Горячая линия Питера

🐷Меня не привлекают женщины, но мне снится по ночам что я вхожу в фпв дрон оптоволокно вокруг мошонки боевая часть упирается в корпус Боже как классно трахать дрон помехами Только и слышишь RXLOSS RXLOSS, RXLOSS а потом громкое DISARMED... А вы и дальше смотрите на гражданке как я ебу дроны,а могли бы сидеть в мокреньком, грязном и вонючем от мобиков блиндаже нюхая говно полевых мышей заедая сие атмосферу первоклассным габапентином выданной промедоловой ШЛЮХОЙ. Меня не привлекают женщины...

🐓Никольское. Угледар. Ночь. Дорога похожа на челюсть с выбитыми зубами. Ямы. Воронки. Рваный асфальт. За окном — чёрное поле, в котором кто-то жужжит. Не видно людей. Не видно домов. Только дыры, снег и ощущение, что сюда нельзя было приезжать. Тревога не проходит. Она сидит под рёбрами. Дышит вместе со мной. Нас привозят к дому. На несколько дней — мой адрес. Мой мир. Внутри З. и В. Чужие лица, но они говорят простое: — Ты среди своих. Чаю будешь? Буду. Крепкий чай. Табачный дым. Три солдата в комнате, где стены ещё стоят. Разговоры обо всём и ни о чём. О том, что было. О том, что будет. О том, о чём лучше не думать. Мне говорят: пойдёшь «на ноги». Еда. Боекомплект. Вода. Всё, что нужно отнести туда, где никто не хочет быть. Нормально. Лишь бы не штурм. Ночью бахает. Земля отвечает глухим ударом. Я лежу и слушаю, как Никольское пытается не умереть. Утро. Чай. Холодная вода. Замёрзшие пальцы. Ждём. Приходят К. и Ч. Снимают снарягу, будто скидывают чужую кожу. — Кофе есть? Есть. Кофе. Еда. Сигарета. Выход. Конец января. Снег режет глаза. Мороз держит улицы мёртвой хваткой. — Будем собирать синие огурцы. Я не понимаю. Синие огурцы — это кабачки. Ч. идёт первым. Потом К. Я — следом. Не отставать. Не терять из виду. Не думать. За углом стоит храм. Огромный. Золотые купола на фоне белого снега и серого неба. На стенах — следы прилётов. Он ещё держится. Пока ещё держится. Потом — звук. Бух. — Выход? — спрашиваю. — Прилёт. И всё меняется. Бегом. От дома к дому. От стены к стене. По камням, которые раньше были чьими-то кухнями, заборами, спальнями. По разбитым машинам. По замёрзшей земле. Открытое пространство — это вопрос. Дрон в небе — ответ. Мы бежим, потому что нельзя стоять. Точка. Воздуха нет. Сердце бьётся где-то в горле. У К. странная привычка. В разбитых домах он ищет хрусталь: чашки, пепельницы. В мире, который рассыпался на щебень, он собирает вещи, сделанные для тишины. К. тормозит Ч., поднимает с пола маленькую хрустальную пепельницу. — Ты заебал мне всякую хуйню класть. — Это сувениры. Обратно — по тонкому льду. Под ногами вода. Над головой небо. Мостом не идём: мост — слишком заметно, слишком долго, слишком опасно. Потом его взорвут. Мы возвращаемся. В доме снова чай. Дым. Люди, которые понимают без лишних слов. Я выдыхаю. И понимаю: мне не нравится всё это — грохот, руины, холод, чужая смерть рядом. Но здесь, среди этих людей, в этом кошмаре, который стал повседневностью, я почему-то перестал быть чужим.

🐖Меня не привлекают женщины, но мне снится по ночам что я вхожу в фпв дрон, оптоволокно вокруг мошонки, боевая часть упирается в корпус 😱Боже как классно трахать дрон помехами Только и слышишь Rxloss, Rxloss,Rxloss а потом громкое Disarmed.... А вы и дальше смотрите на гражданке как я ебу дроны,а могли бы сидеть в мокреньком, грязном и вонючем от мобиков блиндаже нюхая говно полевых мышей заедая сие атмосферу первоклассным габапентином выданной  промедоловой шлюхой. Меня не привлекают женщины... Осколок Фугаса. Подписаться

🐟 Завтра стрим с админом 🦄

🧔‍♂️ За то местные бомжи ходят по району в наших шортах...

А теперь об человечности В тамбуре подъезда ненадолго оставили новые вещи — коробки просто не помещались в лифт. Не мусор. Не хлам. Одежда, предназначенная для госпиталя в Донецке. На коробках были предупреждения. Всё было объяснено. Но кому нужны факты, когда можно устроить дешёвый спектакль? Местные «яжматери» решили, что внутри БОМБА, и вызвали полицию. Коробки вскрыли. Никакой взрывчатки. Никакой угрозы. Только совершенно новая одежда для людей в госпитале. Казалось бы, на этом приступ коллективной истерики должен был закончиться. Но нет. Увидев, что внутри обычные вещи, они позвали дворника и приказали вывезти всё на помойку. 💊Сначала объявить помощь бомбой.  Потом убедиться, что это помощь.  А затем выбросить её в мусор. Ни извинений. Ни попытки разобраться. Ни капли ответственности. Госпиталь остался без вещей. Зато подъезд снова «в безопасности» — от одежды, здравого смысла и человеческого участия. Добро пожаловать в бетонный ад, где страх громче совести, а мусорные контейнеры оказываются человечнее некоторых людей.

От гуманитарщиков Донецка поступил запрос на обычные вещи. В госпиталях и детских домах, оказывается, есть нехватка обычных вещей. Совместными усилиями собрали 3 коробки новых и неношенных вещей. Завтра отправляем. Кто участвовал — спасибо огромное.

Я устал запоминать даты вместо голосов. Раньше в телефоне были друзья. Теперь — теги, которым я больше не пишу. Иногда открываю переписку, перечитываю шутки, смотрю на последнее «увидимся» и не знаю, что больнее: то, что мы не увиделись, или то, как уверенно мы тогда это обещали. Каждая новая потеря будто должна делать меня крепче. Так говорят. Но я не становлюсь крепче — во мне просто остаётся всё меньше места, которое ещё может болеть. Я устал провожать. Устал ждать коротких сообщений. Устал бояться тишины. Устал видеть, как имя знакомого превращается в фотографию с чёрной лентой, а целая жизнь — в несколько правильных слов: «помнили», «любили», «не забудем». А я забываю. Не их — себя рядом с ними. Как мы смеялись. О чём спорили. Какими были до . И за это мне стыдно, словно я предаю их ещё раз. Иногда я думаю: почему я всё ещё здесь? И сразу ненавижу себя за этот вопрос. Потом радуюсь обычному утру — тренировки, солнцу, чужому смеху — и снова чувствую вину. Как будто жить дальше значит оставить их позади. Но я не хочу привыкать к смерти. Не хочу, чтобы слова «ещё один» когда-нибудь стали для меня обычными. Я просто хочу однажды проснуться и больше никого не ждать со страхом. Хочу перестать считать тех, кто остался. Хочу снова строить с ними планы дальше, чем до завтра. И больше всего хочу, чтобы мне никогда не пришлось стирать ещё одно имя. Живите блять, я вас умоляю живите

Опять одного не досчитались... Ещё один блядский день и ещё одна смерть. За окном дождь, и СМС от 🦄

«Ебать, теперь ещё и Вятка погиб».

И снова это странное чувство кипятка по венам, ватности и собственного бессилия. Интересно... Мы когда-нибудь станем прежними? Нет... Я когда-нибудь стану прежним? Будьте добры, поддержите родных "Вятки".

Опять одного не досчитались... Ещё один блядский день и ещё одна смерть. За окном дождь, и СМС от 🦄

«Ебать, теперь ещё и Вятка погиб».

И снова это странное чувство кипятка по венам, ватности и собственного бессилия. Интересно... Мы когда-нибудь станем прежними? Нет... Я когда-нибудь стану прежним? Будьте добры, поддержите родных "Вятки".

На мой аккаунт сделали фейк,просьба не вестись. Первым подписчикам не пишу❗️

🐟 ДРУГ 2023 год. Я иду по разбитым дорогам окраины Мариуполя. Асфальт вскрыт, будто кто-то пытался узнать, что у города внутри. Под ногами хрустит стекло. Ветер гоняет по улице целлофановый пакет. Он цепляется за чёрный куст, дёргается, вырывается и летит дальше. Ему хотя бы известно направление. Солнце висит низко — огромное, красное, ненастоящее. Как декорация на заднем плане старой игры. Мир вокруг завис на одном кадре: серые дома, пустые окна, ржавые машины. Только где-то в голове играет синтезатор. Глухой ритм. Басовые удары совпадают с шагами. Шаг. Шаг. Шаг. И вдруг я вспоминаю сухарики. После школы мы с другом каждый день заходили в магазин. Покупали одну пачку на двоих и бутылку колы. Иногда кола была тёплой, иногда сухарики оказывались слишком солёными, но тогда это не имело значения. Мы выходили на улицу, передавали бутылку друг другу и шли домой самым длинным маршрутом. Нам казалось, что так день длится дольше. На обедах мы экономили. Не брали булочку, не брали чай. Деньги оседали в карманах мелочью, потом превращались в купюры, а купюры — в игры в Steam. Во время распродаж мы чувствовали себя богатыми. Могли позволить себе целые миры. Смешно. Мы голодали в настоящем, чтобы покупать вымышленные жизни. По дороге обсуждали будущее. Он хотел стать кем-то серьёзным. Кажется, программистом. Или архитектором. Иногда музыкантом. Я тоже каждый раз называл что-то новое. Профессии менялись в зависимости от настроения, погоды и последнего просмотренного фильма. Но главное оставалось неизменным: мы были уверены, что станем кем-то. Будущее представлялось большим городом, до которого нужно просто дойти. Теперь я иду по городу, который будто уже закончился. На стене дома след от взрыва похож на гигантскую чёрную ладонь. Подъезд распахнут. Внутри темно. Телефон в кармане молчит, но мне всё равно чудится звонок. Я достаю его. Экран разбит. Уведомлений нет. Я не знаю, что сейчас с тем другом. Не знаю, где он. Не знаю, сбылась ли хоть одна из его версий будущего. Может, он действительно пишет код в тихой комнате. Может, живёт в другой стране и покупает игры, не дожидаясь скидок. Может, иногда тоже вспоминает магазин после школы, дешёвую колу и вкус сухариков, который невозможно повторить. А может, не вспоминает. Слово «друг» вообще странное. Пока человек рядом, ты почти никогда не называешь его другом. У него есть имя, голос, дурацкие шутки, привычка забирать последние сухарики из пачки. «Другом» он становится потом — когда между вами появляются годы, города, границы и молчание. Друг — это не тот, кто идёт рядом. Друг — это тот, чьи шаги ты продолжаешь слышать, когда дорога давно пуста. Я пытаюсь вспомнить его лицо, но память портит изображение. Как старая видеокассета: полосы, помехи, провалы цвета. Отдельные детали ещё держатся. Рюкзак на одном плече. Крошки на куртке. Красная крышка от колы. Смех. Лица нет. Только силуэт под кислотно-оранжевым небом. Мы идём после школы и спорим, кем станем через десять лет. Ни один из нас не знает правильного ответа. Ни один не понимает, что через десять лет главным вопросом будет не «кем?», а «где?». Где ты? Дорога уходит между мёртвыми домами. Ветер становится сильнее. Пакет снова пролетает мимо, словно и он ходит здесь кругами. Музыка в голове обрывается. На несколько секунд наступает абсолютная тишина. И в этой тишине я понимаю: дружба — это маленькая совместная вечность, которую замечаешь только после её конца. Тогда нам казалось, что мы просто убиваем время. На самом деле время убивало нас — медленно, незаметно, по одному дню. Но где-то тот день всё ещё продолжается. Там не разрушены дороги. Там горят витрины. Там бутылка колы холодная, игры стоят копейки, а будущее ещё никого не предало. Мы идём домой самым длинным путём. Каждый день. Каждый день. Каждый день. 🏝Hotline posadka.Wrong contract

Никольское. Угледар. Первый раз, оказавшись в Никольском, я был потрясен, потому что заезжал я ночью, и не было видно ничего кроме ям на дорогах, дыр от снарядов. Слышалось жужжание где-то вдалеке. И все это сопровождалось сильным чувством тревожности, от которого не получалось избавиться. Нас привезли к дому, который должен был стать моим местом жительства на ближайшее время. Войдя, я увидел пацанов, З. и В. Они успокоили меня тем, что теперь я со своими, и предложили чай. Я, понятное дело, не отказался. Попили чаю, посидели, покурили, поговорили обо всем, о чем могут говорить три солдата. Они сказали, что пойду я «на ноги» (поднос на позиции еды, бк и прочая такелажка — примечание). Ну на ноги, так на ноги, я в принципе был готов ко всему, лишь бы не штурмовать. Легли спать, ночью что-то бахало, гремело, я этому не придавал значение. Утром мы проснулись, встали, попили чайку, обычная утренняя рутина. Стали ждать тех, кто меня будет встречать. Пришли двое: К. и Ч., они завалились, сняли с себя снарягу. Сели к нам: «Че, мужики, кофейку?». Выпили кофе, поели, выкурили по сигаретке и двинули. А на улице-то конец января, было дико снежно, крепкий морозец. И пацаны говорят: «Щас нужно будет пробежать, собрать синие огурцы». Я удивился, что такое синие огурцы? Это оказались кабачки. Соответственно первым шел Ч., за ним К. сказали держаться недалеко от них, в пределах видимости. Первое, что я увидел, зайдя за угол здания — это Храм. Огромный Храм, с золотыми куполами, который нес на себе небольшие следы прилетов, но выглядел он еще очень цело, по сравнению с тем, каким он стал в дальнейшем. Мы пробежали первый участок, я слышу громкий «бух», говорю: — О, прикольный выход, недалеко от нас. — Ага, только это прилет.  Мы начинаем перемещаться от дома к дому, я вижу разрушенные дома, разбитые машины и технику. Бежали просто по камням, которые раньше были заборами, домами. Двигались мы на пределе возможностей, стараясь как можно быстрее преодолеть открытые пространства, прячась от хохлятских птиц. До точки мы добежали запыхавшиеся. У К. была фишка — он любил по разбитым домам находить хрусталь: чашки, пепельницы. Дома он пил из них чай, и пепел скидывал. Мы добегаем до дома, уже в нем К. тормозит Ч. и поднимает с пола небольшую хрустальную пепельницу. — Да ты заебал мне всякую хуйню класть, — выругался на него Ч. — Да ладно, это сувениры, — успокоил его К. Уже в конце бежали прям по очень тонкому льду, через небольшую речку, чтоб срезать путь и не идти по мосту, который потом хохлы взорвали. Уже добравшись обратно домой, до пацанов, я выдохнул и понял... Я на своем месте. Мне это нравится.