Химера жужжащая

Тут прошла по телеге волна сообщений, что нынче день рождения доктора Ватсона. Не могу, как говорится, ни подтвердить, ни опровергнуть: сэр Артур нигде не упоминает не только даты, но и годы рождения своих героев. Большинство шерлокианцев сходятся на том, что Холмс родился в 1854 (6 января — результат темурических упражнений с текстами канона, это та самая Двенадцатая ночь, плюс "похмельная теория", о которой дальше), а Ватсон на год-другой его старше, т.е., появился на свет в 1852 или 1853. Что до дня — их несколько: сегодня, 7 июля (мне это не по душе, потому что в этот день умер Конан Дойл); 7 августа (эту дату в одной из ранних работ предлагает столп холмсоведения Уильям Бэринг-Гулд; правда, потом на ней не настаивает) и 31 марта, о ней отдельно. Эта дата предложена Брэдом Кифовером в 2000 году — на том основании, что 1 апреля 1883 года, в день начала "Пёстрой ленты", Холмс будит доктора в 7.15 утра, хотя, согласно мисс Стоунер, рассвело уже час с лишним назад, то есть, порядочному викторианскому джентльмену пора бы давно быть на ногах. Отчего же он спит? Да всё просто, перебрал накануне по случаю своего дня рождения. Та же история с Холмсом, его день рожденья назначили 6 января из-за того, что в начале "Долины страха", 7 января, Холмс раздражителен и держится за голову — разумеется, у него похмелье, разумеется, из-за празднования дня рождения накануне! "Похмельная теория" в чём-то трогательна, — будто джентльмены не могут бухнуть по другому поводу или вовсе без! — но что до сна в неурочные 7.15, мы от самого доктора знаем, что встаёт он поздно, всегда. То есть, мы не знаем, когда у доктора Ватсона день рожденья; можем праздновать на Антона и на Онуфрия. Зато мы точно знаем, что в черновиках сэр Артур звал героя Ормондом Сэкером. Отвёл Господь.

Обложка для "Историй из Тэнглвуда", пересказа греческих мифов Натаниэлем Готорном. Вирджиния Франсес Стеррет, 1921.

Сделала оглавление по своим текстам на АТ, будет висеть прибитым постом и дополняться. Из жестяного ящика мистера Холмса Происшествие с русской старухой Подробный отчёт о колченогом Риколетти и его ужасной жене И разное другое Жёлтые цветы (про молодую мисс Марпл) Вишня без косточки (про Пуаро) ...железнодорожной воды Лягушка Патока и чернила Этюд в мажорных тонах Щенок бульдога

В честь сегодняшнего праздника — а это для меня праздник, всегда был — собрала свои старые записи в одну.

Сергей Валентинович умер. Лучший, самый любимый. Это он мечтал Меркуцио сыграть лет сорок назад — и был бы блистателен, как блистательны были его Оселок, Шейлок и все, все, всегда.

Выложила свою любимую... сказку?.. новеллу?.. на новое место, пусть побудет. Написала её в своё время за несколько часов, закончила взмокшая и невменяемая, и муж мой Кот повёл меня отпиваться пивом — как раз в Вальпургиеву ночь.

Так о Царь-девице. Если искать параллели в мифологиях, то дочь Луны и сестра Солнца — это Инанна, она же Иштар, планета Венера (правда, Нанна, её отец, луна не двуполая, просто мужское божество); или, прими мы гипотезу, что титанида Тейя, дочь Урана и Геи, была первым лунным божеством, то дочери её от Гипериона, сёстры Гелиоса, это Эос и Селена, заря и луна. Всё такое вкусное, будь я эзотериком, смешала бы и ела ложкой. Но дело даже не в этом, хотя именно мифологические аллюзии объясняют, почему на наших иллюстрациях Царь-девице почти всегда придают условно-восточный колорит... ну, или, вооружившись известной бритвой, объясним это тем, что у иллюстраторов в головах прежде ума сидит Шамаханская царица. Дело, повторю, не в этом — дело в кольце. Помните, Царь-девица ставит условие: добудьте мне со дна океана мой перстень, иначе замуж не пойду? Кольцо, кстати, есть у Инанны, это её символ, такое, с хвостиком, лентой или косой, до смешного похожее на то, что сейчас активно рекламируют в сети как, прастихоспади, "кольцо, чтобы красиво держать бокал". Отчего вдруг перстень Царь-девицы лежит на дне морском? А оттого, что мы воткнулись в очередной мифологический мотив, из древнейших: мотив проклятого сокровища, эмблемой которого, как правило, выступает кольцо (у Беовульфа чаша, но сути это не меняет). Здесь слышны крики из зала: "Толкин! Толкин!" — но нет, ещё древнее. Связывай кольца красные, Сигурд, долго печалиться конунг не должен. Напомню, что главное среди сокровищ, которые Сигурд получил, убив дракона-оборотня Фафнира — кольцо, которое отец змея Хрейдмар выпросил у Локи как часть виры за другого отпрыска-оборотня, выдры Отра, а Локи, в свою очередь, отобрал у карлика Андвари, который невовремя решил поплавать в виде щуки. Разумеется, Андвари кольцо проклял, и оно убило всех своих хозяев. Континентальные германцы рассказывают эту историю чуть иначе, у них клад Андвари смешивается с сокровищами нибелунгов, точно так же гибнут все, потом приходит Вагнер и всё портит. Но у всех проклятое кольцо начинает и заканчивает свой путь в воде. Heiajaheia, Heiajaheia! Wallalallalala leiajahei! И лежит на дне морском, ёрш его знает где. Вам ещё не боязно за Ивана?

На всякий случай, а то не люблю вводить людей в заблуждение, даже невольно. Если вы не видите разницы между весёлым гоном и научной статьёй, вам лучше меня не читать. Я серьёзна только по поводу Шекспира, при южном ветре — держите меня семеро.

Лучшая русская фэнтези — это, конечно, "Конёк-горбунок", а не всякие ряженые в лапти-косоворотки окающие эльфы и варлоки. Вот в частности, вы задумывались о том, кто такая Царь-девица? Нет, с тёзкой из русских сказок — амазонкой-богатыршей, матерью-землёй, на которой яблоки растут и т.д. — у неё крайне мало общего. Если под могучей хозяйкой молодильных яблок мосты гнутся и земля дрожит, то у Ершова Царь-девица — чистая балерина: и ножки у неё тонкие, и ручки, и стан, и сама она лёгкая. При этом владеет секретом вечной молодости, родилась от Месяца и сестра Солнца; и да, Месяц ей мать, а Солнце брат. Стоп, начинается путаница. Не с братом Солнцем, тут как раз всё в порядке, солнце во многих мифологических традициях мужчина. А вот с Месяцем сложнее; "скажи моей родной", говорит Царь-девица про Месяц, но это Месяц Месяцович, и он явный мужской персонаж: "молвил Месяц Месяцович", "вскрикнул Месяц Месяцович" и т.д. Лунные божества бывают и мужскими, и женскими: Хонсу, Мани — Селена, Диана и т.д. Но вот такая двуполость, способность быть и мужчиной и женщиной, свойственна разве что ацтекскому Метцли, а мы же не думаем, что восемнадцатилетний студент Пётр Ершов хорошо знал мифологию доколумбовой Мезоамерики? Зато именно такое представление о луне мы встречаем у оккультистов второй половины XIX века, например у госпожи Блаватской, которая в "Тайной доктрине", строгая шумеров, египтян, греков и ацтеков в нарядный винегрет, провозглашает луну Царём и Царицей — а ещё говорит, что у неё три головы на одной шее. Скажем в скобках, что весь этот достойный издательства "Мануций" фестиваль — лучший пример того, как можно играть умом, играть, заиграться да сойти с него ненароком; и ради самосохранения полезнее считать оккультистов ловкими мошенниками, не то ведь сочувствовать придётся; а не хочется. Непрост, ох, непрост был Пётр Павлович Ершов в свои восемнадцать.

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 2022, от начала же ковида третий. Удивительно, как повторяется начало века из столетия в столетеи: война, болезнь, болезнь, война. Впрочем, — сказал дракон трёх с половиной тысяч лет от роду — когда старосветское человечество не воевало и не мёрло в эпидемиях. А говорили: новое время, новейшейшее, contemporary. Ну-ну.

Просто Саратов сегодня — и его небо.

Сэр Эдвин Ландсир не только изваял бронзовых львов для подножья колонны Нельсона, но ещё и написал вот такого сладкого гладкого Шекспира. Всё, что нужно знать о викторианском взгляде. Эдвин Ландсир, "Сон в летнюю ночь", 1848-50.

По поводу предыдущего. Мой папа-переводчик работал в конце семидесятых с итальянцами: они сперва монтировали, а потом запускали большую линию на саратовском комбинате "Нитрон". Итальянцы в Поволжье — отдельный сюжет. Они проводили здесь по несколько месяцев, монтаж и отладка требуют времени, в гостинице не наживёшься, поэтому им выделили квартиры в новостройке в центре, так что я росла в итальянском квартале; до сих не воспринимаю итальянскую речь как иностранную, понимаю три четверти сказанного, сама произнести могу только формулы простой вежливости; думаю, если бы получилось пожить месяцок, заговорила бы. Родители мои взяли под крыло молодого инженера Альфредо, мальчика из хорошей семьи, особо не нашедшего общего языка с коллегами. Папа клал его в больницу, когда он, непривычный к шапкам, простудил на площадке ухо и заболел, мама пекла ему блинчики, которые он трескал с маминым же клубничным вареньем, со мной он лихо отплясывал под самодаренную пластинку Рея Кониффа с песенками из кино и мюзиклов — я, четырёхлетняя, по дивану, долговязый Альфредо по полу. В сочельник Альфредо ужинал у нас и сказал что-то про завтрашнее Рождество; мои глубоко советские родители спросили, что надо делать, и Альфредо пожал плечами — ничего особенного, разве что ёлки наряжать. Ёлки у нас ещё не было, наряжали ближе к новому году, поэтому мама достала из моих игрушек ёлочку размером с ладонь и повесила на неё свои серьги. Эту ёлочку Альфредо вспоминал долгие годы. Альфредо же прислал родителям открытку из Венеции, где работал потом. Чёрно-белый снимок, зима, туман, едва видный купол Санта-Мария делла Салюте, чайки. Мне было лет шесть, я знала, что никогда туда не попаду, но у меня словно открылась внутри дверь, из которой так и сквозило десятилетиями. Мне надо было в Венецию зимой, когда туман и тишина, когда нет толп — и мы оказались там в январе 2020, между катастрофической аквой альтой и всемирным карантином. Правда, она не включала туман, наоборот, переливалась золотом, одевалась в парчу, кокетничала... но не выдержала, и ушла в это иномирье, размылась, помрачнела — в наш последний день. Сейчас я знаю, что никогда там не окажусь, как знала в шесть лет. Посмотрим, как оно сложится в этот раз.

Чистила память телефона. 27 января 2020 года, последние дни нормального мира. Там где-то Сан-Джорджо, но это неточно.

Работа в театре оставляет по себе аберрацию: начинаешь любому персонажу прописывать биографию. Воткнулась по телевизору в старый мультик "Серебряное копытце", любимый с детства, и подумала вдруг. Старик-охотник там носит прозвище Кокованя, что в комментариях к Бажову объясняется либо тем, что он Ваня-кока, то бишь, родственник не по прямой линии или крёстный на диалектном русском, либо тем, что куковал в одиночку в своей избушке; куковать, коковать, обычные регионализмы. А если представить, что его так прозвали за то, что, вернувшись из наполеоновского похода, рассказывал, что есть у французов такое кушанье, берут петуха и вине его варят со всякими кореньями, грибами и шкварками, кокован называется? Вот попробовал русский солдат во Франции coq au vin, и запало ему это в душу, могло ведь такое быть. И персонаж раскрывается по-новому. Есть же в Челябинской области Париж, в конце концов.

К разговору в комментах. Я потихоньку начала перетаскивать свои игры в чужие буквы на новую площадку. Пока там лежит два рассказа о Шерлоке Холмсе из цикла "Жестяной ящик", — все же помнят, что Холмс хранил архив под кроватью, в большом жестяном ящике? — но будет больше. В общим, кто хотел, может читать.

А вообще, не считай я фикрайтерство по Шекспиру заведомым мошенничеством, написала бы историю о том, как Меркуцио забрала королева Мэб. Обитатели холмов любят складно врущих, легконогих и беспокойных — тех, кто вечно не находит себе места и потому танцует. Вот шпага Тибальта входит ему под рёбра, в печень, скорее всего, пробивает артерию, кровь льётся не наружу, но внутрь, Меркуцио бледнеет, сердце пускается вскачь, он ещё успевает съязвить про колодец и церковные врата, три с половиной раза проклясть враждующие дома, и Бенволио тащит его в дом, в какой угодно дом, под крышу, "а то я упаду в обморок". Он ещё будет шутить серыми губами, а потом она явится, никому не видимая, кроме него, поцелует в лоб, возьмёт за впервые в жизни похолодевшие пальцы и поведёт — сквозь хлопочущих вокруг, сквозь каменную кладку стены, туда, где яблони цветут и плодоносят сразу, одновременно, потому что нет там ни времени, ни перемены, ни тяжести, ни тягот. Ему вряд ли будет там хорошо, но болеть внутри, как болело и жгло задолго до клинка Тибальта, перестанет.

Давайте для разнообразия про мою первую, до слёз и жара, шекспировскую любовь — Меркуцио.

"Офелию" Милле все знают, а он ещё и Лира писал. "Лир и Корделия", 1891.