Хороший текст

бледные полустёртые линии             краски                         числа мёртвые мои мёртвые оклик лишённый смысла оклик лишённый отзвука  что говорить об этом только над крышей облако вспыхнет нездешним светом только сверкнёт                  (ну кто же ты) сойка пером сапфировым там где душа художницы пришлых встречает с миром там где шаги нетвёрдые мерят поля пустые мёртвые мои мёртвые зимние             золотые     Елена Погорелая (р. 1987 г.)

Есть пешехода с тенью состязанье — то за спиной она то вырвется вперед... петляющей дороги поворот и теплой пыли осязанье   так теплится любовь между двоих: один лишь тень лишь тень у ног другого смешался с пылью полдня полевого в траве пылающей затих   но медленно к закату наклонится полурасплавленное солнце у виска как темная прохладная река тень удлиняясь шевелится   она течет за дальние холмы коснувшись горизонта легким краем... и мы уже друг друга не узнаем неразделимы с наступленьем тьмы     Виктор Кривулин (1944 – 2001)  

Июль — и лето пополам. И — тяга день деньской Дороги мерить по полям С собакой и тоской. И, наблюдая даль и ширь, И шоу облаков, Грустить о граде, в коем жил, Каков бы ни таков. Шмыгнула мышь, и тень крыла Как тень от пятерни С нездешней лаской провела По ежику стерни. Овчарка роет, будто клад Учуяв под собой, А клад — закат и весь расклад, Зовущийся судьбой. Взойдешь на холм — куда ни глянь, Призывен белый свет! Но свыше указала длань: «Всё здесь!» — и спору нет.     Алексей Дидуров (1948 – 2006)  

КИНО   В лесной тиши качаются качели. И ты летишь с Красавицей легко. Тебе идёт прическа Боттичелли, Кинжал на поясе, Штаны-трико. Ещё не сделан звук, ещё так тихо, Ещё едва видна сюжета нить. По-русски думают «Она трусиха», Когда хотят любить и защитить. Хлопушка щёлкнет - дубль десять ровно - И каждый мчится к счастью своему. В кино всегда, конечно, всё условно, А в жизни неусловно. Почему? Зачем в кино светло и эти страсти Нестрашные... Я так хочу в кино, Где светится сердечко красной масти, Когда открыто сказочно окно. Хлопушка щёлкает и вот уже мы сами Куда-то улетаем. Но куда? Такими смотришь ты в кино глазами, Как в жизни ты не смотришь никогда. Но вот протяжная запела нота. Лучом взметнулась острая коса. Мы улетим, А за экраном кто-то Переозвучит наши голоса.     Фаина Гримберг (р. 1951 г.)  

Когда меня распяли в первый раз, я плакал, я кричал, мне было больно. Но я воскрес и – мне казалось – понял, в чём суть вины моей, за что я так наказан. Когда меня распяли во второй, я молча ждал, я знал, что я воскресну. И улыбнулся сказке христианства, и понял, из чего она возникла и для чего. Когда меня распяли в третий раз, то боль ушла, и – наконец – я понял: да просто я рождён, чтоб быть распятым. И я распят меж небом и землею, и рук моих размах – плюс-минус бесконечность, внутри меня роится муравейник из душ людских, гремит прибой событий, и столб спинной обвит двойной спиралью, в которой пульсом обитает время… Я ЕСТЬ Я БОГ Я ДУХ Я ЧЕЛОВЕК     Людмила Вязмитинова (1950 - 2021)

Мы подошли из-за угла, Но март не струсил. Утыр - сидеть, вперёд - алга, Весна и мусор.   Салам алейкум, бох не бог, Накажет сдуру. Я, к сожалению, не смог В литературу.   Весна пришла, и чёрный снег Лежит на белом, И жулик - тоже человек, Большой и смелый.   В страницах уголовных дел Никто не лишний. Я сел за текст и отсидел, И вышел.     Сергей Кубрин (р. 1991 г.)

Вдруг — в темноте — звук, тонкий, как волосок. Что там? скрипит сук? Или свербит сверчок? Стон ли какой? бред? или ночной пилот? Спать бы, а сна нет, звон из ушей нейдет. Словно стоит Тот, с сабелькой у виска, Кто своего ждет часа или должка. Мать стоит у окна, мыло шипит в тазу. Спать бы, да нет сна, нет ни в одном глазу. Вечер, семья, дом, на волоске — свет. Воздух глотать ртом — злее обиды нет. Правда ль Твоя, ложь, Господи, нет сил слышать над ухом дрожь, гул комариных крыл!..     Олег Чухонцев (р. 1938 г.)

Когда я был счастливый там, где с тобой я жил, росли большие ивы, и топали ежи.   Всходили в мире зори из сердца моего, и были мы и море - и больше никого.   С тех пор, где берег плоский и синий тамариск, в душе осели блестки солоноватых брызг.   Дано ль душе из тела уйти на полчаса в ту сторону, где Бело- сарайская коса?   От греческого солнца в полуденном бреду над прозою японца там дух переведу.   Там ласточки - все гейши - обжили - добрый знак - при Александр Сергейче построенный маяк.   Там я смотрю на чаек, потом иду домой, и никакой начальник не властен надо мной.   И жизнь моя - как праздник у доброго огня... Теперь в журналах разных печатают меня.   Все мнят во мне поэта и видят в этом суть, а я для роли этой не подхожу ничуть.   Лета в меня по капле выдавливают яд. А там в лиманах цапли на цыпочках стоят.   О, ветер Приазовья! О, стихотворный зов! Откликнулся б на зов я, да нету парусов.   За то, что в порах кожи песчинки золоты, избави меня, Боже, от лжи и суеты.   Меняю призрак славы всех премий и корон на том Акутагавы и море с трех сторон!     1988 г.     Борис Чичибабин (1923 - 1994)  

Мы живём, как в аквариуме: Наш мир стал прозрачным. Всё проходит под камерами В борьбе за удачу. Даже блик сокровенного, Искажённый сильно, (Там, где отзвук заветного!) Приоделся стильно. И такая нелепица, Что весь мир под рукой Равнодушием стелется И холодной войной… И бессвязными звеньями, Коих суть не найти, Жизнь меж бледными тенями, Точно пепел, летит: Осыпается, сыплется За прозрачным стеклом. То, что глазу не видится, Залетает в наш дом. А дома — муравейники: Окна в окна (Предел). Выметают, как веники, Сокровенный удел Обретения голоса В безголосице дней... Разлинован на полосы Страж крамольных идей, Что однажды аквариум Просто так разобьют. Мир, живущий под камерами, По земле разольют. И ковчег Богом избранных Лишь спасётся тогда. Человек будет сызнова Возводить города. Будет биться и ратовать За возможность постичь В тайне вечного атома Вездесущую нить. Анна Фёдорова-Максакова

Не трожь писательским крючком прохожего ― он обойдется без пережитого тишком сочувствия к нему ― без книги рассказывающей о нем обезображенные лики! но лишнего не прибавляй не дорисовывай за них по романтическим законам их судьбы ― тесный полурай из ласки шепота и книг где опытом одушевленным едва касаешься других ― от слабого прикосновенья они мертвеют на мгновенье наколоты на тонкий стих на приблизительную правду они мертвеют ― и застыв живут похожи и сохранны и обществом обведены живут ― Господь их сохрани! ― в музее мглы богоизбранной   Виктор Кривулин (1944 – 2001)

Что нам делать, Раввуни, что нам делать? Пять тысяч взалкавших в пустыне — а у нас только две рыбы, а у нас только пять хлебов?   Но Ты говоришь: довольно —   Что нам делать в час посещенья, где престол для Тебя, где пурпур? Только ослица с осленком да отроки, поющие славу.   Но Ты говоришь: довольно —   Иерей, Иерей наш великий, где же храм, где злато и ладан? У нас только горница готова и хлеб на столе, и чаша.   Но Ты говоришь: довольно —   Что нам делать, Раввуни, что нам делать? На Тебя выходят с мечами, а у нас два меча, не боле, и поспешное Петрово рвенье.   Но Ты говоришь: довольно —   А у нас — маета, и морок, и порывы, никнущие втуне, и сознанье вины неключимой, и лица, что стыд занавесил, и немощь без меры, без предела. Вот что мы приносим, и дарим, и в Твои полагаем руки.   Но Ты говоришь: довольно.     Сергей Аверинцев (1937 - 2004)

В экипаже   Ветерок обдувает листву, Зеленеет, робея, трава. Мирно спят поросята в хлеву. Парни рубят и колют дрова. Над хозяйством большим экипажа Рвется дождика тонкая пряжа. Словно блудные дети земли, У причалов стоят корабли. Тихо. Изредка склянки пробьют, Огородницы песню споют. К сердцу берег прижал молчаливо Потемневшую воду залива. Край полуночный робко цветет, Да и где ему смелости взять? Только речь о себе заведет И не смеет себя досказать. Вот и песня замолкла сквозь слезы. Низко-низко гудят бомбовозы. Женский голос, красивый, грудной, В тишине продолжает скорбеть. Кто сказал, будто птице одной Суждено так бессмысленно петь, Так бессмысленно, так заунывно, Так таинственно, так безотзывно. 1941 г.   Семен Липкин (1911 - 2003)

Из рук моих — нерукотворный град Прими, мой странный, мой прекрасный брат.   По церковке — всe сорок сороков, И реющих над ними голубков.   И Спасские — с цветами — ворота, Где шапка православного снята.   Часовню звездную — приют от зол – Где вытертый от поцелуев — пол.   Пятисоборный несравненный круг Прими, мой древний, вдохновенный друг.   К Нечаянныя Радости в саду Я гостя чужеземного сведу.   Червонные возблещут купола, Бессонные взгремят колокола,   И на тебя с багряных облаков Уронит Богородица покров,   И встанешь ты, исполнен дивных сил... Ты не раскаешься, что ты меня любил.     Марина Цветаева (1892 – 1941)  

Корова   Дряхлая, выпали зубы, Свиток годов на рогах. Бил ее выгонщик грубый На перегонных полях.   Сердце неласково к шуму, Мыши скребут в уголке. Думает грустную думу О белоногом телке.   Не дали матери сына, Первая радость не прок. И на колу под осиной Шкуру трепал ветерок.   Скоро на гречневом свее, С той же сыновней судьбой, Свяжут ей петлю на шее И поведут на убой.   Жалобно, грустно и тоще В землю вопьются рога… Снится ей белая роща И травяные луга.     Сергей Есенин (1895 - 1925)  

В шесть утра пришла на завод, где немногочисленные работники предприятия трудились на своих рабочих местах, производили воротнички, ставшие классикой, и даже выпускали новинки с грушей для надувания. После смены сходила в баню, поздно вечером вернулась домой, вскипятила чайник. Шли часы тихим ходом, и свет — нежный яблоневый свет луны — лежал на подушке, столе, половиках.   Ингигерда села в кресло и сидела так долго, перечитывая письмо директора. Так, с письмом в руке, просидела до утра, а утром пошла на работу. На складе собрала в огромный мешок груды нераспроданных воротников разных цветов, с принтами и без, без надежды отправиться в путешествие, начиная с тысяча девятьсот семьдесят первого года, и снесла мешки на реку.   Темно-синий воротничок цвета вечернего моря, которое она никогда не видела, лежал в мешке среди других безжизненной тряпочкой. Она надела его на себя, вдохнув в него воздух, воротничок расправился, ожил, обхватил шею нежно и мягко. Другие воротнички, словно неумелые дети, надутые и плотные, поплыли по воде неизвестно куда, их было так много — они сливались в разноцветную пену.   Когда не осталось ни одного ненадутого воротничка, спущенного на воду, Ингигерда вошла в реку и долго стояла в ней. Воротник держал крепко, но потом ослаб от воды, отяжелел.   «Я жду вас. Покажу удивительные места, плывите ко мне, летите ко мне».   И они поплыли, полетели к нему.     Екатерина Златорунская (р. 1982 г.)

Фрагмент из сборника рассказов и повестей «Осенняя охота»   Ингигерда   Она жила в маленьком городе, совсем маленьком. В городе был один парк культуры и отдыха, одна школа, одна городская библиотека, два торговых центра, городская баня, церковь, маленькое предприятие, выпускающее различные надувные изделия, и одна река. Она родилась в этом городе, окончила школу, устроилась на завод производить надувные изделия.   Возлюбленного у нее не было. В школе она никому не нравилась. Да и жили в городе в основном старики, молодые парни не возвращались после армии, уезжали в другие города, побольше, а она не хотела в город побольше. Она любила свой маленький город и свой маленький одноэтажный дом с палисадником, доставшийся ей по наследству от матери, приехавшей в этот город неизвестно откуда уже беременной ею и назвавшей дочь Ингигердой. Странное имя, особенно странное для такого маленького города. А фамилия у нее была простая — Яблокова.   Предприятие, где работала Ингигерда с шести утра до шести вечера, называлось «Облакенариум». Странное название для маленького города. Его придумал директор. Он подолгу не задерживался в их городе. В другом городе жили его жена и дети. А здесь жила его мать, управляющая предприятием, производящим надувные изделия. Директор много путешествовал и присылал матери письма. Она читала их в библиотеке всем жителям города. Ингигерда приходила и слушала.   «Видел северное сияние, оно зелеными змиями вилось в бело-желтом небе, высылаю фотографический снимок».   Мать директора показывала фотографию. Ингигерда пыталась увидеть на снимке зеленого змея, но ей не удавалось.   Она думала о директоре и в своем маленьком доме, и за круглым белым пластиковым столом из второго супермаркета в палисаднике, где росли розы — сонные, маленькие, распускавшиеся с усилием и быстро увядавшие — весной и летом, осенью и зимой. Когда шла на работу и с работы. В бане воскресным днем, водя рукой в тазике с водой, облепленная зелеными березовыми листьями. В своей одинокой постели. И шел дождь осенью, а зимой снег, а летом и весной пели птицы и качались ветви деревьев.   В фойе предприятия висели фотографии директора в надувных воротничках производства предприятия «Облакенариум». На нем были и велюровые, разных цветов, — повседневные варианты, и с принтами — цветущих яблонь, одуванчиков, ромашек, круглых крошечных китов, детских желтых резиновых сапожек — праздничные. И каждый воротничок шел директору. На последней фотографии директор предприятия по-прежнему улыбался, но на его голове появились седые волосы, да и у Ингигерды тоже. Утром, расчесывая длинные светлые волосы, она увидела сверкнувшую ледяным блеском седину.   Скоро волосы директора стали полностью седыми, следом поседели волосы Ингигерды — не осталось ни одного прежнего светлого волоска.   Мать директора умерла, ее отвезли на кладбище, где каждому умершему работнику предприятия полагалась одна могила, и на каждой могиле ставили памятник — воротничок с годами жизни и смерти, фамилия, имя, отчество.   Но директор писал ей письма по-прежнему, где-то он путешествовал, где-то он плыл, летел в надувных воротничках предприятия надувных изделий «Облакенариум».   Одно письмо начиналось так: «Дорогая Ингигерда, спасибо, что согласилась стать управляющей нашим чудесным маленьким предприятием, производящим чудесные надувные воротники, так выручающие путешественников в долгих поездках. Знаю, что из всего нашего маленького города одна ты читаешь мои письма и одна ты ждешь меня. Вернуться в наш город у меня больше нет возможности, там, где я нахожусь, нет ни поездов, ни самолетов, но вокруг так красиво, что у меня нет слов передать эту красоту, потому что я израсходовал все слова, описывая красоту других мест». В конверте лежал билет на имя Ингигерды, страна не указана, аэропорт не указан, и вообще билет был ненастоящий, нарисованный от руки.   День перед отъездом Ингигерда провела как обычно.  

А в поле чистом – стол и табурет, и никого и ничего на свете, и только вещи брошенные эти. Была бахча, теперь её уж нет.   Ещё есть свет, идущий изнутри сухой травы, и куст чертополоха. И трель цикады не длиннее вдоха…   Ну вот и всё… Садись и говори.   Сергей Пагын (р. 1969 г.)

На рассвете   Почти светает. После объясненья, Где все разъяснено, Прозрачный воздух льется в помещенье Сквозь тусклое окно. Все фразы завершаем многоточьем… Проснулись воробьи. Залаял сонный пес. И между прочим — Признанье в нелюбви.     Давид Самойлов (1920 – 1990)  

Приручить зверя Испечь хлеб Вырастить дерево Смастерить плот Порвать с прошлым Нарисовать звезду Сшить сапоги Сочинить трактат   Это мой стандартный Список задач на день Ничего невозможного нет Говорю я себе И принимаюсь за дело Но случается все иначе   Приручить звезду Испечь дерево Сшить хлеб Смастерить зверя Порвать трактат Нарисовать сапоги Вырастить плот Сочинить прошлое     Карен Тараян (р. 1988 г.)

Нежность Ослепляя блеском, Вечерело в семь. С улиц к занавескам Подступала темь. Люди — манекены, Только страсть с тоской Водит по Вселенной Шарящей рукой. Сердце под ладонью Дрожью выдает Бегство и погоню, Трепет и полет. Чувству на свободе Вольно налегке, Точно рвет поводья Лошадь в мундштуке.   1928 г.   Борис Пастернак (1890 – 1960)