Призываю воспеть я того, Кто вещал о богах и героях, Сам потом став героем великим — Он и есть наш Гомер настоящий, А не Симпсон ваш желто-бесстыдный. Мое любимое мозговое упражнение – когда что-то раздражает, пытаться говорить об этом в в высоком стиле Гомера, который дошел до нас в доступных переводах: с эпичными речевыми оборотами, пафосной инверсией и сложносочиненными эпитетами в духе «шлемоблещущий Гектор». Нужно помнить, откуда все мы вышли. И это примирит нас с реальностью. Ведь еще до «Шинели» Гоголя, как и вся европейская культура, вышли мы из «Илиады» Гомера. А тот, кто не вышел из «Иллиады», вышел из «Одиссеи». Не написанной, а ЗАписанной. Ведь Гомер, строго говоря, ничего не писал – он рассказывал, а за ним ходили и записывали (восхищенно). Да! И благодаря этому гениальному устному творчеству, вовремя задокументированному, до нас дошли вечные сюжеты, которые никак не отпускают главных фильм-мейкеров мира. И вот древнегреческий сказитель Гомер говорит с нами через мускулистого Бреда Питта начала двухтысячных (2004) и нестареющей Жюльет Бенош из дня сегодняшнего (2025). Мини-трейлеры должны вас вдохновить на воспоминание о вечных сюжетах Гомера и, возможно, даже на пересмотр этих эстетически прекрасных фильмов. А вот фотография с барельефом «Апофеоз Гомера» никому ничего не должна, но пусть будет. Не зря же на меня ворчат хранители музеев.

Возьму этот фильм с собой на необитаемый остров (или в бункер). Лекарство от тревоги и депрессии из 1969 года. “La Piscine”, «Бассейн» Жака Дере. Абсолютное совершенство эстетики. Торжество впечатления над идеей. Ведь счастье - «в секундах, маленьких, острых», - например, когда мы смотрим на что-то гармоничное и вдруг чувствуем, что живём. Ведь о том, что эстетический выбор первичен, говорил Фридрих Шиллер, Иосиф Бродский и Кристиан Диор)) И, как известно, я слегка схожу с ума от экшена и мелькающих картинок - от быстрого действия фильмов типа “The Gray Man” (кстати, это самый дорогостоящий проект Netflix) у меня даже может заболеть голова: наверное, мой тревожный мозг тщетно пытается запомнить все детали и их резкое перемещение. Поэтому в фильме «Бассейн» я наслаждаюсь магией медленного повествования - когда кадр задерживается на отражении солнечного луча в лазурной воде, на белом камне беседки, на грустном взгляде молодого Алена Делона или идеальной чёлке Джейн Биркин. Той самой Биркин, в честь которой потом назвали известную сумку - которой у меня, к счастью, нет, зато у меня есть та самая чёлка - на всех юных фото. (Чёлку мне с детства стриг папа, потому что ему нравилась эта актриса). Сила фильма «Бассейн» - именно в медленном действии, где напряжение зарождается не из внешних событий, а из внутренней драмы, выраженной через взгляды, прикосновения, музыку и свет. Смотреть лучше на французском, чтобы слышать, как звучит настоящий, каркающий голос и грубые интонации Делона - а ведь это символ человеческой красоты и актёрского совершенства. Казалось бы, невозможный для современных реалий и от этого почти волшебный сюжет: Писатель и журналистка слоняются по роскошной вилле, изнывая от жары, и иногда лениво гладят друг друга. К ним приезжает блистательный композитор со своей «секретной» дочерью. В воздухе разливается волнительная недосказанность. Ален Делон не пьёт одеколон - то есть его герой, которого зовут Жан-Поль, не пьёт, потому что «завязал» с алкоголем в надежде на то, что это поможет ему выйти из творческого кризиса. Но длинные ресницы под челкой Биркин подсказывают нам, что совсем скоро Жан Поль «развяжет» - и тогда вечер перестанет быть томным. И ружьё выстрелит. А ружьё там - бассейн. Такое бывает, если фильм французский. А французскому фильму можно всё.

Однажды в Британском Музее (много лет назад) vs Однажды в Главном Французском Музее (буквально недавно). Из Лувра, правда, мне удалось вынести только бесплатный буклет. P.S. Как можно заметить, специальная музейная кофта всё еще на меня налезает.

Еще пару недель назад Лувр был милым демократичным местом, где скучающие азиаты могли листать тик-токи на табуретках смотрителей, собаки ссать на пол, а веселым игрушкам разрешалось приближаться на максимально близкое расстояние к творениям Леонардо. Однако за эти сутки все поменялось - Лувр весьма кинематографично ограбили, как вы успели заметить из новостей, и теперь там усилят охрану и урежут количество посетителей. А я пойду пересмотрю ту серию «Люпена», где двухметровый темнокожий Ассан Диоп ловко выносит из Лувра бриллиантовое ожерелье, оставшись незамеченным. Это вам не магнитик какой-нибудь, о котором я обязательно напишу вам завтра.