Химера жужжащая

Обложка для "Историй из Тэнглвуда", пересказа греческих мифов Натаниэлем Готорном. Вирджиния Франсес Стеррет, 1921.

Сделала оглавление по своим текстам на АТ, будет висеть прибитым постом и дополняться. Из жестяного ящика мистера Холмса Происшествие с русской старухой Подробный отчёт о колченогом Риколетти и его ужасной жене И разное другое Жёлтые цветы (про молодую мисс Марпл) Вишня без косточки (про Пуаро) ...железнодорожной воды Лягушка Патока и чернила Этюд в мажорных тонах Щенок бульдога

В честь сегодняшнего праздника — а это для меня праздник, всегда был — собрала свои старые записи в одну.

Сергей Валентинович умер. Лучший, самый любимый. Это он мечтал Меркуцио сыграть лет сорок назад — и был бы блистателен, как блистательны были его Оселок, Шейлок и все, все, всегда.

Выложила свою любимую... сказку?.. новеллу?.. на новое место, пусть побудет. Написала её в своё время за несколько часов, закончила взмокшая и невменяемая, и муж мой Кот повёл меня отпиваться пивом — как раз в Вальпургиеву ночь.

Так о Царь-девице. Если искать параллели в мифологиях, то дочь Луны и сестра Солнца — это Инанна, она же Иштар, планета Венера (правда, Нанна, её отец, луна не двуполая, просто мужское божество); или, прими мы гипотезу, что титанида Тейя, дочь Урана и Геи, была первым лунным божеством, то дочери её от Гипериона, сёстры Гелиоса, это Эос и Селена, заря и луна. Всё такое вкусное, будь я эзотериком, смешала бы и ела ложкой. Но дело даже не в этом, хотя именно мифологические аллюзии объясняют, почему на наших иллюстрациях Царь-девице почти всегда придают условно-восточный колорит... ну, или, вооружившись известной бритвой, объясним это тем, что у иллюстраторов в головах прежде ума сидит Шамаханская царица. Дело, повторю, не в этом — дело в кольце. Помните, Царь-девица ставит условие: добудьте мне со дна океана мой перстень, иначе замуж не пойду? Кольцо, кстати, есть у Инанны, это её символ, такое, с хвостиком, лентой или косой, до смешного похожее на то, что сейчас активно рекламируют в сети как, прастихоспади, "кольцо, чтобы красиво держать бокал". Отчего вдруг перстень Царь-девицы лежит на дне морском? А оттого, что мы воткнулись в очередной мифологический мотив, из древнейших: мотив проклятого сокровища, эмблемой которого, как правило, выступает кольцо (у Беовульфа чаша, но сути это не меняет). Здесь слышны крики из зала: "Толкин! Толкин!" — но нет, ещё древнее. Связывай кольца красные, Сигурд, долго печалиться конунг не должен. Напомню, что главное среди сокровищ, которые Сигурд получил, убив дракона-оборотня Фафнира — кольцо, которое отец змея Хрейдмар выпросил у Локи как часть виры за другого отпрыска-оборотня, выдры Отра, а Локи, в свою очередь, отобрал у карлика Андвари, который невовремя решил поплавать в виде щуки. Разумеется, Андвари кольцо проклял, и оно убило всех своих хозяев. Континентальные германцы рассказывают эту историю чуть иначе, у них клад Андвари смешивается с сокровищами нибелунгов, точно так же гибнут все, потом приходит Вагнер и всё портит. Но у всех проклятое кольцо начинает и заканчивает свой путь в воде. Heiajaheia, Heiajaheia! Wallalallalala leiajahei! И лежит на дне морском, ёрш его знает где. Вам ещё не боязно за Ивана?

На всякий случай, а то не люблю вводить людей в заблуждение, даже невольно. Если вы не видите разницы между весёлым гоном и научной статьёй, вам лучше меня не читать. Я серьёзна только по поводу Шекспира, при южном ветре — держите меня семеро.

Лучшая русская фэнтези — это, конечно, "Конёк-горбунок", а не всякие ряженые в лапти-косоворотки окающие эльфы и варлоки. Вот в частности, вы задумывались о том, кто такая Царь-девица? Нет, с тёзкой из русских сказок — амазонкой-богатыршей, матерью-землёй, на которой яблоки растут и т.д. — у неё крайне мало общего. Если под могучей хозяйкой молодильных яблок мосты гнутся и земля дрожит, то у Ершова Царь-девица — чистая балерина: и ножки у неё тонкие, и ручки, и стан, и сама она лёгкая. При этом владеет секретом вечной молодости, родилась от Месяца и сестра Солнца; и да, Месяц ей мать, а Солнце брат. Стоп, начинается путаница. Не с братом Солнцем, тут как раз всё в порядке, солнце во многих мифологических традициях мужчина. А вот с Месяцем сложнее; "скажи моей родной", говорит Царь-девица про Месяц, но это Месяц Месяцович, и он явный мужской персонаж: "молвил Месяц Месяцович", "вскрикнул Месяц Месяцович" и т.д. Лунные божества бывают и мужскими, и женскими: Хонсу, Мани — Селена, Диана и т.д. Но вот такая двуполость, способность быть и мужчиной и женщиной, свойственна разве что ацтекскому Метцли, а мы же не думаем, что восемнадцатилетний студент Пётр Ершов хорошо знал мифологию доколумбовой Мезоамерики? Зато именно такое представление о луне мы встречаем у оккультистов второй половины XIX века, например у госпожи Блаватской, которая в "Тайной доктрине", строгая шумеров, египтян, греков и ацтеков в нарядный винегрет, провозглашает луну Царём и Царицей — а ещё говорит, что у неё три головы на одной шее. Скажем в скобках, что весь этот достойный издательства "Мануций" фестиваль — лучший пример того, как можно играть умом, играть, заиграться да сойти с него ненароком; и ради самосохранения полезнее считать оккультистов ловкими мошенниками, не то ведь сочувствовать придётся; а не хочется. Непрост, ох, непрост был Пётр Павлович Ершов в свои восемнадцать.

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 2022, от начала же ковида третий. Удивительно, как повторяется начало века из столетия в столетеи: война, болезнь, болезнь, война. Впрочем, — сказал дракон трёх с половиной тысяч лет от роду — когда старосветское человечество не воевало и не мёрло в эпидемиях. А говорили: новое время, новейшейшее, contemporary. Ну-ну.

Просто Саратов сегодня — и его небо.

Сэр Эдвин Ландсир не только изваял бронзовых львов для подножья колонны Нельсона, но ещё и написал вот такого сладкого гладкого Шекспира. Всё, что нужно знать о викторианском взгляде. Эдвин Ландсир, "Сон в летнюю ночь", 1848-50.

По поводу предыдущего. Мой папа-переводчик работал в конце семидесятых с итальянцами: они сперва монтировали, а потом запускали большую линию на саратовском комбинате "Нитрон". Итальянцы в Поволжье — отдельный сюжет. Они проводили здесь по несколько месяцев, монтаж и отладка требуют времени, в гостинице не наживёшься, поэтому им выделили квартиры в новостройке в центре, так что я росла в итальянском квартале; до сих не воспринимаю итальянскую речь как иностранную, понимаю три четверти сказанного, сама произнести могу только формулы простой вежливости; думаю, если бы получилось пожить месяцок, заговорила бы. Родители мои взяли под крыло молодого инженера Альфредо, мальчика из хорошей семьи, особо не нашедшего общего языка с коллегами. Папа клал его в больницу, когда он, непривычный к шапкам, простудил на площадке ухо и заболел, мама пекла ему блинчики, которые он трескал с маминым же клубничным вареньем, со мной он лихо отплясывал под самодаренную пластинку Рея Кониффа с песенками из кино и мюзиклов — я, четырёхлетняя, по дивану, долговязый Альфредо по полу. В сочельник Альфредо ужинал у нас и сказал что-то про завтрашнее Рождество; мои глубоко советские родители спросили, что надо делать, и Альфредо пожал плечами — ничего особенного, разве что ёлки наряжать. Ёлки у нас ещё не было, наряжали ближе к новому году, поэтому мама достала из моих игрушек ёлочку размером с ладонь и повесила на неё свои серьги. Эту ёлочку Альфредо вспоминал долгие годы. Альфредо же прислал родителям открытку из Венеции, где работал потом. Чёрно-белый снимок, зима, туман, едва видный купол Санта-Мария делла Салюте, чайки. Мне было лет шесть, я знала, что никогда туда не попаду, но у меня словно открылась внутри дверь, из которой так и сквозило десятилетиями. Мне надо было в Венецию зимой, когда туман и тишина, когда нет толп — и мы оказались там в январе 2020, между катастрофической аквой альтой и всемирным карантином. Правда, она не включала туман, наоборот, переливалась золотом, одевалась в парчу, кокетничала... но не выдержала, и ушла в это иномирье, размылась, помрачнела — в наш последний день. Сейчас я знаю, что никогда там не окажусь, как знала в шесть лет. Посмотрим, как оно сложится в этот раз.

Чистила память телефона. 27 января 2020 года, последние дни нормального мира. Там где-то Сан-Джорджо, но это неточно.

Работа в театре оставляет по себе аберрацию: начинаешь любому персонажу прописывать биографию. Воткнулась по телевизору в старый мультик "Серебряное копытце", любимый с детства, и подумала вдруг. Старик-охотник там носит прозвище Кокованя, что в комментариях к Бажову объясняется либо тем, что он Ваня-кока, то бишь, родственник не по прямой линии или крёстный на диалектном русском, либо тем, что куковал в одиночку в своей избушке; куковать, коковать, обычные регионализмы. А если представить, что его так прозвали за то, что, вернувшись из наполеоновского похода, рассказывал, что есть у французов такое кушанье, берут петуха и вине его варят со всякими кореньями, грибами и шкварками, кокован называется? Вот попробовал русский солдат во Франции coq au vin, и запало ему это в душу, могло ведь такое быть. И персонаж раскрывается по-новому. Есть же в Челябинской области Париж, в конце концов.

К разговору в комментах. Я потихоньку начала перетаскивать свои игры в чужие буквы на новую площадку. Пока там лежит два рассказа о Шерлоке Холмсе из цикла "Жестяной ящик", — все же помнят, что Холмс хранил архив под кроватью, в большом жестяном ящике? — но будет больше. В общим, кто хотел, может читать.

А вообще, не считай я фикрайтерство по Шекспиру заведомым мошенничеством, написала бы историю о том, как Меркуцио забрала королева Мэб. Обитатели холмов любят складно врущих, легконогих и беспокойных — тех, кто вечно не находит себе места и потому танцует. Вот шпага Тибальта входит ему под рёбра, в печень, скорее всего, пробивает артерию, кровь льётся не наружу, но внутрь, Меркуцио бледнеет, сердце пускается вскачь, он ещё успевает съязвить про колодец и церковные врата, три с половиной раза проклясть враждующие дома, и Бенволио тащит его в дом, в какой угодно дом, под крышу, "а то я упаду в обморок". Он ещё будет шутить серыми губами, а потом она явится, никому не видимая, кроме него, поцелует в лоб, возьмёт за впервые в жизни похолодевшие пальцы и поведёт — сквозь хлопочущих вокруг, сквозь каменную кладку стены, туда, где яблони цветут и плодоносят сразу, одновременно, потому что нет там ни времени, ни перемены, ни тяжести, ни тягот. Ему вряд ли будет там хорошо, но болеть внутри, как болело и жгло задолго до клинка Тибальта, перестанет.

Давайте для разнообразия про мою первую, до слёз и жара, шекспировскую любовь — Меркуцио.

"Офелию" Милле все знают, а он ещё и Лира писал. "Лир и Корделия", 1891.

И о том, почему Пастернак — плохой переводчик, извините. А то мне каждый раз, как я про Шекспира, заводят про Пастернака. Нет, я не буду приводить примеры уплощения, спрямления, — или, наоборот, искривления — вульгаризации, прямого искажения Шекспира, потому что это всегда можно объявить "цеплянием к мелочам" и "лаем на слона". Пастернак, что уж там, слон безусловный, но слон отечественной, русскоязычной традиции, что, собственно говоря, и мешает ему войти в посудную лавку любой другой. Он берёт Шекспира — Китса, Гёте, кого угодно — и превращает их в Пастернака, только осколки хрустят. Жуковский нам на беду в своё время назначил переводчика в прозе рабом, в поэзии соперником, и это почему-то приняли безоговорочно, не делая скидок на романтическую тягу к хлёстким формулировкам поперёк здравого смысла. Вяземский по этому поводу прекрасен, как прекрасен и по всем прочим: "Шиллер не брался за дело Фосса: такой перевод не дело поэта, каков Жуковский, а дело хорошего стихотворца и твердого латиниста. Жуковский себя обманывает и думает обмануть других: в таком труде (поистине труде) нет разлития жизни поэтической, которая кипит в нем потаенно. Ее подавай он нам, а не спондеи считай по пальцам и не ройся в латинском словаре. В таком занятии дарование его не живет, а прозябает; не горит, а курится, не летает, а движется". Вот это "перевод не дело поэта" идеально описывает то, чем плохи переводы Пастернака. Нет в нём необходимого смирения перед оригиналом, не желания быть ему покорным слугой и тщательным пере-водчиком, он всегда пере-делыватель, навязывающий чужому тексту себя во всём, от выбора лексики и построения фразы до звучания. Как человек театральный скажу, что играть, произносить текст Пастернака — всё равно что катать квадратное. Борис Леонидович как поэт верил в благую силу занозистости, мешающей словам гладко скользнуть, не впиваясь смыслом в мозги; его святое авторское право, но шекспировский текст не таков, он дышится, согласуется с сердечным ритмом и сам несёт актёра, как волна сёрфера, только держись. Здесь доброжелатели сообщают преподавателю зарубежной литературы, что перевод ВСЕГДА есть произведение переводчика, а не оригинального автора; преподаватель, поражённый этой мыслью падает, его уносят. А дважды два четыре, но это не даёт переводчику права думать, что он сделает лучше оригинала, тем более, когда его оригинал — Шекспир. Пастернак так думает, он через строку отпихивает Шекспира локтем: уйди, Уильям, я сам. В своё время, объясняя, зачем взялся за "Гамлета", Борис Леонидович, желая убрать с доски перевод Лозинского, сказал, что тот следует читать тем, кто, не зная английского, хочет знать, что там у Шекспира; большей похвалы переводу придумать нельзя, но сейчас не о том. Прежние переводы, если читать статью Пастернака дальше, не давали главного — представления о силе оригинала. Оно, может, и красиво звучит, вот только у текста нет никакой объективной "силы". У него есть слова, которые хорошо бы соблюсти, и их значение, которое хорошо бы передать. Или иди, напиши лучше, раз думаешь, что можешь, но своё, переводчик — не соперник оригиналу и доктор ему; особенно не Франкенштейн и не Моро.