Словесnik

Не убивайте голубей Не убивайте голубей! Их оперенье белоснежно; Их воркование так нежно Звучит во мгле земных скорбей, Где всё — иль тускло, иль мятежно. Не убивайте голубей! Не обрывайте васильков! Не будьте алчны и ревнивы; Свое зерно дадут вам нивы, И хватит места для гробов. Мы не единым хлебом живы, — Не обрывайте васильков! Не отрекайтесь красоты! Она бессмертна без курений. К чему ей слава песнопений, И ваши гимны, и цветы? Но без нее бессилен гений, — Не отрекайтесь красоты! Это написала в 1903 Мирра Лохвицкая. Первый же ее сборник стихов в 1896 был удостоен Пушкинской премии. Судите сами, насколько она была популярна.  Е. Поселянин вспоминал, что на его вопрос К. Случевского, как идут его книги, тот ответил. "Стихи идут у всех плохо. Только Лохвицкая идёт бойко". Что характерно, "её успеху не завидовали — эта маленькая фея завоевала всех ароматом своих песен…", — писал В. И. Немирович-Данченко. Лохвицкая - предтеча женской поэзии. Без нее не было бы ни Ахматовой, ни Цветаевой, ни даже Гиппиус. Но слава младшей сестры Надежды, взявшей псевдоним Тэффи, превзошла славу Мирры, так рано сгоревшей в любви к Бальмонту. Ирония судьбы. В 1922 году к Бальмонту, жившему в Париже, явился молодой юноша – поэт Измаил Лохвицкий-Жибер, очень похожий на свою мать. Вскоре он стал поклонником 15-летней Мирры Бальмонт, тоже писавшей стихи. Непонятна причина, но через полтора года Измаил застрелился, а Мирре Бальмонт передали пакет с его стихами и портретом его матери. Не отрекайтесь красоты.

На Никольском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге есть часовня. Здесь захоронена Анастасия Вяльцева. Когда-то к ней во время занятий по истории искусств в 1980-х водил студентов Геннадий Алексеев. Никто еще знать не знал, что замурованная часовня-склеп вдохновила Алексеева на написание романа. Рукопись, еще не изданная, ходила по рукам после его смерти. Впервые роман "Зеленые берега" был издан в 1990. "И не есть ли вся жизнь наша лишь мост, переброшенный с берега на берег? Кому достался ручеек (перебежал по гнущимся, пляшущим доскам - и каюк), кому настоящая, но не слишком широкая речка, а кому и широченнейшая река (с середины и берегов не видно)". Мост от Вяльцевой к Алексееву. Легендарный борец Поддубный говорил: "В России три знаменитости: я, Вяльцева и Горький". Начало апокалиптического века услышал на старых грампластинках в голосе Вяльцевой Алексеев и больше не смог оторваться. Но не только от этого голоса. Позвонили.                 Я открыл дверь                 и увидел глазастого,                 лохматого,                 мокрого от дождя                 Демона.                 - Михаил Юрьевич Лермонтов                 здесь живет?-                 спросил он.                 - Нет,- сказал я,-                 вы ошиблись квартирой.                 - Простите!- сказал он                 и ушел,                 волоча по ступеням                 свои гигантские,                 чёрные,                 мокрые от дождя                 крылья.                 На лестнице                 запахло звездами. Верлибры Алексеева знали поначалу лишь некоторые его коллеги. Одинокий путь этого архитектора и поэта впечатли одну из студенток - Валентину Лелину, теперь члена Союза писателей и Союза архитекторов Петербурга. Вот ее строки: Алексеев Геннадий Иваныч уехал.                                               Куда? В самый-самый конец века прошлого. Помнишь певицу Вяльцеву? Очень блистала тогда. Вот он к ней и поехал. И жизнью пришлось расплатиться за дорогу в один лишь конец.                                               Никому не сказал, не простился ни с кем, был внезапным отъезд и тревожным. Здесь он был одинок, тосковал, и о ней всё писал. Нам остались стихи о любви и судьбе невозможной. О невстрече, о жизни, когда торопились часы на полвека.                                    Однажды заветную дверцу приоткрыли и цену назвали, и сердце, не задумавшись, бросило жизнь на весы.

Всегда твержу о том, что самое главное на уроках литературы - вызвать точку удивления. От нее начинается линия интереса. Представьте картину. Отличница Таня читает Пушкина: Духовной жаждою томим, В пустыне мрачной я влачился, – И шестиклассник Серафим На перепутье мне явился… Все 9-классники захохотали. Учительница засмеялась. 6-классник Серафим Перецын про это ничего не знал. Как этот эпизод изменил обоих - в рассказе Сергея Махотина "Шестиклассник Серафим". Самого автора в 8 классе зацепило, что его однофамилец обскакал на скачках в "Анне Карениной" Вронского. Дальше ни в одной книге персонаж с такой фамилией ему не попадался. Поэтому он решил писать книжки. На каждой фамилия автора встречается как минимум дважды. Прочитав этот рассказ, я подумал: "Стихи, наверное, тоже пишет". Проверил. Точно. У реки волна речная, У ручья волна – ручная. У лесной тропинки Мы к ручью присядем И по мокрой спинке Мы ручей погладим Вы ручей по спине гладили? А почему надо говорить не "шесть крыльев", а "шесть крыл"? Сергей Махотин ответит.

Невыразимая печаль Открыла два огромных глаза, Цветочная проснулась ваза И выплеснула свой хрусталь. Вся комната напоена Истомой — сладкое лекарство! Такое маленькое царство Так много поглотило сна. Немного красного вина, Немного солнечного мая — И, тоненький бисквит ломая, Тончайших пальцев белизна. Это - ранний шедевр Осипа Мандельштама, когда он еще восторгался философией Тютчева и формами француза Верлена, а акмеистский "Цех поэтов" еще не оказал на него особого влияния. Метафора "наполнена истомой" близка тому, кто испытывал состояние физической усталости, переплетенной с эмоциональной тяжестью. Разве бывает тяжко и сладостно одновременно? Ну а кто отменял двойственность человеческих эмоций? Вчитайтесь: "тоненький бисквит ломая, / Тончайших пальцев белизна" - в этой звуковой игре легкость и изящество контрастируют с тяжестью главной темы стихотворения. Красота пытается спасти мир, но как же это печально - спасать мир, который рушит сам себя, в котором самое дорогое - белизна тончайших пальцев, ломающих бисквит...

Салтыков-Щедрин за границей бывал не так часто, как его современники. Как-то писал Некрасову: "Я задался мыслью изобразить жизнь русских культурных людей за границей. Но вот беда: идеи в этой жизни нет никакой, одно бесцельное шатание с клеймом культурности на челе или, скорее, на заднице. Что другие, то и мы. Боюсь, как бы скучно не вышло". Есть такая штука - культурный код. Скучно становится, когда он не распознается. Когда набор привычек, ценностей, символов и норм поведения не делают нас своими друг для друга. Давеча прочитал про исследование "СберМаркетинга" и Agency 360. Пишут, что мы узнаем родную культуру благодаря внутреннему отклику. Например, в случае с кино должны сходиться три обязательных признака: скрытый философский подтекст, точное отражение нашего характера, атмосферность. Ровно то, за что любимы фильмы Андрея Тарковского Да ладно! Я бы не удивился именем Гайдая или Машкова. Сколько скрытого подтекста в "Чебурашке"? Про книги. Авторы исследования пишут: "Людям не столько важны закрученные сюжеты, сколько искренний разговор о простом человеке. Именно поэтому жители страны зачитываются произведениями писателей-деревенщиков — Василия Шукшина и Федора Абрамова. А в музеях дольше всего стоят перед пейзажами Исаака Левитана и Алексея Саврасова или сказочными картинами Виктора Васнецова, где родная природа передана без прикрас, но с душой. Насчет природы выписал цитату: "Распаханная черная земля, запах хвойного леса, пестрый тканый коврик — эти эмоциональные якоря мгновенно активируют нашу культурную память". Эмоциональный якорь. Бросил якорь, встал на рейде. Остановись, мгновенье. Мне интересно узнать, сколько людей из тысячи процитируют Грибоедова, Пушкина или Булгакова, не задумываясь об источнике. Это действительно часть нашего общего ментального багажа? .А, патриот, русская идея, Достоевский, держава! А где твоя Родина, сынок?" Если бы все вышеизложенное от авторов исследование было правдой, хотя бы, каждый второй понимал, о чем поёт группы "Ундервуд" А мы гуляем, я тебе на ухо напеваю, Почему Андрей Тарковский Не любил Гайдая. А мне комедии Гайдая очень даже по душе – Мосфильмовские грёзы И зайцы в кураже. Может, кому-то снится Угрюмый Андрей Рублёв. Вознёсся актёр Солоницын, Под куполом был таков, То скачет босыми ногами, А то вдруг спокоен и тих. А Юрий Никулин смеётся и плачет В кадре у тех и других В сиквеле про Манюню героиня встречает на Цветном бульваре Никулина, реанимированного с помощью компьютерных фокусов. Это было очень грустно - лицо без неповторимой ауры. Спасибо, конечно, что живой. Никулин в кино - это усталая вышколенность, это тот самый Семен Семеныч Горбунков - "я не трус, но я боюсь" - косящий трын-траву, несмотря ни на что. Финал "Чучела" - старик Бесмольцев с внучкой Леной под музыку военного оркестра покидал город - стал и остался пощечиной общественному вкусу и пионерской железобетонности большинства. Никулин, как и Шедрин, умел рассмешить, как никто. Но не потакал никогда.

Замечали ли вы, что всякого своего героя Толстой наделял неким особым внешним штрихом, повторяя его в ходе повествования ного раз? И незначительная эта черта раскрывала в герое нечто очень важное. Наташа Ростова все время мчится, находясь в неизменном "безумно-веселое расположение духа". А вот в Анне Карениной главный штрих - блестящие глаза, у ее супруга Каренина - хрящеватые уши, у Вронского же - ...крепкие сплошные зубы. Первая ассоциация - все лошадиные какие-то А Вронский - действительно страстный лошадник. В день скачек как ни отговаривал Вронского англичанин, тот не удержался и вошел к Фру-Фру перед самими скачками: "Волнение лошади сообщилось и Вронскому, он чувствовал, что кровь приливала ему к сердцу и что ему так же, как и лошади, хочется двигаться, кусаться; было и страшно и весело". Гибель Фру-Фру - это спойлер о гибели Анны. И так же, как зрители за скачками, мы следить за их романом до её гибели. В самих скачках Толстой плакал неотвратимое, мощную, неуправляемую силу вроде той, что движет поезд по рельсам Почему же Вронский с его-то опытом и пониманием лошади допустил такую ошибку? Не потому ли, что часом ранее узнал о беременности Анны и, стало быть, о необходимости принять решение и найти выход. Ну как тут сосредоточиться на скачках. И вот что произошло на последней преграде: "Она перелетела её как птица; но в это самое время Вронский, к ужасу своему, почувствовал, что, не поспев за движением лошади, он, сам не понимая как, сделал, скверное, непростительное движение, опустившись на седло. Вдруг положение его изменилось и он понял, что случилось что-то ужасное". Далее следует сцена безобразного, жестокого поведения Вронского. Толстой явно манипулирует чувствами читателя, который этого избиения обреченной Фру-Фру не простит Вронскому никогда. И в гибели Анны он будет видеть больше вину Вронского, нежели чью-либо ещё. "Холстомера" граф написал 8 лет спустя. Не давала ему покоя лошадиная тема.

Один писал о том, как хорошо сидеть на берегу. Другой — о том, как тонет в этой реке само время. Просто один ловил рыбу, а второй топился, чтобы воскреснуть заново. Знаете, когда я слышу, как гениально Иннокентий Смоктуновский читает "Осень", мне кажется, что это читает умиленный музыкой пушкинского стиха Гаврила Романович, забывший обо всем на свете.

Когда-то давно на советском ЦТ была передача "Очевидное - невероятное" с заставкой, где звучали пушкинское строки: О сколько нам открытий чудных Готовят просвещенья дух И Опыт, сын ошибок трудных, И Гений, парадоксов друг, И Случай, бог изобретатель. С тех пор ничего меня не интересовало так, как опыт и парадоксы Пушкина. Его точки удивления и точки интереса в прочитанном. У старика Державина, который заметид лицеистов и, в гроб сходя, благословил их, было стихотворение «Евгению. Жизнь Званская». И вот Пушкин пишет свою «Осень» с эпиграфом из державинского монолога. Тут всё дело именно в эпиграфе. Пушкин же не просто так над своим текстом написал: "Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?" Это Гаврила Романович Державин про себя сказал. И Пушкин этим эпиграфом как бильярдным шаром зарядил — прямо в лузу старой школы. Это же вызов на дуэль. Только вместо пистолетов у них чернила. Теперь смотрим на Гаврилу Романовича. "Евгению. Жизнь званская" - это же про рай для пенсионера! Барин вышел на пенсию, купил имение Званка и кайфует там. Полный чилл.. Утро начинается с того, что он ест парное молоко с теплым хлебом. Потом идет считать своих овец. Овцы! Только представьте этот уровень дзена! Он сидит на веранде, смотрит, как девки полют грядки, слушает, как трещат сверчки, как плещется рыба в пруду. Время остановилось. Вечность. Державин построил себе такую красивую, золоченую клетку из березок и поросят, зашел туда, закрыл за собой дверь и говорит миру: мне тут офигенно в моём домике! Поэзия ради поэзии, просто дабы красиво описать вкусный кусок стерляди. Чистое созерцание. Тишь, гладь и абсолютная благодать Божья. Никаких проблем, только хруст французской булки. А теперь открываем нашего всего Пушкина. "Осень". Октябрь. Деревня. Вроде бы то же самое место силы. Но это совсем другой коленкор вообще! Пушкин читает Державина и такой думает: "Ну Гаврила Романыч, ваше высокопревосходительство, хорош лопать свои лепешки и считать кур. Давай честно". Для Пушкина осень — она живая, но хищная. Она сначала дает тебе вдохновение, а потом выносит вперед ногами. Сначала — "Очей очарованье", багрец, золото, можно гулять часами. Мозг чистый, перо летит. А через две строфы — бац! И лед сковал реку. И мутное небо. И ты сидишь у камина, делать нечего. И тебя начинает рвать изнутри этой гениальностью до лихорадки! Ум-то не "дремлющий", как у старика Державина. Ум Александра Сергеевича работает вроде турбодизеля на морозе. Ему скучно просто так смотреть на свинцовые воды. Ему надо вскрыть эту реальность, будто консервным ножом. В этом вся разница подходов. Державин пишет меню своего обеда. Это - натюрморт. Еда красивая, посуда блестит, мухи не кусают. Стихотворение-медитация. Лег в гамак и поплыл по течению жизни. Пушкин пишет кардиограмму. Там сплошные скачки. Вот он любит эту осень до дрожи, вот она его убивает своей сыростью, вот он ненавидит зиму, которая ее убьет, а вот он уже улетел... Куда? В тот самый "последний проблеск осени", как ему диктует муза. Его ум впитывает всё: и красоту, и гниль, и страх смерти, и восторг творца. И он берет всю эту деревенскую скуку, эту смертную тоску и превращает их в ядерный реактор энергии. У Гаврилы Романовича природа — это обои. Красивые, дорогие, успокаивают нервы. Можно жить среди них до 100 лет и помереть от старости с улыбкой. У Пушкина природа — это голый нерв. Он ходит по этому Званскому раю в тяжелых сапогах. Топчет барские газоны. Потому что жизнь — это не когда тебе тепло и мухи не кусают. Жизнь — это когда тебя прет! Когда внутри горит. Поэтому Гаврила Романович со своими овечками остался в 18 веке. Великий мужик, памятник нерукотворный, все дела. Основоположник. Но он описывал быт. А Пушкину было плевать на быт. Эпиграф дал ему право залезть прямо в державинский мозг. И показать, что пока старый мастер считает свой урожай, победитель Жуковского использует эту тишину, чтобы услышать рев вселенной.

Если бы Лермонтов писал о Печорине по хронологическому порядку, мы бы читали документалку про похождения циника. Скукота. Лермонтов оставил нам штуку посильнее кубика Рубика. Весь фокус не на сюжете, а на герое того времени. Обычно ведь как?.Кто кого убил, кто за кого замуж вышел. Когда уж невтерпёж. Как в "Онегине". У Лермонтова всё - наоборот. Сюжет — это просто обои. Вы среди обоев живете или в комнате? Главный вопрос романа не в том, что сделал Печорин, а почему и какой он внутри. Крепость в начале показывает нам его глазами других. Со слов Максима Максимыча он — прямо странный, холодный фрик. Мы не слышим сплетен. А интрига создана. Крепость в конце возвращает читателя в ту же точку, а градус понимания совсем другой. Кольцевая композиция - это рамка портрета Печорина. Как в видеоролике: крепость — та самая черная рамка вокруг видео. Лермонтов взял самую статичную, глухую локацию — гарнизон с казармами, слоаом - тоска зеленая. Между этими стенами зажато всё путешествие героя. Дабы показать замкнутый круг, в котором Печорин носится по Кавказу, меняет женщин, стреляется, рискует жизнью, но куда он движется? А никуда. Или в никуда? Внутренняя его тюрьма всегда с ним. Где бы ни был, сидит он в своей персональной крепости. Сам себе надзиратель. Сидит, записывает. Вот почему для Лермонтова логично было начать и закончить там, где символ несвободы прочитывается прямо с порога. Начало — скучный рассказ штабс-капитана в пыли дороги. Заземляет героя. На середине читатель ныряет в Тамани в черепную коробку Печорина. Слышим его мысли, видим его манипуляции, словом, его ад. Конец — эта же крепость. Самый холодный душ после всей этой эмоциональной порнографии духа. Читатель возвращается в реальность, где роковых страстей нет. Есть уставший офицер и перед ним - стопка бумаг. Но есть изюминка, которую почти все пропускают. Простота Максима Максимыча. Вспомним погоню за Казбичем. Штабс-капитан ворчит: "Уж эта молодежь! вечно некстати горячится…" — после выстрела Печорина в ногу лошади. Типа, береги заряд? А через пару секунду сам стреляет. Почему? Потому что прекрасно знал язык, переводил же на свадьбе! Он слышал, что кричал абрек. А говорит "что-то". Была явная угроза убить Бэлу. И ММ выстрелил. А потом рассказывает проезжему офицеру, как Казбич вскочил на коня с простреленной ногой "и тягу!" На трех ногах конь поскакал, что ли?! Лукавит старый. Проезжий офицер, кстати, тоже наверняка это просек. Такой резкий контраст между тихим лукавством первого рассказчика и абсолютной, голой, страшной откровенностью Печорина в дневнике подчеркивает главную мысль. Вся дичь, которую творил и натворил Григорий — это не кино. Это реальная кровь. И она возвращается туда, где началась — в глухую крепость. Итог. Хронология разломана специально. Сначала мы видим Печорина со стороны — глазами старого солдата. Да, фрик. Да, чудак. А потом залезаем ему в голову через дневники. Понимаем его выгорание, его пустоту. И когда мы снова вываливаемся в ту же крепость в финале, то смотрим на Печорина другими глазами. Мы становимся его психологами. Нам его жалко. Мы его понимаем. Но помогать уже поздно. Не зря Ходасевич писал: "Чтобы страдать так, как страдает Демон, надо быть Демоном..." Ну или Печориным. Что, в принципе, одно и то же. Вот такая суровая драматургия в прозе...

В стихотворении "На смерть Жукова" Иосиф Бродский рановато, на первый взгляд, присвоил себе право говорить вещи резкие и оценочные, в русской литературной традиции обычно исходящие от статусных фигур. Типа Держааина. Возникает мысль об убелённом сединами почтенном литераторе, в общественном сознании обретшим статус мудреца. Внутренняя убеждённость Бродского в своём предназначении разделялась очень немногим. Вот когда Пушкин создал "Клеветникам России", Чаадаев написал ему: "Вот вы, наконец, и национальный поэт". Написание Бродским "На смерть Жукова" типологически, может, и схоже ситуацией, на которую Чаадаев откликнулся. Но это стихотворение - прямая отсылка к "Снегирю" Державина, в отличие от Бродского выстроившего классический поминальный текст. Бродский же берет текст Державина в качестве семантического ключа, выстраивая свой текст на лексическом снижении. Сначала упоминается труп, затем — тупой меч, глухая опала, отсутствие всякой горести по поводу погибших воинов адская область, страх солдат перед возвращением в свою столицу. Итог: всё поглотит алчная Лета. Но вдруг в последних трёх строках - молниеносное переключение всех смыслов. Бродский свои же строки называет "жалкой лептой" полководцу, спасшему Родину. Тут и подключается цитата из Державина, пусть и перевёрнутой отсылкой: у Гаврилы Романовича снегирь поёт как военная флейта, а у Бродского военная флейта поёт как снегирь. Кто был Державин для Бродского, спрашивается? Безусловно, первым русским поэтом, не боявшимся быть пафосным, говорить власти правду, задавать неудобные вопросы про жизнь и смерть. В отличие от предшественников, включая Ломоносова старик Державин - если без школьных очков - топил за то, чтобы поэзия была мощной, как раскат гром Рок-звезда восемнадцатого века, он не пел, а рубил топором по мрамору. Строка — памятник. Слово — гранит. Никаких вздохов на скамейке, никакого "шепот, робкое дыханье". У Державина если дыхание — то такое, чтобы стекла дрожали и канделябры дребезжали. Смерть у Державина не косой машет, а стоит во френче и смотрит в упор,. Спрашивая: "Ну что ты там наваял?" Мне кажется, что Бродский с 1972 думал именно про это. Если друг Державина Суворов знал, сто напишут на его надгробном камне, то Жуков, знать не знавший Бродского. понятия не имел ни о будущем месте захоронения, ни о будущих исполнителей его роли в кино. А вот про Ганнибала, Помпея и Велиазария знал точно: Вижу в регалиях убранный труп: в смерть уезжает пламенный Жуков. Воин, пред коим многие пали стены, хоть меч был вражьих тупей, блеском манёвра о Ганнибале напоминавший средь волжских степей. Кончивший дни свои глухо, в опале, как Велизарий или Помпей.

Из набоковского "Дара": От прозы Пушкина он перешел к его жизни, так что вначале ритм пушкинского века мешался с ритмом жизни отца. Ученые книги (со штемпелем берлинской библиотеки всегда на девяносто девятой странице), знакомые тома "Путешествия натуралиста" в незнакомых черно-зеленых обложках, лежали рядом со старыми русскими журналами, где он искал пушкинский отблеск. Там он однажды наткнулся на замечательные "Очерки прошлого" А. Н. Сухощокова, в которых были между прочим две-три страницы относящиеся к деду, Кириллу Ильичу (отец как-то говорил о них -- с неудовольствием), и то, что мемуарист касался его в случайной связи с мыслями о Пушкине, теперь показалось как-то особенно значительным, даром, что тот вывел Кирилла Ильича хватом и шелопаем. "Говорят, - писал Сухощоков, - что человек, которому отрубили по бедро ногу, долго ощущает её, шевеля несуществующими пальцами и напрягая несуществующие мышцы. Так и Россия ещё долго будет ощущать живое присутствие Пушкина. Есть нечто соблазнительное, как пропасть, в его роковой участи, да и сам он чувствовал, что с роком у него были и будут особые счёты. В дополнение к поэту, извлекающему поэзию из своего прошедшего, он ещё находил её в трагической мысли о будущем. Тройная формула человеческого бытия: невозвратимость, несбыточность, неизбежность, -- была ему хорошо знакома. А как же ему хотелось жить! В уже упомянутом альбоме моей "академической" тетки им было собственноручно записано стихотворение, которое до сих пор помню умом и глазами, так что вижу даже положение его на странице: О, нет, мне жизнь не надоела, Я жить хочу, я жить люблю Душа не вовсе охладела, Утратя молодость свою. Еще судьба меня согреет, Романом гения упьюсь, Мицкевич пусть еще созреет, Кой чем я сам еще займусь. Ни один поэт, кажется, так часто, то шутя, то суеверно, то вдохновенно-серьезно, не вглядывался в грядущее". Еще как вглядывался! Например, в "Евгении Онегине": Шоссе Россию здесь и тут, Соединив, пересекут. Мосты чугунные чрез воды Шагнут широкою дугой, Раздвинем горы, под водой Пророем дерзостные своды, И заведет крещеный мир На каждой станции трактир. Этого добра у нас много. У нас остались невыученными другие уроки Пушкина. Например, те, о которых говорил его друг Адам Мицкевич. Польский, на минуточку, поэт: "Пушкин, коего талант поэтический удивлял читателей, увлекал, изумлял слушателей живостью, тонкостью и ясностью ума своего, был одарен необыкновенною памятью, суждением верным, вкусом утончённым и превосходным. Когда говорил он о политике внешней и отечественной, можно было думать, что слушаешь человека, заматеревшего в государственных делах и пропитанного ежедневным чтением парламентарных прений". Парламентских прений в ту пору, однако, не было. А вот сейчас кандидатов в депутаты обязать бы сдать ЕГЭ по предмету "Пушкин - наше всё"

С интересом прочитал исследование Fashion Buzz x H2O Business о поколении зумеров в России. Команда постаралась сократить путь от инсайта до решения: не только "что думают зумеры", но и "что с этим делать бренду, работодателю или команде". Что делать учителю? Ок. Согласен, зумерам надо понимать, зачем им "Евгений Онегин" и прочие пыльные талмуды, что они с этого будут иметь, за что конкретно и как будет оцениваться и почему то или иное задание действительно важно? Это не от лёни. Когда-то это слово - лень - означало бездействие и нежелание действовать. Но даже Обломов - это уже совсем не про лень, а про тихий внутренний протест. Против системы, десятилетиями держащейся на выгорании. Зумеры родились в мире, де всё по подписке и даже воздух платный. И когда кто-то из них говорит "Я не хочу сгорать в школе, а потом на работе", то потому, что его взросление пришлось на те самые годы, когда всё привычное начало трещать: экономический кризис, второй, пандемия, обвалы профессий. Какая тут вера в стабильность? Какие долгосрочные планы? И какая вера в смыслы? "Мы все учились по немного чему-нибудь и как-нибудь", а по исследованиям Deloitte около 70% зумеров непрестанно учатся: онлайн-курсы и апскиллы, пет-проекты и фриланс. Какое же это поколение лени? Мы имеем дело с поколением перестраховки с нормальной реакцией на неэффективные структуры. Для нормального человека работать — это обменивать компетенцию на деньги и опыт, без всякого добавленного смысла. Простая прагматичная экономика выживания. Ученику денег не платят, но урок для них не проверка, а взаимная оценка. За этой прямотой стоит простая логика: процесс обучения теперь симметричен, так что учитель никакой не судья, а партнёр по сделке. И усердие не обязано быть театральным. Отсюда конфликт: старшие видят в зумерах инфантильность, а зумеры в старших - рабское мышление. На самом деле не правы ни те, ни другие. Они просто отражают две стадии усталости: сначала от бедности, потом от бессмысленности. Поэтому я понимаю, что сталкиваюсь не с ленью, а с новой рациональностью. Если убрать все эмоции, остается простая вещь: у зумеров нет такой роскоши, как вера в старые мифы. Они не ленивы и не дерзки, они просто экономят ресурс, который старшие привыкли тратить без счёта. Это - адаптация к новой среде, где усилия давно не конвертируются в безопасность. Система, в которой работало правило "сначала докажи, потом получишь" рухнула. Самоотверженно трудясь годами, можно остаться никем, а можно и выстрелить с одной удачной идеей. Зумеры это видят. Они выросли в мире с исчезнувшим контролем, в котором всё теперь измеряется скоростью реакции. И как бы этот мир им не нравился, пытаться его переделать они не собираются, они просто переключаются, уходя из процесса обучения во фриланс, в микропроекты и в разные странные профессии. В этом балансе они сохраняют устойчивость, продуктивность и даже интерес к хобби или работе. Вывод: в линейной структуре курса литературы действительно безумно скучно. Изучать "Евгения Онегина", потому что это "энциклопедия русской жизни", никто не будет. Мы имеем дело с поколением, экономящем время на дешифровку. Поэтому бить на уроках литературы надо точно в нерв здесь и сейчас. Отказываясь от фальшивого пафоса ради предельной честности. Если надо, начиная не с про поход Игоря на половцев, а с Егора Летова, у которого на 1 см текстк больше философии, чем во всех трудах Канта. Потому что Летов честно бьет наотмашь словами, считая, что говорить ласково - поздно, нужно делать больно, чтобы человек проснулся. Есть же замечательная книжка Ксении Драгунской "Мужское воспитание" - про то, как воспитывал ее намного старший брат Денис, к которому приходили его друзья и учили ее песням, которым девочку учить не надо было бы… А еще есть у нее замечательная детская пьеса "Все мальчишки - дураки" и даже пьеса для подростков "Истребление" – про ЕГЭ. Возрастные границы там размыты совсем. Одна девочка говорит: "Мой папа сказал, что скоро все университеты закроют и останутся только курсы обходчиков трубопроводов!" Точно по Фамусову

Екатерининский канал Вы не бывали На канале? На погрузившемся в печаль «Екатерининском канале», Где воды тяжелее стали За двести лет бежать устали И побегуть опять едва ль… Вы там наверное бывали? А не бывали! – Очень жаль! Эрот в ночи однажды, тайно Над Петербургом пролетал, И уронил стрелу случайно В «Екатерининский канал». Старик-канал, в волненьи странном, Запенил, забурлил вокруг И вмиг – Индийским Океаном Себя почувствовал он вдруг!.. И, заплескавши тротуары, Ревел, томился и вздыхал О параллельной «Мойке» старый «Екатерининский канал»… Но, «Мойка» – женщина. И бойко Решив любовные дела,– Ах!.. – «Крюкову каналу» «Мойка» Свое теченье отдала!.. Ужасно ранит страсти жало!.. И пожелтел там, на финал, От козней «Крюкова канала» «Екатерининский канал»!.. Вы не бывали На канале?.. На погрузившемся в печаль «Екатерининском канале», Где воды тяжелее стали За двести лет бежать устали И побегут опять едва ль? Вы там наверное бывали? А не бывали! – очень жаль! Николай Агнивцев написал эти элегантнейшие строки в 1923. Так он в эмиграции с грустью воспевал дореволюционный мир, успев к тому времени выпустить сборники: "Санкт-Петербург" в Тифлисе, в 1921 и "Блистательный Санкт-Петербург" - в Берлине, 1923  — лучшие свои книги элегических стихов о дореволюционной аристократической и артистической столице Империи. Эти книги были посвящены актрисе Александре Перегонец. игравшей в театре-кабаре "Кривой Джимми". Последний период творчества Агнивцева, вернувшегося уже в СССР, пронизан бытовыми мотивами. Он, сотрудничая в сатирических журналах, писал куплеты для эстрады и цирка, издал более двадцати книг для детей, выпустил книгу стихов 1916—1926 годов "От пудры до грузовика". До революции Агнивцев был очень популярен. Судите сами по рецензии на спектакль кабаре "Бибабо": "В заключение присутствующий среди публики футурист Маяковский читал свои нелепые стихи, чем сильно испортил впечатление от интересной программы". Будущий знаменитый сценарист Алексей Каплер нарисовал такого Агнивцева: "На полтуловища выше всех окружающих он проходил по улицам Киева, как инородное существо, как пришелец из другого мира. Человекожираф. С огромным бантом на шее". Когда Агнивуна вернулся, вовсю гремел Маяковский. Злобно вгрызался в "нетрудоаой элемент" Демьян Бедный. Комсомолу не нужны были "Кривые Джимми". В день рождения Ленинского комсомола 29 октября 1932 всеми забытый и никому не нужный Николай Агнивцев умер от туберкулеза. Остался дымок от папиросы. Так называлось танго, музыку которого написал Исаак Дунаевский: Дымок от папиросы взвивается и тает...

Нашедший жемчужину, ясное дело, радуется. Как воспитать в ученике способность радоваться открытию? Может, придумать поэтическую кухню, в которой разные поэты по-разному обращаются с предоставленным продуктом? То бишь языком. Русским. Вот Вяземский в 1819 году в послании "К В.А. Жуковскому" обращался к этому своему другу за помощью: "Как с рифмой совладать, подай ты мне совет". Себя-то он выставлял строгим приверженцем натуры, завидуя умельцам лихого рифмачества: Умел бы, как другой, паря на небеса, Я в пляску здесь пустить и горы и леса И, в самый летний зной в лугах срывая розы, Насильственно пригнать с Уральских гор морозы. А что делает Пушкин? В концовке четвертой главы "Евгения Онегина" он рисует соврешенно аномальное межсезонье: осени пора бы уступить место зиме – морозы-то уже нешуточные, но вот снега нет, так что и осень уже не осень, и зима еще не зима. ("Мелькает, вьется первый снег, / Звездами падая на берег"; но нет второго снега, который брега покроет, вообще сравняет их "пухлой пеленою". И Пушкин начинает открыто озорничать! И вот уже трещат морозы И серебрятся средь полей… (Читатель ждет уж рифмы розы; На, вот возьми ее скорей! И видим здесь созвучие более глубокое, каламбурное, за счет вот этой составной рифмы: морозы – рифмы розы. Пушкин при этом оставляет незавершенным первое двустишие, не обозначая предмет, который от морозов в полях серебрится, а незавершенность предложения обозначена многоточием. Второе двустишие, замкнутое скобками, с первым синтаксически никак не связано. Четверостишие таким образом скомпановало две совершенно различные темы: описание природного явления и размышление на литературную тему, Подобное тесное соединение бытового и литературного явлений получилось в романе не впервые, многое ведь рассказывается от лица поэта, весьма часто обозначающего свое присутствие. Прием метафоризации предмета стал перспективным, Пушкин повторил его в стихотворении "Зима. Что делать нам в деревне?" (1829). Вот его концовка: Но бури севера не вредны русской розе. Как жарко поцелуй пылает на морозе! Как дева русская свежа в пыли снегов! Здесь именем цветка прозвана дева, которой мороз совсем не страшен. Главное препятствие совершенно непринужденно преодолено, и вместе с тем поэт создает поразительный эффект контрастного сближения: поцелуй пылает на морозе. Гениально? Да!

Порадовал бывший ученик Игнат, после 9 класса перешедший в другую школу, твердо нацелившись в журналисты. 100 баллов по литературе. Вдвое больше нацелившегося в дизайнеры Гриши. Бог весть, кто из будущих 9-классников соберется в дизайнеры. Но из 24 учеников 20 точно ничего читать не собираются. От престарого рэпчика про эпичную зарубу князя Игоря до похождений Чичикова. Пробудить интерес я смогу лишь одним способом. Выдавая спойлеры на единственном языке, которым эти ребята владеют. На зумерском. Лирика Лермонтова? Даже Андроников не поможет. Дал задачу GigaChatу. Выдал: "Стихотворение «Прощай, немытая Россия...» — это просто эпичный флекс и самый дерзкий дисс-трек своего времени. Он не боится говорить правду власти в лицо, что тогда было равносильно самоубийству. Это как написать хардкорный пост про коррупцию и не бояться последствий (ну, почти). Экзистенциальная пустота и одиночество (Doomer vibes) Лермонтов — главный думер. Он задает вопросы, на которые нет ответа: "Зачем я жил? Для какой цели я родился?". Пустой набор фраз с посылом от стихотворения, которого Лермонтов не писал. Реклама GigaChat утверждает, что он не только помогает, но и превращает каждого в крутого и узнаваемого персонажа — того самого, кто лучше всех разбирается в теме запроса. То бишь,, мальчик, интересующийся теорией относительности, становится как бы самим Эйнштейном. Типовой договор аренды оценит сама богиня Фемида, к семинару по "Евгению Онегину" готовится тот, кто этот понимает лучше всех, — Пушкин. GigaChat - продукт Сбера, глава коего утверждает, что ЕГЭ устарел. Лично я был бы не против экзамена, на котором оценивалась бы работа выпускника с этим самым GigaChat. Умеет задавать промт и редактировать текст? Садись, 5. Лучше так, чем письмо по шаблону. Но всего лучше - устный экзамен по литературе. Ее я знаю лучше и глубже GigaChata. Да и язык зумеров не хуже.

"Дурачина ты, прямой простофиля! Выпросил, простофиля, избу! Воротись, поклонись рыбке: Не хочу быть чёрной крестьянкой, Хочу быть столбовою дворянкой". Будь я на месте Старика Андриасяна, снял бы фильм по этой сказке Пушкина, пригласив на роль старухи Викторию Боня. Она идеально подходит на эту роль. Старуха произносит это требование, заполучив избу. Ей мало. Она метит в столбовые дворянки. Боня, попав в "Дом-2", начала рассуждать по той же логике. Вступив в дискуссию с Никитой Михалковым, обрисовашим "сферическую Викторию Боню в вакууме" в, качестве собирательного образа человека, совершенно оторванного от национальных интересов. На что Боня отреагировала, как старуха на наивного старика: "Я понимаю, как невыносимо больно признавать, что голос девчонки из интернета звучит громче ваших монологов. Вас банально игнорируют, а на моем ролике полтора миллиона лайков! Неужели вы полагаете, что аудитория не способна отличить фальшь? Просто почитайте отклики, выдохните и смиритесь, Никит - ваша эпоха безвозвратно ушла". Никит. Боня видит себя на ступень, как минимум, выше Михалкова, который говорил о своем отце: "Он был царедворцем". Боня заявляет, что эпоха царедворцев - в прошлом. Настала, видимо, эпоха фавориток. Как рассуждает старуха, требуя титул столбовой дворянки? Вообразите Представьте себе длинный рулон из государственных справок. Их ленты сворачивали в свитки, называемые столбцами. На обратной стороне каждой склейки ставилась подпись подьячего во избежание подделок. В этих столбцах этих столбцах записывали пожалованные за службу московским князьям поместья, полученные вотчины. Все это хранили в Разрядном и Поместном приказах. Если прапрадед, например, Пушкина, попал в столбцы XVI–XVII века, то Пушкин - столбовой дворянин. А нет - так просто дворянин. В 1687, отменив местничество, придумали Бархатную книгу с ее полным названием "Родословная книга князей и дворян российских и выезжих". Местничество - это назначение на должность не по способностям, а токмо по древности рода. Неэффективную систему отменили, но з право именоваться древним родом зафиксировали. В книгу эту вошли родословные 630 семей: от Рюриковичей и Гедиминовичей до боярских родов Пушкиных, Лермонтовых, Толстых, Волконских, Голицыных, Долгоруковых, Шереметевых, Нарышкиных, Апраксиных, Строгановых, Годуновых... Попасть в сию книгу значило получение пожизненной визитно карточки истинного аристократа. Вот куда метила старуха. В 1830 Пушкин написал стихотворение "Моя родословная" — манифест столбового презрения к новоявленным дворянам. Вот самые язвительные строки: У нас нова рожденьем знатность, И чем новее, тем знатней. Сарказм понятен: новые дворяне, получившие чины при Екатерине II и позже, считали себя элитой. А Пушкин над ними вовсю издевался. Дальше — больше: Не торговал мой дед блинами, Не ваксил царских сапогов, Не пел с придворными дьячками, В князья не прыгал из хохлов. Одно дело - память и владение словом. Другое - амбиции и оральные навыки. Как говорил Михаил Жванецкий, можно осесть на своей земле, понять и возделывать ее, "чтобы не созерцать чужие моллюски в кляре и чужое вино, от которого не одна истина рождается в споре, а две. Поэтому пить, есть и целовать нужно только свое".

"Ничто в мире не заменит времени. Нужно время, чтобы выращивать груши, растить детей и формировать точки зрения". Наткнулся на такую цитату из "Военных записок" Антуана де Сент-Экзюпери. Это - из его письма переводчику "Планеты людей". Вот его вторая часть: "Точку зрения нельзя увидеть. Ее можно придерживаться. Истина, не содержащая в себе точки зрения, — это либо дешевка, либо парадокс, который никого ни к чему не привяжет. Вдобавок это омерзительно скучно. От подобных философских рассуждений мухи дохнут. И не зря. Все это никому не нужно. Вы думаете, мне приятно, что в спешке я не дал плоду спокойно вызреть и был вынужден заменить слова, которые собирался сказать об ответственности, на всякую чепуху? Найди я нужные выражения, ничто вас не резануло бы: вы просто столкнулись бы с некой очевидностью и решили бы, что набрели на нее сами, — но тут-то вам и конец. Вы, сами того не зная, стали бы на всю жизнь моим пленником. На всю жизнь усвоили бы мое мнение. Вместо этого вы, естественно, раздражены бессвязностью, непоследовательностью изложения и тем, что я имел наглость со всем этим вас ознакомить. Словно я показываю ребенка, погибшего еще в материнской утробе. А я, испытывая, естественно, угрызения совести хоть мне никак не взять в толк, какая такая разница между апрелем и маем 42-го года, — я вымарываю то, что должен был сказать, ради того, чтобы добиться более гладкого изложения, какое, в сущности, мог бы представить вам и в возрасте пяти лет. И впрямь, стоило ли так уж лезть из кожи вон, выпутываться из стольких болезней, аварий, испытаний, любовных приключений, историй с налогами и прочих пакостей, чтобы, ни на шаг не продвинувшись вперед, удовольствоваться повторением того, чему научила меня еще нянька! Не вижу ни малейшей необходимости твердить в мае 42-го года то, что было очень хорошо известно еще в 1900-м. С этим можно бы повременить и до 2000 года. Более того, это бы уже позабылось и могло бы сойти за нечто оригинальное. Я совсем выдохся. Написал 200 страниц за шесть дней. При этом не продвинулся вперед ни на шаг. Ничто в мире не заменит времени.. " Можно вернуться к цитате, приаедённой в начале и подумать обо всем, что испытывал прочитавший это письмо друга в январе 1942 его переводчик Льюис Галантьер. И том, как это тесно переплетено: выращивать груши, растить детей и формировать точки  зрения. Доказано Сухомлинским

Света Бень – не только известный белорусский театральный режиссер, поэт, но и лидер музыкального коллектива "Серебряная свадьба". Потрясающую песню "Саша, Саша, погоди!" нужно не только слушать в исполнении группы, но и читать как стихотворение, выстроенное в виде эмоционального обращения к вечно живому поэту с наивной по-детски целью удержать от роковой дуэли. Теплое обращение "Саша" - это к близкому и дорогому человеку, про которого мы знаем, что он неминуемо погибнет – и знание это - невозможно. В попытке предотвратить неминуемое идут в ход любые аргументы: ты же солнце наше, подумай о деточках, пусть Дантес идет лесом. И песня превращается в простое заклинание: "Нет, нет, нет…" Но припев - все равно про чёрное дело, которое делает рок Саша, Саша, погоди! Саша, Саша не ходи На речку,  на Чёрную речку,- Там конечная. Саша, Саша, посмотри, Как красиво снегири Танцуют на веточках, Подумай о деточках! Сядь, покури, Саша, Сядь-покури, подумай! Чёрная речка, чёрный пистолет. Какая встреча, такой и привет. Чёрная речка, чёрный пистолет,- На снегу два человечка,- Хлоп, - и одного уже нет... Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Саша не ходи, подумай! Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Саша, не ходи, не ходи! Вот шампанского ведро, Вот "Женитьба Фигаро", Но не ходи на речку, На Чёрную речку! Саша, Саша, Саша, Саша! Ты же солнце наше, А Дантес - да что с Дантесом, - Иди он лесом! Там ветер, лёд, Саша, Там пуля в живот... Чёрная речка, чёрный пистолет. Какая встреча, такой и привет. Чёрная речка, чёрный пистолет,- На снегу два человечка,- Хлоп, - и одного уже нет... Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Саша не ходи, подумай! Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Саша, не ходи, не ходи! Чёрная речка, чёрный пистолет. Какая встреча, такой и привет. Чёрная речка, чёрный пистолет,- На снегу два человечка,- Хлоп, - и одного уже нет... Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Нет, нет, нет, нет, нет, нет, Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Нет, нет, нет, нет, нет, нет... Кажется, что это Марина Цветаева то шепчет, то о кричит

Мне очень нравится группа "Серебряная свадьба". Света Бень – белорусский театральный режиссер, поэтесса, лидер музыкального коллектива «Серебряная свадьба». Текст «Саша, Саша, погоди!» обязательно надо услышать в исполнении этой группы. Все стихотворение построено как эмоциональное обращение к вечно живому Пушкину  Медиа о поэзии Навигатор в мире поэзии Стихи 06.06.2021 Пушкин как персонаж современной поэзии Ко дню рождения самого известного русского поэта Александра Пушкина Prosodia подобрала и прокомментировала десятку стихотворений современных поэтов, в которых классик фигурирует как персонаж. Козлов Владимир, Медведев Сергей  Есть известное выражение Николая Гоголя о том, что Пушкин представляет собой человека в развитии, каким он, возможно, явится через двести лет. Двести лет прошло. Сильно ли за это время поблекла исключительность Пушкина? Мы видим, что в ряде примеров Пушкин превращается в роль или даже должность: художника в обществе и семье, обреченного служителя национальной культуры, в яркую фигуру из тех, что сгинули в истории. Он не выглядит победителем – разве что там, где надо давать слова для органов чувств, для восприятия сложного мира. Но за это приходится бороться: пушкинский опыт не дается просто так. А для кого-то он жив, прямо сейчас – собирается на Черную речку, ведет инстаграм. Его еще можно остановить, его еще можно спасти, он еще живой. В этой подборке – стихотворения Светланы Бень, Нади Делаланд, Сергея Золотарева, Александра Кабанова, Любы Колесник, Андрея Родионова, Марии Степановой, Наты Сучковой. Все они появились в последнее десятилетие. Свои стихи мы тоже включили в подборку – это и наш праздник. 1из10 1. Светлана Бень. Наш дорогой друг Саша. Света Бень – белорусский театральный режиссер, поэтесса, лидер музыкального коллектива «Серебряная свадьба». Текст «Саша, Саша, погоди!» обязательно надо услышать в исполнении этой группы. Все стихотворение построено как эмоциональное обращение к вечно живому на самом деле Пушкину с целью удержать его от роковой дуэли. Это теплое обращение «Саша» делает из классика близкого и дорогого человека, о котором мы знаем, что он погибнет – и это невозможное знание. Кажется, еще можно попытаться – и в ход идут любые аргументы: «ты же солнце наше», «подумай о деточках», пусть Дантес «идет лесом». В какой-то момент песня просто превращается в заклинание: «Нет, нет, нет…» Но в припеве рок делает свое черное дело Саша, Саша, погоди! Саша, Саша не ходи На речку, на Черную речку, Там конечная. Саша, Саша, посмотри Как красиво снегири Танцуют на веточках. Подумай о деточках! Сядь, покури, Саша, Сядь покури, подумай! Черная речка, черный пистолет, Какая встреча, такой и привет. Черная речка, черный пистолет, На снегу два человечка, Хлоп, – и одного уже нет... Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Саша не ходи, подумай! Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Саша, не ходи, не ходи! Вот шампанского ведро, Вот «Женитьба Фигаро», Но не ходи на речку, На Черную речку! Саша, Саша, Саша, Саша! Ты же солнце наше, А Дантес – да что с Дантесом, Иди он лесом! Там ветер, лед, Саша, Там пуля в живот... Черная речка, черный пистолет, Какая встреча, такой и привет. Черная речка, черный пистолет, На снегу два человечка, Хлоп, – и одного уже нет... Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Саша не ходи, подумай! Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Саша, не ходи, не ходи! Слушая эти строки, вижу перед собой Марину Цветаеву: "В красной комнате был тайный шкаф. Но до тайного шкафа было другое, была картина в спальне матери – «Дуэль». Снег, черные прутья деревец, двое черных людей проводят третьего, под мышки, к саням – а еще один, другой, спиной отходит. Уводимый – Пушкин, отходящий – Дантес. Дантес вызвал Пушкина на дуэль, то есть заманил его на снег и там, между черных безлистных деревец, убил"

Единственная запись песни Виктора Цоя "Дети минут" с 1988 года сохранилась благодаря дочери тогдашнего генконсула Швеции, записавшей песню на камеру во время квартирника. А мы не храним замечательных поэтов, писавших о том, что "в России всё - литература". Александр Беляков? Геннадий Каневский? А Лёха Никонов, любящий Бодлера и Рембо, Пушкина и Мандельштама, Маяковского и Бродского? Я всё дурил - Быть иль не быть? Кто виноват? Мой бедный Ёрик... Но если мать не может жить без узурпатора на троне, что делать? - Убивать их всех! Полония и остальных... Офелия, ты здесь? Любовь, стыд, срам и преступления, ступайте в монастырь. Вот вам пример, все люди - звери в позолоте. И Розенкранц и Гильденстерн поймут меня на эшафоте. Предательство нас заставляет петь, а власть учить и лицемерить и призываемая смерть откроет, наконец, все двери. Лаэрт, Офелия - они умрут, останутся актёры и толпа и я прощаю вас Гертруда. Любовь безумна и слепа. Хочется верить, что Лёха прав, говоря, что время сейчас "немного древнегреческое". В том смысле, что поэзия опять становится аудиоискусством, а это значит, что для нее важно устное исполнение. А для вас? Лёха Никонов всегда записывал свои стихи. Слушайте. Глядишь, Лёха окажется прав, и наше немного древнегреческое время выведет на арену достойных граждан