words of architecture

До окончания боевых действий в Украине редакция сигмы прекращает публикацию новых текстов в социальных сетях и обновление сайта. Мы будем в меру сил собирать в этом материале различные инициативы, помогающие только гражданским лицам и проверенные или организованные людьми, которым мы доверяем. Обратите внимание на дисклеймер и помните о рисках. https://syg.ma/@sygma/kak-pomoch-biezhientsam-i-protiestuiushchim

Свидетельства (Я совсем немного знаком с Ангелиной и знаю, что она работала летом над переводом с английского на русский важного современного архитектурного текста, с договоренностью о его издании в российском издательстве) «Надеемся выжить сегодня, каждая ночь — как последняя. Утром встала, благодарила Бога, что жива. Но мы еще не полностью разрушены, верим, что выстоим. Я пишу своим московским друзьям, многие не знают. У меня в Москве родственники, племянники, сестра, тетя — и они не верят. Хотя я им показываю, рассказываю, они не могут нас понять» https://www.colta.ru/articles/society/29649-shura-burtin-monolog-angelina-starkova-harkov-bombezhki

Появление этого текста может показаться неуместным или даже оскорбительным сегодня, когда все наши мысли — о том, как прекратить войну. Как и многие, или все, кого я знаю лично, я переживаю ужас, вину, отвращение. И может быть, из терапевтических побуждений, я обратился к теме более узкой. Я прошу прощения у тех, кто будет этим задет. И в это же время, тема совмещения гражданской и профессиональной позиций в этих страшных обстоятельствах уже наметилась в открытых письмах, написанных от имени представителей разных профессий, в том числе от имени архитекторов; в том, как реагируют — или не реагируют — культурные институции и отдельные художники, кураторы. Но пока, насколько мне известно (я могу ошибаться), не архитекторы: подписанное более чем 5000 архитекторов открытое письмо — очень важный шаг, но еще не имеющий институционального содержания (что я пытаюсь пояснить в тексте). Текст получился большим, так что я выложил его на сигму. В нем я делаю попытку связать темы профессиональной этики, утопии, недавно обсуждавшийся текст о рентополисе Елены Черновой, войну — и будущее российской архитектуры. https://syg.ma/@alexander-ostrogorsky/arkhitiektura-poslievoiennogho-mira

Я подписал https://prorus.ru/interviews/otkrytoe-pismo-arhitektorov-i-gradostroitelej-rossii-protiv-voennyh-dejstvij-v-ukraine/

1-3. Первая премия: Crossing Parallel(s) / STUDIO M.R.D.O, StudioLaM ( Jinhyun Jun, Minkyung Song, Kangil Ji) 4, 5. Cross / Xiaoyu Wang, Yutian Wang 6-8. Water Whirl / SPECTACLE Bureau for Architecture and Urbanism (Philip Vandermey, Jessie Andjelic, David Vera) 9, 10. Hypotenuse Thermae / Tsinghua University (Zhe Peng)

На планете есть такой тип территорий — они возникают в результате войн и надолго разделяют народы и страны. Так долго, что уже сменяются поколения, и никто уже не помнит, какой была жизнь до этой границы. Одно из таких мест — демилитаризованная зона между Южной и Северной Кореями, которая была установлена в 1953 году (итог Корейской войны). С тех пор прошло 70 лет. Неоднократно предлагались проекты превращения этого пространства (ширина ДМЗ — 4 км., а длина — 240 км.) в заповедник: там совершенно спокойно существует несколько видов животных и растений, которые занесены в Красную книгу. Было и много архитектурных проектов разной степени фантазийности. Например, оказывается, пять лет назад прошел конкурс на термальный комплекс — баню — в демилитаризованной зоне. Организатор конкурса Arch Out Loud — творческая группа, которая придумывает всякие интересные темы для исследований и конкурсов. Идея конкурса формулировалась ими так: A bathhouse presents an opportunity to bring people into the DMZ through the only public means possible, tourism, while maintaining a linkage with the longstanding typological precedent within Korean culture. An underground bathhouse muddles the understanding of architectural object in relation to context and highlights a shifted relationship between building and landscape. Естественно, что все проекты должны были взаимодействовать с темой зоны не только символически, экологически, но и пространственно, предлагая объект, который интерпретирует одновременно разрыв и связь. Баня — это пространство, в котором должны исчезать все границы, в котором даже атмосфера, качества среды, одинаково отличаются от «нормальности» по обе стороны от границы. Таким образом, пограничный объект не служит границей. Ну и нельзя забывать о сакральных смыслах омовения — вода уносит боль прошлого, смывает кровь и вину. Проекты-победители конкурса: https://www.archdaily.com/868297/korean-demilitarized-zone-underground-bathhouse-competition-winners-announced

1. Ваухаус и Кенго Кума, первое место 2. Асиф Хан и Bespoke (Казань), второе место 3. Coop Himmelb(l)au и Метрополис, третье место 4. Мегабудка, Form и Zarf (Казань) 5. ПТМ Новикова (Казань), Borgos Pieper (Испания), Theatre Projects (Франция) 6. Zaha Hadid Architects и ТПО Прайд 7. Рождественка 8. КГАСУ, а точнее — TIArch Ильнара и Резеды Ахтямовых, а также Shanghai DaPei Architectural Design Co

Театр Камала Теперь о конкурсе на Театр Камала в Казани, в котором я участвовал со стороны организаторов, агентства ЦЕНТР Lab. Задача была очень интересной. Театр Галиаскара Камала возник почти тогда же, когда и театр Станиславского — в 1906 году. Это был своеобразный микс новой театральной идеологии и пан-тюркского движения европеизации, его ответвления в России, известного как джадидизм. В 1980-х театр переехал в здание на берегу озера Кабан, красивое, но не слишком удобное. И тем не менее, в нем театр просуществовал последние десятилетия, став важным для современного города культурным центром. Идея построить новое здание — не только ответ на трудности со старым. Она кажется и естественным продолжением достижений Казани на архитектурном фронте. Сперва были общественные пространства, включая само озеро Кабан, потом Национальная библиотека (реновация старого модернистского здания по проекту бюро Хора), потом спортивный парк Урам по проекту бюро Космос. И вот, теперь другой масштаб — новое и крупное общественное здание. Ситуация в каком-то смысле напоминает времена возникнования первой театральной труппы в Казани — Сайяр, которая считается точкой отсчета в истории театра Камала. Снова стоит вопрос о том, как выглядит культура, которая отвечает на вопросы национальной идентичности, отвечает потребностям публики, но связана каким-то образом с современной культурой. Архитектурные ответы на этот вопрос получились очень разными. Я бы не хотел говорить о том, что мне лично нравится, а что нет, так что скажу об общих зависимостях, которые заметил в проектах. Во-первых, место для театра было выбрано очень сложное: прямоугольник, у которого с двух сторон улицы, с двух других — парк и озеро Кабан. Классическая схема театрального здания: часть публичная, часть производственная, а между ними — зал. А тут получалось, что при такой компоновке театр точно встанет спиной либо к городу, либо к озеру. Некоторые пошли на такой компромисс, и получалось даже хорошо. Другие, напротив, попробовали собрать театр как коллекцию из нескольких пространств и общественных зон между ними, которые смотрят во все стороны. Во-вторых, по заданию требуется иконическое здание. Но иконическому зданию хорошо бы иметь ровный фон, а Казань — город очень мозаичный, и это место тоже: парк с современным дизайном, хрущевки, довольно унылые автотрассы, пром и капром разного качества. Разброс ответов на эту задачу тоже большой: от здания-ландшафта, супер-структуры в духе 70-х, до небольших объектов, старательно прячущихся за деревьями. В-третьих, самое увлекательное и сложное: поиск национальной идентичности. Здесь хорошо выявилось то, что идентичность — это не зафиксированное нечто, набор идей или образов, а постоянный поиск и дискуссия. Как объясняет перформативная теория идентичности: любая идентичность есть ее «исполнение» в форме некоторых действий, в первую очередь, речи. (См. краткий пересказ теорий Джона Остина и Джудит Батлер о перформативности в этой заметке. А тем временем заново перевели и издали «Ориентализм» Эдварда Саида — классику постколониальной критики). А что такое архитектурный проект на конкурсе, как не речевой акт? Но вот трудность: ведь большинство участников конкурса — не из Казани и не татары. Может ли идентичность быть «исполнена» тем, кто находится снаружи? Но это и есть определение колониализма. Однако сам конкурс инициирован татарской стороной, и заказчик — татарский театр. Ими сформулировано задание, предложены идеи и референсы. Значит ли это, что все проекты уже поэтому представляют собой высказывания о татарской идентичности? Или это как-то связано с тем, какие места заняли проекты, то есть, призовое место — это акт присвоения чужого высказывания как своего? Или же надо ждать, пока здание будет построено? Пока можно посмотреть трансляцию защит проектов и почитать про них на сайте (там есть и полные альбомы). А тут коллекция коротких презентационных роликов финалистов.

1, 2. Фотографии с перформансов в Новом пространстве 3. Режиссер Всеволод Лисовский и критик Алексей Киселев 4. Вера Мартынов и Кирилл Асс 5. Кирилл Серебренников, Евгений Асс и Анатолий Голубовский 6–9. Кадры с защиты проектов студии «Город, дерево, театр» 10. Журнал «Театр», выпуск об архитектуре театра и театральной архитектуре

Архитектура и театр Подошел к финалу интересный эксперимент, в котором я принимал участие: конкурс на новое здание для театра Камала в Казани. Для меня это был новый эпизод в сериале об отношениях архитектуры и театра, сериале, который начался уже давно. В этом посте — краткое содержание предыдущих серий, а уже в следующем — о конкурсе. Все началось в 2016 году, когда МАРШ и Новое пространство Театра Наций сделали серию архитектурных перформансов на тексты Филарете, Гоголя, Лооса и Ле Корбюзье. Каждый текст интерпретировался кураторами-постановщиками и перформерами по-своему, можно посмотреть видео и фотографии. В 2019 году я выступил куратором серии встреч в МАРШе: «Архитектура и театр: зритель, пространство и действие в современности». Тогда мне показалось, что архитектура и театр связаны друг с другом проблемой телесности и проблемой зрелища как одновременно и впечатления, и послания. Об этих связях и хотелось поговорить. В гостях у нас были Вера Мартынов, Кирилл Серебренников, Всеволод Лисовский, а еще театровед Валерий Золотухин, журнал «Замыслы» с отдельной программой («Театр-город», «Весь мир — театр. Доколе?», «Архитектоника театрального издания», «Фаундпоэтри: строительство текста»), была дискуссия о перформативном исследовании города. В 2019/20 учебном году мы со Светланой Васильевой, Александром Леоновым и замечательными студентами третьего года бакалавриата МАРШ (Никита Молочков, Динара Тамбиева, Анна Дьяконова, Ярослава Комиссарова, Алхас Кварцхелия, Дарья Подомарева, Алексей Апрелов, Антон Хозин, Анастасия Павлов, Татьяна Чумаченко) весь учебный год проектировали театры. Здесь задача была похожей — исследовать логику двух искусств и их отношение к современности, и уже через это смотреть на типологию и на технологию театрального здания. Мы постарались как следует погрузиться в темы современного театра, здесь нам тоже помогали режиссеры, театроведы и критики. На защиты проектов (кстати, это был первый опыт презентации в онлайн) мы пригласили людей из театра, и было довольно интересно: первая часть, вторая часть. А еще через год вышел двойной номер журнала «Театр», в котором были статьи и дискуссии об истории и настоящем театральной архитектуры. Были там и наши проекты: молодые режиссеры к ним написали комментарии о том, какие спектакли они могли бы поставить в предложенных студентами пространствах. Впрочем, это скорее игра, но контекст для этой игры, то есть, другие статьи, вполне серьезный — от древнегреческих театров до самых новых китайских, от классических зданий до театров без зданий, мировой опыт, советский и российский. Рефреном в этих дискуссиях звучали две мысли. Во-первых, что современному театру не нужно здание, он может быть где угодно. Во-вторых, что в России почти нет современной театральной архитектуры — такой, которая отражала бы актуальные представления и о культуре, и о пространстве, и это жалко.

Ну и еще вспомнилось — в «Гараже» весь сыр-бор как раз из-за магистрали! https://youtu.be/ZeczFcgWt70?t=60

Проект на сайте фонда архитектора: https://www.paulrudolphheritagefoundation.org/196703-lower-manhattan-expressway

Погоды нынче такие, что предложение устроить скоростную магистраль через мегаполис кажется самым безвредным из всех остальных предложений и действий. Магистраль можно будет снести потом. Но как-то сама по себе всплывает в памяти судьба грандизного проекта сквозной магистрали через Манхэттен — Lower Manhattan Expressway Project. И не по чьему-нибудь проекту, а Пола Рудольфа, и не просто трасса, а утопическое чудо. План построить магистраль существовал отдельно от этого проекта, скорее, наоборот — Рудольф отреагировал проектом на дискуссию. Кто был еще в этой дискуссии весьма хорошо слышен? — Джейн Джекобс. И мы знаем, чем это закончилось и для дороги, и для Мозеса, который ее предлагал. PS Отдельно интересно, как идея хордовых магистралей, фактически, другой способ называть Четвертое транспортное кольцо, маргинализирует периферию. А зачем же все эти программы «Мой район», локальные парки, МЦД и железно-дорожные диаметры? Хорошая статья в New Yorker Пола Годбергера к старой выставке об этом проекте: https://www.newyorker.com/news/news-desk/paul-rudolphs-manhattan-megastructure Back in 1967, Rudolph was commissioned by the Ford Foundation to study the implications of the Lower Manhattan Expressway, Robert Moses’s project for a Y-shaped highway that would have tied the Holland Tunnel to the Williamsburg Bridge and the Manhattan Bridge. The expressway would have destroyed much of what we now know as SoHo and Tribeca, which could not have evolved as they did had the highway been built. I am not sure it is possible to find anyone who regrets that this project never happened. (It was finally cancelled officially in 1971, after years of debate.) In 1967, presuming that the expressway was a done deal, Rudolph didn’t oppose it in the manner of Jane Jacobs, whose argument that it would have brought far more urban destruction than urban renewal ultimately carried the day. Instead, he took on the challenge of figuring out how to mitigate the highway’s impact on the city, and turn this incursion into something positive. Rudolph’s idea, in effect, was to double down on the intervention, to build so much around and atop and beside it that the expressway would seem almost irrelevant. Rudolph envisioned what was, in effect, a megastructure extending all the way across Manhattan—a whole series of buildings that stretched, nearly unbroken, from river to river. .

Но отдельно интересовалась «Неделя» темой вознаграждений. Она регулярно перепечатывала «нормы вознаграждений», принятые в разных городах и странах. В последний год в нескольких номерах публиковались новые нормы из Германии. Я их вырезал из файла и выкладываю отдельным пдф. Опубликованные правила были приняты вместо норм 1888 года, а те заменили правила 1869 года — то есть, нормы обновлялись примерно раз в 15 лет. Конечно, их никак нельзя назвать аналогом закона об архитектурной деятельности, который все пытаются принять, но никак не могут у нас — «Нормы» значительно скромнее по смыслу. Но о структуре деятельности архитектора, о приоритетах они дают хорошее представление. Пересказывать я этот документ не буду, тем более, что как не архитектор, я наверняка упущу какие-то важные детали. Но вот что мне самому показалось интересным. 1. Работа архитектора делится на две части. «Подготовительные труды» — эскиз, смета, чертежи, «составленные для представления их к утверждению установленным порядком». И «труды по выполнению»: рабочие чертежи и «шаблоны», главный надзор за работами. В принципе, эта схема работает и сейчас. 2. «Уплата вознаграждения дает право заказчику проекта на его выполнение только один раз, и при второй постройке по тому же проекту, вознаграждение должно снова быть уплачиваемо», но когда по одному проекту строится несколько одинаковых сооружений одновременно, то вознаграждение пропорционально стоимости всех сооружений, а не одного. 3. Если заказан только предварительный проект (эскиз) без всех остальных работ, то «гонорар за его составление увеличивается в полтора раза». 4. Отдельно оплачиваются: «собирание всех данных, необходимых для составления проекта», «эскизы и чертежи здания, изготовляемые для составления проектов отопления, вентиляции, освещения…», служащие по надзору за работами, устройство конторы для стройки, подбор участка для стройки «и вообще все труды юридического характера». 5. Большая часть гонорара, 75% выплачивается «по мере выполнения трудов», остальная часть гонорара — не позднее, чем через три месяца после завершения проекта. 6. Сама по себе калькуляция вознаграждения стремилась к максимальной прозрачности. Здания делились на пять групп сложности: промышленная архитектура (от сарая до завода), жилье и коммерция, общественные здания (от церквей до музеев и парламентов), памятники и фонтаны, мебель. Классификация очень забавная, так как в части архитектуры совершенно не учитывает масштаб и сложность, а скорее статус. 7. Расчет гонорара ведется в процентах от общей стоимости работ, чем старше группа — тем больше процент (то есть, за небольшой предмет мебели процент от стоимости производства был 21%, а за завод стоимостью 10 млн марок — 1,75. На самом деле сложнее, но я не смог разобраться. За разные стадии работы полагались разные доли общего гонорара (на случай, если архитектор не выполнял всех работ): подготовительные труды — 40%, труды по выполнению — 60%. Эскиз отдельно — 10%, эскиз с проектом, но без сметы и без документов для экспертизы (это объем заказного конкурса, как я понимаю) — 30%. В итоге расчеты были довольно сложными.

Последнее, о чем я хотел рассказать в связи с «Неделей строителя» — это материалы, посвященные статусу и устройству архитектурной деятельности в целом. Естественно, их было очень много. Вопросы о том, в чем роль архитектора, за что профессия несет ответственность, чего архитекторы требуют от других — они обсуждались так или иначе при каждом удобном случае. Например, в 1901 году в «Неделе» публиковали конспект доклада Н.М. Грушецкого «о положении городских архитекторов», который был прочитан на 3-м Съезде русских зодчих. Только не удивляйтесь: положение городских архитекторов было «крайне неопределенное». Отчасти из-за разницы в городовых положениях 1870 года и 1892 годов: законодательство менялось и возник конфликт. История знакомая, но доклад касался проблемы с «правами», а не полномочиями (что любят обсуждать сегодня). Из-за правовых коллизий городовые архитекторы были менее защищены, чем прочие служащие. На том же съезде представитель рижского общества архитекторов читал доклад «К вопросу об ответственности архитектора» — как юридически разделить ответственность за здание между архитектором, заказчиком, строителем. В частности, рижские архитекторы считали, домовладелец отвечает за выделение земли и согласование постройки, а также за найм строителей. А в 1899 году «Неделя» перевела очень милую заметку из венского журнала Der Architect «К психологии художественных состязаний»: Архитектурные конкурсы способствовали нарождению нового вида искусства, который следовало бы короче назвать «архитектурой на бумаге» или «бумажной архитектурой». И это новое искусство, под влиянием конкурсного дела, гордо поднимает голову перед настоящей архитектурой — зодчеством. Эту статью интересно почитать целиком. А в следующем посте расскажу про вознаграждение работы архитекторов.