Рюмочная ИПП

Зимняя школа ИПП в Санкт-Петербурге 15–19 февраля мы проведем зимнюю школу эмпирических исследований правоприменения. Участники под руководством кураторов пройдут путь от выработки идеи проекта до черновика статьи. Довести текст до публикации — при должном упорстве со стороны авторов — мы тоже поможем. Примеры публикаций, выросших из школьных проектов прошлых лет: 1, 2, 3, 4. В программе — лекции, работа с данными, текстом и презентация результатов. Совмещать школу с учебой или работой не получится, требуется очное присутствие. До 1 декабря мы будем принимать заявки с ответами на конкурсные вопросы, а 15 декабря сообщим кандидатам, прошли ли они отбор. Участие бесплатное. Мы также оплачиваем проживание и обеды. Транспорт до Петербурга оплачивают участники. Мы будем отдавать предпочтение студентам старших курсов бакалавриата. Опытным коллегам рекомендуем наши программы ДПО: 28–29 ноября пройдет интенсив по экономическому анализу права, 6–7 февраля — по эмпирическим методам в правовых исследованиях.

Рубрика «Хоть смейся, хоть плач» В Питере ограбили курьера, которая несла мошенникам деньги, украденные у пенсионерки. Аферисты убедили 76-летнюю женщину отдать 3,1 млн рублей для «декларирования». Деньги забрала 38-летняя курьер, но неизвестный вырвал у неё сумку с наличными. Теперь полиция расследует сразу два дела – о мошенничестве и грабеже.

К вопросу об изменении структуры виктимизации... Новость целиком тут: https://www.fontanka.ru/2026/10/06/76680947/

Честный ответ: мы еще не знаем. Но гипотезы у нас есть. За ростом насилия вероятно стоят демографические изменения и внешние шоки. Бум киберпреступности, по-видимому, связан с последствиями цифровизации, пандемии и изменением структуры возможностей для преступника. Кроме того, дело может быть в неравномерном изменении безопасности офлайн- и онлайн- пространств. Первые стали значительно безопаснее: камеры, сигнализации, домофоны и другие системы контроля усложняют совершение традиционных преступлений. Мы можем переносить это ощущение защищенности в онлайн, куда переместилась значительная часть жизни, и недооценивать угрозы, к которым не успевают адаптироваться ни государство, ни бизнес, ни сами пользователи. Подробнее эти гипотезы изложены в статье. Дальнейшую работу мы видим именно в изучении механизмов, стоящих за изменением уровня виктимизации и ее структуры. Приглашаем коллег присоединяться к решению этих задач и напоминаем, что у RCVS есть свой сайт и дэшборд, данные опубликованы для всех заинтересованных исследователей (для самых заинтересованных есть и репозиторий с репликационным пакетом).

Доля традиционных имущественных преступлений значительно упала, но их заместили киберпреступления, резкий рост которых пришелся на 2018–2021 гг. К 2024 году киберпреступления вместе с покушениями на них составляют больше половины всех инцидентов в нашей классификации. Одновременно наш опрос фиксирует небольшой, но устойчивый рост насилия, не связанного с материальной выгодой (с 7,3% до 11% от общего числа жертв). Почему происходят эти изменения?

Если считать жертвами всех, кто сообщал, что в последние 12 месяцев становился жертвой преступления, то уровень виктимизации вырос 8,2% в 2018 году до 12% в 2024-м. Более консервативный подход, учитывающий только случаи с ущербом, показывает в тот же период рост с 5,5% до 6,4%, причем в 2024 году значение осталось на том же уровне, что и в 2021-м. Получается, что растёт прежде всего число событий, которые люди воспринимают как преступные и виктимизирующие, тогда как доля случаев с реальным физическим или материальным ущербом меняется не так сильно. Чтобы понять, откуда берётся это расхождение, посмотрим на структуру виктимизации на рисунке ниже:

Виктимизация в России: долгосрочные тренды преступности В прошлый раз мы разбирались, почему на вопрос «сколько в России жертв преступлений?» нельзя ответить одним числом. Давайте усложним его, добавив измерение времени: «как меняется виктимизация в России?» Поиск ответа на этот вопрос был одним из главных проектов ИПП последних лет. На днях в журнале «Экономическая социология» вышла статья, в написании которой поучаствовала почти вся наша команда. В ней мы обобщаем результаты трёх волн Всероссийского опроса жертв преступлений (RCVS) — 2018, 2021 и 2024 годов. Из статьи вы узнаете: — О великом снижении преступности (great crime decline) и о том, как российская динамика преступности соотносится с общемировыми трендами. — Как выглядит социально-демографический портрет жертвы и преступника для отдельных типов преступлений. — Какие киберпреступления в России встречаются чаще всего и как их опросные оценки соотносятся с официальными данными МВД. — Как часто и к кому жертвы преступлений обращаются за помощью. — Насколько люди доверяют полиции и различается ли уровень доверия у жертв и не-жертв преступлений. Но здесь мы остановимся на основном сюжете — изменении уровня и структуры виктимизации. Как вы догадываетесь, и в этом случае всё зависит от того, кого считать жертвой. Посмотрим на следующий график: панель «а» показывает долю респондентов, которые сообщили, что стали жертвой преступления; панель «б» — тех, кто понес физический или материальный ущерб. То, что доля вторых меньше, вполне ожидаемо — интересно, что эти группы отличаются и динамикой:

Доклады на «Тревожном обществе» На этой неделе, 1–2 октября, в Социологическом институте РАН пройдет пятая научная конференция «Тревожное общество». В этом году ее тема: «Мир в условиях поликризиса: неравенства, неопределенности и надежды». Наши сотрудники выступят с докладами на двух секциях. Первая посвящена проблемам существования в цифровой среде: Егор Шкурко представит на ней результаты полевого исследования белых хакеров. Вторая — судебно-медицинской экспертизе: Арина Гегельман расскажет о вкладе среднего и младшего медицинского персонала в производство экспертизы, Анна Яско — об организационном становлении этого института в России. Ниже полные списки докладов: 1 октября, 18:30–20:00, ауд. 528 Секция 4G. Цифровая текучесть и повседневные тактики сопротивления неопределенности

Шкурко Егор Алексеевич, ЕУСПб Управление неопределенностью в кибербезопасности: результаты полевого исследования белых хакеров Родионова Мария Михайловна, НИУ ВШЭ Между обходом и переходом: что формирует отношение россиян к цифровым блокировкам? Сизов Антон Антонович, НИУ ВШЭ Леденящие эффекты наблюдения: как цифровая слежка меняет политическую коммуникацию россиян? Щербаков Роман Андреевич, НИУ ВШЭ Практики сознательного ограничения времени в Интернете: распространенность и факторы дифференциации Кузина Лилия Сергеевна, НИУ ВШЭ Контроль цифровой активности детей со стороны родителей Попов Евгений Владимирович, НИУ ВШЭ Приоткрывая черный ящик: ИИ-грамотность и доверие ИИ

2 октября, 10:00–11:30, ауд. 502 Секция 5A. Производство экспертного знания: организационные и профессиональные миры судебной медицины

Гегельман Арина Сергеевна, ЕУСПб "Без наших лаборантов мы как без рук": вклад среднего и младшего медицинского персонала в производство судебно-медицинских экспертиз Яско Анна Александровна, ЕУСПб От кабинета к институту: организационное становление судебно-медицинской экспертизы в России? Видничук Анастасия Олеговна, НИУ ВШЭ Судебно-медицинская экспертиза в XVIII веке: законодательная норма и правоприменительная практика Проничева Елизавета Вячеславовна, НИУ ВШЭ – СПб Инфраструктуры объективности в системе освидетельствования мертвых тел в Российской империи в первой половине XIX века

Место проведения: СИ РАН — филиал ФНИСЦ РАН, Санкт-Петербург, ул. 7-я Красноармейская, д. 25/14, 5 этаж. С полной программой конференции можно ознакомиться по ссылке: http://www.sociologists.spb.ru/files/program_TO-5_version_5_0.pdf

Так сколько же в России жертв преступлений? Как и было обещано в начале — смотря как думать, говорить и считать. От 1,3% по данным МВД до 12,1% по самооценке — это не разные степени точности измерения, а разные ответы на вопрос о том, кого мы вообще договорились называть жертвой; а за пределами любой из этих цифр остаются «скрытые» жертвы Косс, которые не попали ни в одну. Ценность RCVS не в том, чтобы назвать единственно верное число, а в том, чтобы увидеть их все сразу — и сделать выбор оптики осознанным, а не принимать первое попавшееся значение за истину. Повторимся, именно с этого выбора и начинается наука о жертве. Подробнее читайте в монографии и на SocArXiv. Напоминаем, что у RCVS есть свой домашний сайт, дэшборд, репозиторий с репликационным пакетом и данными. Данные открыты для всех желающих.

Очевидно, ответ на вопрос в конце предыдущего поста: нет. И именно эта слепая зона породила третью традицию, которую можно обозначать, используя ключевую метафору её основательницы, — «скрытые жертвы» (hidden rape victim). В конце 1970-х Мэри Косс, изучая сексуальную виктимизацию женщин, заметила, что национальный опрос (тогда — NCS, ныне NCVS) систематически недосчитывается жертв: пострадавшие не описывают пережитое в правовых терминах — «преступление», «изнасилование», — особенно когда насилие совершил знакомый (date rape и acquaintance rape). В ответ она вместе с коллегами разработала Sexual Experiences Survey (SES) — набор поведенчески-специфических вопросов, которые спрашивают не «были ли вы жертвой», а что именно произошло. Правовая же квалификация остаётся за исследователем. Разрыв оказался огромным: в опросе 1984–1985 гг. три четверти студенток, чей опыт формально подпадал под определение изнасилования, не называли его так, а половина вообще не считала произошедшее преступлением — итоговые оценки виктимизации превышали данные национального опроса в 10–15 раз. В нашей матрице (Табл. 2) SES занимает верхнюю правую ячейку — факт есть, но респондент его не распознал: это те самые скрытые жертвы, которых не улавливает ни легалистский, ни перцептивный подход. На долю этой перспективы — из-за её раннего феминистского посыла — пришлось больше всего критики: от обвинений в манипуляции данными и навязывании политической повестки до методологической проблематизации опроса как метода изучения виктимизации. Тем не менее сегодня SES остаётся стандартным инструментом изучения сексуализированного насилия, вышедшим далеко за пределы кампусов американских университетов. Более того, то, за что этот подход когда-то критиковали, теперь оказывается востребованным для куда более широкого круга тем — от побоев до киберпреступлений.

Как дилемма — кого считать жертвой — решается в виктимизационных опросах? Ответ — по-разному (см. Таблицу 2). Самая авторитетная и распространённая методологическая традиция сформирована старейшим и крупнейшим опросом такого рода в мире: National Crime Victimization Survey (NCVS). Это национальный опрос жертв преступлений в США, проходящий с 1972 г. Он представляет направление, которое можно назвать легалистским. В основе здесь лежит операционализация работы американской полиции: фаза скрининга в опросе — первичные вопросы о наличии релевантного опыта — моделирует регистрацию заявления о происшествии, заполнение формы инцидента воспроизводит проверку обстоятельств дела, а пост-кодинг — финальную правовую квалификацию события для национальной системы криминальной статистики (Uniform Crime Reporting, UCR). Эта двухфазовая схема является методологическим ядром NCVS. В этой конструкции жертвой является тот, у кого 1) имеется положительный ответ о наличии искомого опыта и 2) обстоятельства происшествия совпали с квалификацией определенного преступления. К этой методологической традиции в целом принадлежит и RCVS. В ее перспективе верна оценка «жертвами преступлений в 2024 году стали 10,6% россиян». Альтернативный подход реализован в рамках крупнейшего международного кросс-странового исследования виктимизации International Crime Victims Survey (ICVS). Это исследование под эгидой ООН проходило с 1989 по 2010 год и насчитывало шесть волн. Россия частично (только жители Москвы) опрашивалась в 1992, 1996 и 2000 годах. В отличие от любого национального опроса, кросс-страновое исследование по умолчанию лишено возможности опереться на национальное законодательство. Следовательно, в большинстве случаев будет затруднена и правовая квалификация инцидента как преступления. В ICVS выбор сделан в пользу самооценки. Эту методологическую традицию можно назвать перцептивной. Ответ респондента на прямой вопрос и есть признание его жертвой. Здесь нет второй фазы «сбора доказательств» и последующего пост-кодинга. Если применять такой критерий к результатам RCVS, то жертвами преступлений надо считать 12,1% россиян. Но всегда ли человек, переживший травмирующий опыт, осознает себя в качестве жертвы?

Человек может считать себя жертвой, но не получить такого признания со стороны окружающих или институтов. Возможна и обратная ситуация: внешние наблюдатели квалифицируют произошедшее как виктимизацию, а сам человек может не считать себя жертвой. Упрощая и суммируя сказанное, множество возможных исходов можно представить в виде матрицы 2x2 (Таблица 1), где внешняя оценка происшествия сопоставлена с самоидентификацией. В прикладном разрезе идеальная жертва (то есть такая, чей статус не вызывает вопросов) — это человек, который признаёт себя жертвой и с оценкой которого согласны правоохранительные органы. Такому определению жертвы соответствует оценка МВД (1,3% россиян). Но внутренняя и внешняя оценки совпадают далеко не всегда, этому есть много причин (см. 1, 2, 3, 4), и в определенном смысле именно здесь и начинается наука.

Руслан Кучаков и Дмитрий Серебренников составили карту возможных решений, укоренённых в разных методологических традициях. В работе две части (см. содержание полной версии статьи на картинке выше). Первая посвящена разбору концептуализации понятия жертвы — кого вообще считать жертвой? Вторая часть исследует методологические решения этой проблемы при проведении виктимизационных опросов. В криминологии условно можно выделить две большие исследовательские традиции. Нормативная традиция связывает статус жертвы с нарушением закона и социальным или институциональным признанием. Конструктивистская традиция обращает внимание на восприятие самого человека: считает ли он произошедшее виктимизацией и воспринимает ли себя как жертву. Эти оптики далеко не всегда совпадают.

Сколько в России жертв преступлений? Спойлер — зависит от того, как об этом думать, говорить и считать В 2018 году поиск ответа на этот вопрос привел к запуску Всероссийского опроса жертв преступлений (RCVS). Позади 8 лет, три волны исследования, идет подготовка к четвертой. Сейчас мы лучше понимаем, как на него отвечать. Проиллюстрируем проблему на Рисунке 1. По данным RCVS за 2024 г. жертвами преступлений за последние 12 месяцев посчитали себя 12,1% взрослого населения России (самооценка); только для 10,6% мы смогли установить тип происшествия (экспертный пост-кодинг); при этом только в половине случаев — 6,4% — пострадавшему был нанесен физический или материальный ущерб; а сопоставимый официальный показатель МВД и вовсе даёт оценку 1,3%. Как же определить количество виктимизированных россиян?

В издательстве «Алетея» вышла коллективная монография «Современная российская девиантология» под редакцией Якова Гилинского и Константина Харабета. Главу, посвященную изучению жертв преступлений, написали Руслан Кучаков и Дмитрий Серебренников. В ней обобщается понимание проблемы, которое сложилось в процессе подготовки и проведения уже трех волн опроса жертв преступлений (RCVS). Тема огромная, для книги коллеги несколько сократили свой текст — те, кому интересно более детальное изложение, могут прочитать полную и актуальную версию на SocArXiv. По случаю публикации мы попробуем в паре постов коротко ответить только на один, но, пожалуй, главный вопрос, на который призваны отвечать виктимизационные опросы.

Верховный суд предложил реформировать суд присяжных. Концепция реформы предполагает (пересказываем по РБК): ▪️создание общей коллегии, объединяющую профессионального судью и присяжных, ▪️сохранение разделения компетенций: решение по вопросам факта преступления по-прежнему будут принимать присяжные, ▪️отмену запрета на исследование в присутствии присяжных вопросов, не входящих в их компетенцию, ▪️сокращение численности присяжных до четырех человек, ▪️разрешение выбирать в присяжные граждан старше 65 лет, ▪️отказ от возможности роспуска коллегии «ввиду тенденциозности ее состава». Что это значит, читайте в посте Екатерины Ходжаевой, которая много лет изучает работу суда присяжных в России (см., например, ее статистическую справку о работе этого института, статьи о том, как он работает «на земле» и как относятся к нему ученые-юристы).

Две книжные новости! Во-первых, в издательстве Edward Elgar Publishing вышел сборник Research Handbook on Global Legal Education, который предлагает сравнительный обзор состояния юридического образования в мире. Одна из глав книги, посвященная российскому юробразованию, была подготовлена нашим научным сотрудником Тимуром Бочаровым (в соавторстве). В главе подробно разбираются проблемы, с которыми столкнулись юридические вузы и факультеты с переходом к рыночной экономике. Также глава затрагивает вопросы неоднородности современного юридического образования, в частности специфику преподавания и организации учебного процесса в элитных, массовых и ведомственных вузах. Во-вторых, через неделю, 23 сентября, в ЕУ пройдет презентация книги «Право, или Ars boni et aequi» того же самого Тимура Бочарова. Приходите послушать или подключайтесь к онлайн-трансляции — регистрация здесь.

Недавно прочёл «Социология профессий и социология профессиональных групп. За изменение перспективы» Гадеа по наводке мудрого Вити Леденева — большое ему спасибо за это. Прежде чем пересказывать сам текст, объясню лор этой рекомендации. В июле я презентовал коллегам из ИПП свою магистерскую диссертацию, и мы обсуждали, как лучше в ближайшее время начать превращать в тексты материал про пентест и кибербезопасность в России, который я успел накопить. Поскольку одно из направлений ИПП (да и, пожалуй, социологии в ЕУ в целом) — это социология профессий, коллеги, и в частности Витя, считали, что мне стоит фреймировать свою работу именно так. Я спорил с Витей — в основном потому, что мне казалось сложным описывать пентест в терминах социологии профессий. Исследования профессий, как мне тогда виделось, почти всегда сводятся либо к изучению специфической профессиональной этики, либо к изучению механизмов, через которые сообщество профессионалов отделяет себя от всех, кто к нему не принадлежит. Отторжение к такой оптике возникло у меня в основном потому, что я ощущал большую дистанцию между пентестерами и теми профессиями, которые составляют эмпирический бенчмарк для социологии профессий: они не похожи ни на юристов, ни на врачей, ни, как мне казалось, на учёных. Выслушав мои претензии, Витя скинул мне перевод статьи Шарля Гадеа. Гадеа подходит к социологии профессий как к объекту теоретической рефлексии и начинает с тезисов, с которыми я сразу же согласился — но при этом умудряется преподнести изучение профессиональных групп настолько интересно, что я сдался. Значительная часть статьи посвящена интеллектуальной истории социологии профессий. Тезис Гадеа: объект социологии профессий — вещь очень специфическая, появившаяся совсем недавно, в очень небольшом регионе, и представляющая крайне малую часть того, что вообще можно назвать занятостью, работой или трудом. При этом социология профессий взяла идеи, разработанные на этом узком материале, и начала применять их к гораздо более широкому спектру видов деятельности. Отсюда — доминирующий жанр статей в этой области: «является ли Х профессией», где если Х — не врачи и не юристы, ответ почти автоматически оказывается отрицательным. Интересно, что и географически социология профессий не слишком популярна: по большей части это кусок американской социологии, который в 70-е пережил интеллектуальный сдвиг из-за вторжения метафор конфликта, борьбы и конкуренции — и эти метафоры в поле закрепились. Вместо узкоспециализированной социологии профессий Гадеа предлагает обратить внимание на более широкий круг явлений — профессиональные группы. Смысл их изучения он видит в способности объединять индивидов, вторя классикам социологии начиная с позитивистов эпохи Конта, которые рассматривали профессии как особый тип модерных социальных отношений. Профессиональные группы — это коллективные сущности, объединяющие индивидов, связанных близостью позиции в разделении труда и сходством осуществляемой ими трудовой деятельности. В той мере, в какой профессиональные группы представляют собой кружки экспертов, они являются и социальными сущностями, отражающими состояние символических и культурных форм: разделение труда принимает крайне разнообразные очертания. Группы развиваются, соединяя трудоспособных людей под общим лейблом, получают легитимность и политическую заметность По сути профессиональная группа — это такая особая социальная связь, возникающая именно из труда. Подобная близость между индивидами становится основой для солидарности, братства, взаимной идентификации — и способствует превращению группы «в себе» в группу «для себя», обладающую общим сознанием и ощущением принадлежности.

Немного кухни: наш сотрудник Егор Шкурко (вы заочно знакомы с ним по посту о пентесте, просим любить и жаловать) рассказывает, как отторгал, но затем воспринял рамку социологии профессий в своем исследовании кибербезопасности:

Исправление ошибок в РББО После обновления РББО пользователи указали нам на неожиданное падение аккуратности бухгалтеров в 2025 году: более чем у 70% фирм, сдающих упрощенные отчетности, активы перестали сходиться с пассивами. Конечно, 50 миллионов поклонников Элвиса бухгалтеры не могут ошибаться так массово. По иронии мы угодили ровно в ту ловушку, о которой предупреждали вас, объявляя о добавлении данных за 2025 год. Дело в том, что подготавливая данные, мы проверяем соответствуют ли значения в суммирующих строках сумме значений в подлежащих, — и, если разница больше четырех тысяч рублей, заменяем сумму на корректную. В расчете активов по упрощенной форме до сих пор участвовала строка 1230, но с этого года ее сменила строка 1240, и мы этого не учли. Хороших новости три. Во-первых, мы поправили эту ошибку. Во-вторых, это заставило нас задуматься о надежности описанного исправления некорректных сумм. Теперь, прежде чем менять оригинальные значения на рассчетные, мы проверяем не ломает ли это проверку по контрольным соотношениям. В-третьих, мы получили отклик довольно быстро — это значит, РББО востребована, ура. Еще раз спасибо пользователям, которые помогли нам найти ошибку. Обо всех изменениях читайте в логе на GitHub. Обновленный датасет уже на Zenodo и Hugging Face, обновление в каталоге «Если быть точным» произойдет завтра.