Химера жужжащая

Красивое.

Новости искусственного интеллекта. Копирую для рабочих нужд стих Старшей Эдды в оригинале, тот, что у Корсуна "связывай кольца красные, Сигурд, долго тревожиться конунг не должен": Bitt þú, Sigurðr, bauga rauða er-a konungligt kvíða mörgu Гугл, умничка, выделенное тут же переводит автоматически, хотя его и не просил никто. Как умеет, так и переводит: "Укуси тебя, Сигурд, красный лук, королевская тревога многих вещей". Залягай тебя лягушка, конунг, забодай тебя комар.

"Дом Историй" открыл предзаказ на ноябрьские новинки, в том числе, и на "Дом на болотах" в моём переводе. Со скидкой!

У меня есть давно, с дофейсбучных времён, любимый фотограф-пейзажист, Килиан Шёнбергер, его можно найти в нельзяграме, например, @kilianschoenberger. Как-то он особенно видит, не то чтобы "красиво" — нет, по-другому, по-настоящему, что ли. Осеннее вот.

Леонор Фини, "Перекрёстки Гекаты", 1977-78.

Элизабет Сиддал, которую лучше всего знают как "Офелию" Милле, и сама была художницей. Вот её пастель "Зачарованный лес", 1856 года. Очень ко времени.

Готовимся.

#осеннее_ночное_радио закрывает сезон хором из "Торжествующей Юдифи" Вивальди. Нечто краткое и безусловно прекрасное, как сама осень — снег уже шёл, а на закате холмы затворятся. До будущего года.

По известной легенде при первой публикации "Я не увижу знаменитой Федры..." вместо "слабо пахнет апельсинной коркой" напечатали "слава пахнет апельсинной коркой", и Гумилёв, пришедший в восторг от столь прямого и явного вмешательства мироздания в текст, уговаривал Мандельштама так и оставить; но честный Мандельштам отказался. Это моя любимая история и про Гумилёва, и про Мандельштама, даже если она выдумана — журнал с опечаткой так и не нашёлся. Но вот "я жизни своей не люблю, не боюсь, я с весом своим ни за что не борюсь" у Бродского в "Под вечер он видит, застывши в дверях..." — это ист., двухтомник "Форма времени", изданный в 1992 году в Минске, стоит у меня на полке, и я эту опечатку нежно люблю. А нынче понадобилось заглянуть в "Пироскаф" Баратынского, и я, ленясь лезть в шкаф, пошла в интернет. И обрела: С детства влекла меня сердца тренога В область свободную влажного бога: Жадные длани я к ней простирал... Пишут, приводится по изданию "Русские поэты. Антология в четырех томах". Москва: Детская литература, 1968. У кого под рукой, гляньте: там правда тренога, или распознаватель текста так изумительно сбойнул?

Один сказал: Вопрос вот одиннадцатый — (если знаешь, Вафтруднир, дай мне ответ): Где храбрые в бой каждый день собираются, (Убитые в битвах земных)? Вафтруднир сказал: С зарёю на бой собираются храбрые Во владеньях Владыки Побед. Друг друга убив, и, воскреснув, обратно Для дружного пира в Валгаллу спешат — это, ясное дело, фрагмент из "Речей Вафтруднира" в переводе Свириденко. А это из "Алисы в Зазеркалье" в классическом переводе Демуровой: — Я очень бледный? — спросил Труляля, подходя к Алисе, чтобы она привязала ему шлем к голове. (Труляля называл его шлемом, хотя шлем этот, по правде говоря, походил больше на сковородку). — Пожалуй... бледноват, — осторожно ответила Алиса. — Вообще-то я очень храбрый, — сказал Труляля, понизив голос. — Только сегодня у меня голова болит! Но Траляля его услышал. —А у меня болит зуб! — закричал он. — Мне больнее, чем тебе! — Тогда не деритесь сегодня, — обрадовалась Алиса. Ей так хотелось их примирить. — Слегка подраться всё же нам придётся, — сказал Труляля. — Но я не настаиваю на долгой драке. Который теперь час? Траляля взглянул на свои часы и сказал: — Половина пятого. — Подерёмся часов до шести, а потом пообедаем, — предложил Труляля. _____ Нет, я не спрашиваю, откуда у мистера Доджсона такие картинки — не уверена, что хочу это знать.

Исключительно прекрасная Фортуна из Нидерландов XV века. Wilhelmi Walteri de Zirixsee Descriptio Terre Sancte Утрехт, XV век. Herzog August Bibliothek Wolfenbüttel Cod. Guelf. 18.2 Aug. 4°; Heinemann-Nr. 3133, 123r

Не могу не показать здесь эту Фортуну. Жизнь придавливает венценосного льва, собака-хватайка теряет всё, скоро ей отправляться в город Бремен, мартышка, глупая, лезет вверх, карабкается, лис накопил мешок чего-то и думает, что молодец... а осёл крутит колесо, крутит. И богиня занавесилась волосами — глаза б её на это всё не глядели.

Дождалась я, моё время.

#осеннее_ночное_радио нынче выходит в эфир на четыре с половиной минуты с тем, к кому я всегда иду, когда дышать никак и в сердце чёрная мышь. Для меня эта музыка очень о многом: об упорстве хрупкого, о том, что нежного слабей жестокий, о том, что в страхе есть мучение, о лёгкости, которая точность, которая появляется лишь от последовательного усилия, от сосредоточения всего существа в каждом шаге на твёрдых пуантах, на сбитых в мясо пальцах. О бумажной балерине, которая не летит в огонь, но просто летит, и падает, уже обрастая законами физики, плотью и болью, и снова встаёт, спину прямее, голову выше, руки круглее, снова разгибается, как росток в учебном фильме, продолжает движение — на боль, через боль, поверх неё. Именно текучий, струящийся Перайа, не канонический Гульд, потому что — the quality of mercy is not strained, it dropeth as a gentle rain from heaven. И об этом тоже.

Поскольку сейчас время тёмных сказок, и рассказывать их до солнцеворота, написала немного о том, кто такая на самом деле Снежная Королева. Текст висит вконтакте, но просили перенести и сюда.

На камне сидела фарфоровая кукла с нежным бесстрастным лицом, эмалевыми глазами и голубыми волосами. — Да ты с ума сошла, — выдохнул дракон. — Ты же с ним не справишься такая. Тебя такую любой в магазине купит, причёсывать начнёт и касторкой поить. Кукла молчала. Чёрный пудель поднялся, потоптался на месте и сел рядом с ней. — Ну что, пёс, — очень серьёзно сказал дракон. — Головой за неё отвечаешь. — Готов! — пролаял пудель. И у дракона не было причин в нём усомниться.

— Не понимаю, — покачал головой дракон. — Не-по-ни-ма-ю. Ты же всемогущая. Ты же могла... Альцина сделала глубокий вдох, выпрямилась и уставилась в небо, стараясь не моргать. Это не помогло: слёзы, стоявшие у неё в глазах, вышли из берегов и полились по щекам, из носа потекло. Капли срывались с подбородка и, ударяясь о камни и траву, превращались в переливчатые жемчужины; они раскатывались прочь, убегали под горку, прыгали и радужно сияли на солнце. Юный темнокожий паж, сидевший у ног феи, заворожённо проводил взглядом особенно яркую слезу, потом повернулся и тихо произнёс: — Госпожа... — Не лез бы ты к ней сейчас, — посоветовал дракон. — Она не в себе, беды не оберёшься. Альцина прижала пальцы к глазам, с усилием провела по лбу вверх, зачесала волосы за уши. В лазоревых прядях сверкнули золото и медь, и дракон в который раз поразился, как сестра умудряется быть зимородком даже в человеческом обличье. — Нет, — сказала фея. — Нет, так это не работает. Он должен был остаться, сам. Он должен был захотеть. — Но ты могла бы хоть папу попросить! Остановить ветер, куда проще! Дракон раздражённо хлестнул хвостом по траве, скосив цветущие ландыши. Альцина рассеянно подняла один стебелёк и поднесла его к носу. — Он бы одумался, — продолжал дракон, — он бы остался. Ты же сама понимаешь. — Но он ушёл, — еле слышно ответила фея, перебирая белые колокольчики ландыша. По её лицу так и текли слёзы. Паж, с тоской смотревший на госпожу, поднял руку и поймал в ладонь крупную каплю. Она замерцала, обретая форму, и юноша вдруг лизнул радужный шарик. — Плюнь! — рявкнул дракон. — Плюнь сейчас же, нельзя! Но было поздно. Розовый язык пажа вытянулся, нос вырос и стремительно покрылся шерстью, смоляные кудри упали длинными ушами, пальцы превратились в когти... через мгновение у ног Альцины сидел чёрный пудель, недоумённо смотревший на собственный хвост с кисточкой на конце. — Госпожау?.. — проскулил он, с непривычки причавкивая длинной челюстью. — Бедный ты мой, — Альцина горестно погладила пуделя по голове. — Бедный мальчик. — Дурак, — подытожил дракон. — Слёзы феи, ты с ума сошёл? Теперь триста лет будешь в пуделях. Медоро опустил морду, поглядел на свои неуместные красные штаны на сафьяновом поясе, на алмазные пуговицы камзола — и скорбно завыл. — Мало нам было печали, — сокрушённо произнёс дракон. — Теперь ещё с этим возиться. — Он славный мальчик, — печально улыбнулась Альцина. — Но ты его не выбрала. Ты выбрала этого, — дракон покрутил хвостом. — "Долг! Честь! Благородство!". Оловянный солдатик. Пудель Медоро зевнул, показав белые острые зубы, и отозвался: — Стекляунный, оловяунный, деревяунный... — Сокройся, адское созданье, — фыркнул дракон. Альцина, которая только что превратила ландыш в нитку серебряных бубенцов и теперь прилаживала её пуделю в качестве ошейника, задумчиво подняла взгляд. — Деревянный, — прошелестела она. — Деревянный. А что, если пойти дедовским путём? Сотворить его из дерева, дорастить до человека... Может быть, тогда?.. Дракон закатил глаза. — Дожили, ты решила делать голема. Какие тебе деревянные человечки, ты посмотри на себя! Ты — дочь бога, ты — богиня, он тебя даже понять не сможет. Разобьёт тебе сердце, как всегда, умрёшь опять... Ну зачем? Фея покачала головой — её синие волосы взметнулись крыльями, поймали солнце, и дракон на мгновение зажмурился от их металлического блеска — и неожиданно улыбнулась. — Я могу перестать быть богиней. Я могу стать такой же, как он. — Деревянной? — хмыкнул дракон. — Стекляунной, оловяунной, деревяунной, — повторил пудель. — Не обязательно, — ответила Альцина. — Например, так. И она щёлкнула пальцами. Дракон не успел ничего сказать. Воздух вдруг поплыл, подёрнулся серебром и янтарём, потёк вокруг феи, заструился всё быстрее, свиваясь в смерч. Медоро припал к земле уткнулся мордой в лапы и закрыл глаза. Пару мгновений дракон смотрел, как густеет сияние, скрывая Альцину, как сливаются в сплошной свет лазоревые крылья зимородка, медь, золото, серебро и янтарь — потом кружение замерло, свет рассыпался искрами и осел на траву.

#осеннее_ночное_радио сегодня выходит в эфир с одной из самых любимых моих музык — ораторией Микеланджело Фальветти "Навуходоносор", найденной и возрождённой обожаемым Леонардо Гарсией Аларконом и его Capella Mediterranea. Живой, горячий, шероховатый сицилийский семнадцатый век, послушаешь четыре минуты — и уже не оторваться. Если не слышали, я вам даже завидую, вам оно только предстоит.

И нас в который раз выгнали из библиотеки по доброй традиции. Не в традиции то, что я даже не добралась до Шекспира. Так стосковалась по живой аудитории, — шутка ли, четыре года сплошной онлайн! — что разболталась, как старый Мазай в сарае. Продолжение следует, увидимся в декабре ____ На фото я интересуюсь, где профессор Дамблдор получал диплом. Фениксы у него, вишь ли, мн. ч.

А вот и книга, для которой я искала, как ещё называется по-русски тысячелистник — потому что он в стишок не лез. Обещают к декабрьскому Non/fiction, там и представим, и поговорим о всякой готике и о том, почему мы так любим страшные сказки.