Около Солженицына

М.Гаспаров, Записи и выписки.

А Н. Колмогоров любил Евтушенко больше, чем Вознесенского: информативнее. А Солженицына критиковал слева: за непрощение большевикам. А мне Солженицына жалко. Я видел по телевизору интервью с ним после его возвращения в Москву — он держался живо, взволнованно, совсем не как учитель и пророк, и был даже привлекателен. Но передовые люди не будут его слушать, а реакционеры будут объявлять его своим, — зачем это ему? «Один день Ивана Денисовича» — рассказ гениальный, а «Архипелаг Гулаг» — подвиг; но все, что он пишет про историю русской революции, с художественной стороны (мне кажется) посредственно, а с научной — наивно.

Япония после 1868 года так быстро догнала Европу потому, что стала срочно переводить не только учебники по металлургии и пушечному делу (как у нас при Петре I), а и Шекспира и Эпиктета. Я не могу простить Солженицыну обидного слова «образованщина». Без этой образованщины (а по-старинному говоря, просветительства) ни в России, ни в Африке - нигде ничего не получится.

В электронном варианте той самой скандальной работы пропущены все сноски — часть из них самого Сидорченко ("хулиганское изгаженье" без них непонятно), часть — Солженицына (ниже несколько примеров). О Вейнингере: Этот гений, чудо природы, в двадцать три года сгоревший от гениальности, сам еврей, в главе XIII, II-й части своей блистательной книги “Пол и характер”, разбирая еврейство не как расу и не как вероисповедание, а как духовное направление, как психическую конституцию, дал критику редкой тонкости и огромной амплитуды. Круг захваченных им вопросов не относится к нашей работе, но всякому, кто интересуется проблемой, мы очень советуем прочесть эту когда-то нашумевшую, а сейчас полузабытую книгу. Статья в ЛГ (потом почти дословно появится в "Теленке"): Когда в 1965 г. мне дали вякнуть в “Лит. газете” в защиту русского языка, я разводил тягомотину, что от Петра портили язык, но не имел права главное сказать: а больше-то всего испохабили русский язык наши социалисты во главе с Лениным! Про Брика: Немало о нем написано, а вот этого нет: на двери его комнаты в коммунальной квартире появилась надпись: “Вы думаете, здесь живет Брик, Исследователь языка? Нет, это просто шпик, Осведомитель ЧК.” Отдельная большая тема истории советской литературы: вопреки антижандармской колючести прежней русской литературы — ее сращенность с ЧК. Маяковский с чекистами в карты играл, женщин делил. Почти одно были с ними Рейснер и Раскольников. Вахтанговцы проводили вечера с Аграновым. Про травивших Булгакова: И сразу же за петитной подписью Нусинова крупно: “Булгарин Фаддей Венедиктович”. Шутки алфавита... А какая подлость! — бранить последними словами и подписываться “Незнакомец”. И чего прячутся? Ведь пишут во славу власти!

1987

А что происходит на родине — да, конечно, следим напряженно, — все-таки движение после стольких лет гниения. Но путь еще долог, ох, долог, только в начале. Надежда лишь на то, что раскачается общественность - и не даст поглотить движение, назад отбросить. Пока ближайшие перспективы — это еще только левый социализм.

Эпоха ИИ. Судя по всему, фейк про Лихачева пошел из этого письма ("Правда", 2 сентября 1973).

МИД ФРГ, запись советника I класса Майер-Ландрута, 18 сентября 1973 г. Предмет: внутриполитическое положение в СССР с особым учётом дискуссии о советских диссидентах.

Последние события в СССР ставят ряд вопросов. Это эпизод, или и в будущем придётся ждать подобных политических скандалов? Какие причины были у органов госбезопасности для их тактики в делах Солженицына и Сахарова? Есть ли признаки того, что советское руководство расколото в вопросе обращения с оппозиционерами? I. Сахаров и Солженицын шли разными путями, и история идей их тоже разведёт. Солженицын стал писателем под впечатлением пережитого сталинского террора. Своим притязанием на духовную и художественную свободу он встал в русскую литературную традицию, древнейшим известным представителем которой был, пожалуй, Пушкин, а последним великим перед ним — Пастернак. Его целью было духовное осмысление недавнего советского прошлого. При этом Солженицын всегда оставался сам по себе. Сахаров же начал прямо с политических требований. […] IV. […] Бросилось в глаза и то, что «Новый мир» именно сейчас напечатал рассказ, который легко прочесть как критику процесса Якира и Красина. Главные редакторы в СССР такого не пропускают без высокого прикрытия: для «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицына понадобилось личное разрешение Хрущёва. Меньшее значение, вероятно, имеет внезапное прекращение кампании против Сахарова и Солженицына. Welt am Sonntag назвала свою статью «Брежнев нажал на тормоз». Кампания своё дело сделала. […]

[рассказ - "Фиалка" Катаева?]

Юлия Нельская-Сидур.

2 февраля 1968 г., вторник. Поехали к Алле Гербер. Квартира хорошая. Толстый, очкастый девятилетний сын, жадный, не дал Диме пожевать резинку. Мещанистая, модная мама. Алла с носом. Пришли Шейнберги и Женька Зверева со своим ухажером Борей, которого она внедряет и упорно всем демонстрирует. Алла в сочетании со своей мамой бесподобна, смешно невыносимо. Алла сказала: «Я читала Синявского, это отвратительный гнойник». — «Я тоже читала, — сказала я, — очень хороший писатель». Дима меня поддержал. Алла: «Он способный человек, но мне не нравится». Дима: «Так и говори. А мне — нравится!» Дима рассказал (в который раз), как мы беседовали с Хрущевым. Оказывается, они эту историю не знали. Витечка Шейнберг зачем-то обвинил Солженицынав антисемитизме. Мы с Димой решительно не согласились. Если у Солженицына есть отрицательные персонажи-евреи, это не значит, что он антисемит. Мы общались* с Александром Исаевичем, без сомнения — он прекрасный человек. «Он русофил, бесспорно», — сказал Витечка. *Встреча состоялась в июне 1967 г. в Переделкине на даче К. И. Чуковского. Под впечатлением от встречи В. Сидур выполнил портрет А. И. Солженицына (фломастер и цветной карандаш). 15 февраля 1968 г., четверг. У меня выходной. Приходила мама, сердилась за то, что я не хозяйка. Потом целый день читали «В круге первом». Иногда я читала вслух, а Дима в это время рисовал. Нарисовал шесть цветных рисунков. 16 февраля 1968 г., пятница. Пришла из школы поздно. Дима все читал «В круге первом». Давно я не помню, чтобы что-нибудь мы читали с таким интересом. Кто-то сказал, что это «энциклопедия советской жизни». Я целиком согласна. Какой настоящий, прекрасный мужик, этот Солженицын! Я счастлива, что мы с ним знакомы. 13 апреля 1968 г., понедельник. Марина [Левитанская] вдруг объявила, что Солженицын — очень хороший писатель, но чувствуется, что он антисемит. Какой-то гад пустил этот подлый слух. Мы с Димой тут же на Марину набросились, что она говорит глупости. Пьяная Марина как идиотка упорно стояла на своем. Она чем-то очень глупая, эта Марина. Я теперь понимаю, почему Юра так на нее злится иногда.

Анри Волохонский. «Исаич и свет Нектарий. Былина» (1985) (Из фольклора орегонских беспоповцев) Как на Красной на широкой речке Ветры вольные муссоны гуляют А как во нашей Филодельфи красной Вольные масоны заседают. Вот Исаича они зовут-зазывают: Приходи к нам, вольныя казак Исаич, Мы с тобой поговорим да потолкуем Может ты нас уму-разуму научишь. Говорит ему свет-Нектарий, старец: Ой же вольные казак ты наш, Исаич, Не ходи ты к фармазонам в говоренье Не учи уму-разуму проклятых! Отвечает ему громким голосом Исаич: Ой же ты наш свет-Нектарий, старче, А бери-ка ты свое горючее кадило Да пойдем ко змеям в логово у двое! Доскакали до Масонскоей Палаты К воротам за Соломоновой печатью — Высока Фармазонская палата, Широки-крепки плочоные ворота: Тяжела Соломонова печать-то! Вот и входят свет-Нектарий да Исаич Прямо к ним во трудовое говоренье. А масоны-то сидят в масонских креслах Почивают на масонских ложах Зелья льют себе в запойные кубки Потирают говорёные перстни Знаки тайные друг другу кажут — Вот какая окаянная у них воля: Сами рады — только бесов тешат! Ну а бесам там разгул да раздолье — Вон вонючий погань-бес Мороксиксой, Ишь, укрылся-то за идол Ранессанский! С ним слащавое Содомово отродье И Суфряжская амурная ведьма. А в углу старый чорт Товел Каин Зубы скалит да знай молотом машет Всё кует — ничего не строит, Вольный каменщик из него на славу! Как увидел то свет-Нектарий старец Ну махать на них горючим кадилом Заходило кадило, загуляло Во дыму и бесы расточились Обомлели вольные масоны, А Исаич сказал им всю правду.

Телеграмма посольства США в Москве, 4 июня 1974. Гриф «Конфиденциально», обычная срочность. Кому: государственному секретарю, Вашингтон. Тема: Неизвестный и Галич собираются уехать из СССР

На выходных в отдельных беседах известный скульптор-нонконформист Эрнст Неизвестный и поэт-бард, диссидент Александр Галич сообщили сотруднику посольства о своих планах уехать из Советского Союза. Неизвестный сказал, что окончательно решил уехать, но ещё не определился со способом. Он может попытаться добиться длительного творческого отпуска на Западе, по примеру Ростроповича, но склоняется к эмиграции в Израиль. Во внутреннем паспорте у него записана национальность «еврей», хотя он не соблюдает иудаизм. Он сказал, что не уверен, захочет ли жить в Израиле, но может попробовать на какое-то время. Во всяком случае, он непременно хочет побывать в США. Неизвестный надеется получить разрешение вывезти с собой свои скульптуры и графику и уже заказал для них ящики. Он сказал, что сначала хочет убедиться, что его памятник Хрущёву установлен на могиле, а потом подаст заявление на выезд — вероятно, к концу лета. Это согласовано с семьёй Хрущёва. На частном вечере, где читал стихи и пел, Галич сказал, что уедет до конца июня. По-видимому, он получил от властей разрешение на эмиграцию в Израиль, но собирается поселиться в Норвегии, по крайней мере на первое время. Он сказал, что ему предложили тот самый дом, от которого отказался Солженицын. Он тоже хочет побывать в США, когда устроится. Галич сказал, что уезжает неохотно, но из-за преследований со стороны властей у него нет выбора. Стессел [посол США в СССР]

Евгений Добренко:

Статью А. Гребенщикова «Забвению не подлежит!» в июньской книжке [«Октября»] за 1968 год можно рассматривать как один из первых открытых манифестов новой идеологической политики — ресталинизации, скрыто проводившейся, впрочем, уже с середины 1960-х. Требуя «вернуть читателю произведения литературы, способные и сегодня быть советчиками, наставниками, друзьями», автор настаивал на реабилитации наиболее одиозных произведений сталинской эпохи: романов Петра Павленко «Счастье», Бориса Горбатова «Донбасс», Алексея Толстого «Хлеб», эпопеи В. Костылева об Иване Грозном, стихов Василия Лебедева-Кумача, пьесы Всеволода Вишневского «Незабываемый 1919-й» и др., которые перестали издаваться в эпоху оттепели из+за слишком явных в них следов «культа личности». В другой статье с паническим названием «Пока не поздно» тот же А. Гребенщиков требует восстановить справедливость в издаваемой Большой Советской энциклопедии. Ему не дает покоя то обстоятельство, что в БСЭ выделено равное количество места для П. Павленко и А. Солженицына, к тому времени уже «снискавшего себе “славу” автора литературных произведений, направленных против основных и дорогих для нас принципов советской литературы»; он не может смириться с тем, что портрета удостоен в энциклопедии Борис Пильняк, а Аркадий Гайдар, Федор Панферов, Александр Прокофьев — нет. Время позиционных боев прошло — в выступлениях, подобных статьям А. Гребенщикова, читается вызов. Но атака захлебнулась: откровенно просталинские произведения так и не удалось вернуть в историю советской литературы.

Давид Самойлов — Лидия Чуковская о книге Ржезача и Копелеве, 1978.

В Москве видел Часового. Он тихий и, по-моему, бедный. Дело не движется. А внутренне что-то уже безвозвратно изменилось. Действительно по мненью Гераклита Нельзя два раза сесть в одно корыто. Читал мне свой ответ на пакостную книгу какого-то чеха. Сейчас это звучит слабо, как бы и не нужно. Вроде справки из домоуправления: можно предъявить если потребуется...

Жаль ли мне Часового? О да! Очень. Он и ко мне пришел и прочел свою справку из домоуправления. В справку я не вникала. Вы пишете верно: она может быть или не быть, это дела не меняет. Я ему сказала: «Вы думаете, с Вами случилась неприятность? С Вами случилось несчастье, а Вы этого не понимаете... Первую половину жизни Вы заблуждались; вторую - каялись в ошибках молодости. Где вы возьмете третью (третьей половины не бывает!), чтобы отмыться от новой грязи, в которую плюхнулись?». Я была беспощадна - не потому, что не люблю его (я его люблю), а потому, что уже около двух лет по складам объясняю ему, что злобные истерики при посторонних до добра не доведут, что в исступлении (и где же, между прочим, «плюрализм и толерантность», ах, какие элегантные слова!) он принесет вред себе... Вот и случилось всё, как по писаному, всё, как я видела наперед. Нет, его мне не очень жаль; я его за руки держала (за язык!), он не слушался. А вот ее мне жаль от души, она в случившемся не повинна. Вообще она гораздо глубже, толковее, умнее и даже добрее его, п[отому] ч[то] поверхностная доброта - безразборная и ко всем подряд - не есть доброта. Доброта (как и все плодоносящее в этом мире) требует сосредоточенности, углубления - она на это способна, он - нет.

Елена Булгакова (1969): Ох, до чего неповторимый человек. И до чего ужасно, что они не встретились с Мих. Аф. – вот была бы дружба, близость, полное понимание друг друга.

"Час пик", 18 июня 1996.

Александр Солженицын приехал в Санкт-Петербург не по приглашению властей, а с частным визитом, по приглашению редакции "Ленинградского мартиролога". Это первый визит писателя в Петроград (Солженицын называет город только так) после возвращения в Россию. 18 июня Александр Исаевич пришел в актовый зал Российской национальной библиотеки на Фонтанке, чтобы встретиться со студентами и интеллигенцией. Афиши объявлений не висело, но зал был полон. Когда Александр Исаевич и супруга писателя Наталья Дмитриевна вошли, зал аплодировал стоя. Через десять минут зал снова встал, но теперь чтобы аплодисментами приветствовать Анатолия Собчака. На вопрос бывшего мэра, почему Солженицын молчит сейчас, когда угроза возрождения коммуизма настолько велика, писатель ответил просто. "Я выступал против коммунизма тогда, когда все молчали, и в таком объеме, что высказался достаточно. Я о коммунизме свое сказал. В моих книгах все написано. Нельзя все время говорить и писать об одном и том же." Александр Исаевич отметил, что он не связан ни с какими политическими движениями или партиями, то есть по сути занимает нейтральную позицию. Впрочем писатель считает, что когда Россия вышла из коммунизма, она сделала это самым нелепым способом.

ТАСС, 22 июня 1996

Полтора часа воспоминаний и общения со своими собственными рукописями, в том числе и неопубликованными, ждали Александра Солженицына в Институте русской литературы (Пушкинском доме). Писатель впервые переступил порог сокровищницы национальной культуры и в комнате #4 рукописного отдела института, где хранится библиотека Александра Сергеевича Пушкина, внимательно просмотрел свой первый, созданный в России в 1989 году, архивный фонд. Несколько объемных папок вмещают рукописи, черновики, письма, фотографии, документы разных лет -- все, что уже принадлежит России и стало государственной архивной собственностью, имеющей такой же статус и интерес для исследователей, как и хранящиеся здесь же фонды Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского. Пушкинскому дому по праву принадлежит приоритет в собирании, сохранении и осмыслении материалов, связанных с жизнью и творчеством Солженицына. Именно здесь в 1993 году впервые в России прошла научная конференция, приуроченная к 40-летию выхода повести "Один день Ивана Денисовича". Фонд Солженицына создавался на основе материалов, полученных от первой супруги писателя Наталии Решетовской. По словам самого писателя, некоторые из увиденных им материалов представляют для него огромный интерес, и он сделает для себя копии того, что наиболее ценно. Увидят свет и бережно сохраненные научными сотрудниками Института ранее неизвестные рукописи.

Анатолий Разумов, 18.06.2016

В июне 1996 Александр Исаевич и Наталия Дмитриевна Солженицыны приезжали в Петербург. Посчастливилось помогать им. 18 июня в актовом зале РНБ на Фонтанке, 36 прошла встреча с сотрудниками и читателями Библиотеки. Зал полон. На вопросы об «Архипелаге ГУЛАГе», об угрозе повторения прошлого А. И. отвечает, что проехал всю Россию, приглашают в аудитории, и вот говоришь, смотришь, слушаешь, понимаешь: если что, треть людей проголосуют за всё то же самое. Телекамер не было – так просил А. И. Может, потому, что, когда он заранее уславливался о другой встрече, с Дмитрием Сергеевичем Лихачёвым, Д. С. высказался за отсутствие ТВ: «Знаем мы наше телевидение». «Хорошо, – ответил А. И. на переданные слова Д. С. – пусть будет задушевная встреча». Объятия и диалог А. И. и Д. С. дома у Лихачёвых о прошлом и о новой России были пронзительными.

И слушал я во все уши, и записывал, и глазами Борю поедал, как живое воплощение средне-русского мужичества, вот и повстанчества, — а до самой главной догадки не добрался, да это и такой писательский закон: догадка образа приходит чаще всего с опозданием, даже и много позже. Лишь через месяцы я догадался: да Борю-то и описать главным крестьянским героем «Красного Колеса»! — естественно входил он и в солдатство, с его бойцовской готовностью, поворотливостью, и в крестьянскую размыслительность, чинную обрядность, деликатность, — и во взрыв тамбовского мятежа. Так — родился и написан был (и не дописан, как всё «Колесо», до командира партизанского полка) — Арсений Благодарёв. С живого — легко, легко писалось. (Только Боре самому я о том не сказал, чтоб не нарушить натуральность. А он прочёл когда «Август», затем «Октябрь», — хвалил Благодарёва, не догадался.)

С Борисом Можаевым (1997) https://solzhbio.online/tekst/s-borisom-mozhaevym

"Общая газета", 18 января 1996.

- Расскажите, пожалуйста, о своей встрече с Солженицыным, посетившим ваш дом в деревне Овсянка во время его поездки по стране в 1994 году. В прессе ничего по этому поводу не писалось. - Мне позвонили предварительно: "К вам приедет Александр Исаевич". Я говорю: "Очень хорошо". Приехал. Прошел он в дом и говорит: "Всех этих киношников за воротами оставим". "Александр Исаевич, давайте я вас сначала проведу по деревне, по Енисею, покажу, что обезображено и что есть хорошего, заведу вас в библиотеку, на кладбище заведу". Зашли в библиотеку. "Хорошая библиотека, - говорит, - для сельской неожиданная". Потом зашли на кладбище. А кладбище не работает уже сорок пять лет. Поэтому оно, конечно, заросло все. Стоит ель такая, что я подрубал все сучья, потому что даже трава не растет. Много старообрядческих крестов. Я говорю, если могилка мхом поросла, крест лежит, то, значит, родственники кончились. А те, которые в городе живут, в третьем или в четвертом поколении, им уже никто не нужен. Если бабка живая, мать живая, может, и привезут детей порезвиться. Вот пока я живой, то всячески кладбище буду защищать, но не уверен, что когда умру, то не построят здесь дачи на людских косточках. Потом вернулись домой. Спрашиваю: - Рюмаху-то как? - Нет, Виктор Петрович, сейчас обедать будем. А после обеда у меня выступления. - А парни как? - А че парни? Они у меня русские парни, поддают. Я матери говорю: "Это меня тревожит". А она мне: "Да не тревожься ты. Спиваются те, кому делать нечего, а они у нас загружены по уши". Три часа проговорили, не заметив. Через десять - пятнадцать минут я чувствовал себя совершенно свободно. Но я не того уровня воспитания, деревенский все-таки, чтоб перейти какую-то грань. Я и не переходил, помня, кто передо мной. Он больше рассказывал, а я слушал. Но все-таки высказался. Об обустройстве России, говорю, много у вас наивного. Это неизбежно - двадцать лет в отрыве прожить. Надо каждый день в этом потоке купаться, как в жидкой помойке, тогда будешь доподлинно все воспринимать. Надо прежде всего, чтобы народ захотел обустраивать себя. А он у нас в большинстве своем так развращен, что не хочет работать и не будет работать. Нужно одно, два, три поколения, которые войдут в частную собственность, будут дорожить землей, жизнью своей. А ему сейчас ни жизнь, ни родина, ничего не дорого. Чхал он на это все. Так вот на него подействовала за семьдесят с лишним лет советская власть. - Да я это знаю, - ответил Солженицын. - А как вы относитесь к тому, что Солженицына отлучили от телевидения? - Нравилось кому-то или нет, отдаленно или не отдаленно от нашей почвы, но слово проповедника нужно нам всем, во всяком случае интеллигенции. Другое дело, что собеседники у него были очень разные и большинство - которых у нас не любят. Я думаю, что после выборов возобновят его телевыступления. Во всяком случае, останкинцы об этом поговаривают. Или программа будет по-другому как-то называться, но то, что он будет на телевидении снова, это вне всякого сомнения.

Дэвид Ремник, "Итоги", 21 мая 1996.

"В январе 1976 года у меня состоялся длинный разговор с Иосифом Бродским, - рассказала мне недавно культуролог левого толка Сьюзен Зонтаг, - мы обсуждали Солженицына и перебрасывались шутками о том, как нелепы его рассуждения о Соединенных Штатах, его неприязнь к прессе и разные другие его идеи. И вдруг Иосиф сказал: "Знаете, Сьюзен, а ведь все, что Солженицын говорит о Советском Союзе, - чистая правда. Серьезно. Все эти цифры - шестьдесят миллионов жертв - правда". До этого я думала, может быть, тут какое-то преувеличение, какая-то необъективность. Даже не знаю, что именно мешало мне поверить этим цифрам. Но после его слов сомнения вдруг исчезли".

Разговор с Эренбургом, 1967.

Когда я напомнил о заслугах Хрущева в разоблачении Сталина, И.Г. раздраженно сказал: — Вот вы и возьмите его себе. Хам безграмотный. VI книга «Люди, годы, жизнь» увидела свет только после того, как его сняли. Сразу же позвонил мне Суслов и сказал, что публикация книги будет продолжена. Перекинулись на литературу: — Солженицын независим. Он не просит, а требует. Солженицына поддержали 83 писателя. Его не замечают. «Раковый корпус» прекрасный роман, но «Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор» сильнее. «Раковый корпус» будут печатать. «Крутой маршрут» Гинзбург — превосходная проза. Шаламов — злой, но не в этом сила. О Семичастном за рубежом пишут — это тот самый, который Пастернака назвал свиньей. А что Хрущев при этом аплодировал — ни слова. В газетах сейчас справа опубликовали речь Шолохова на последнем съезде писателей. А слева поместили фотографию — Синявский и Даниэль несут крышку гроба Пастернака.

"Известия", 19 сентября 1991.

ПРОКУРАТУРА СССР ПРИНОСИТ ИЗВИНЕНИЯ СОЛЖЕНИЦЫНУ О прекращении уголовного дела против А. Солженицына мы уже сообщали в прошлом номере («Известия» № 223). В пресс-группе Прокуратуры СССР мы получили текст телеграммы, направленной Генеральным прокурором СССР Николаем Трубиным в Вермонт. МЕЖДУНАРОДНАЯ ТЕЛЕГРАММА. США, штат Вермонт, город Кавендиш, СОЛЖЕНИЦЫНУ А. И. Уважаемый Александр Исаевич! Принятое в отношении Вас в 1974 году решение о прекращении уголовного преследования по нереабилитирующим основаниям вследствие изменения обстановки, мною, после изучения дела, признано необоснованным. Поскольку доказательств, свидетельствующих о совершении Вами каких-либо преступлений, не имеется, уголовное дело прекращено за отсутствием состава преступления. Прошу Вас принять от меня извинения за неправомерные действия в отношении Вас бывших работников Прокуратуры Союза СССР. Генеральный прокурор СССР Н. С. ТРУБИН …Весь позор «социалистической законности» уместился на нескольких листах серой бумаги под казенной обложкой. Постановление о возбуждении уголовного дела против Солженицына от 11 февраля 1974 года по ст. 64 УК РСФСР за измену Родине. Постановление об аресте. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 февраля того же года о лишении Солженицына гражданства СССР. Постановление следователя, согласованное с первым заместителем Генерального прокурора о прекращении уголовного дела 14 февраля в связи с выдворением писателя из страны. Из доказательств — телеграммы от «возмущенных» трудовых коллективов и «оскорбленных» творчеством Александра Исаевича коллег по цеху. Несколько вырезок из советских газет того времени. И — все. Ничего странного, что дело, избавившись от грифа «Секретно», не добавило ничего нового к общеизвестному. Еще 14 февраля 1974 года, когда в самолете, летевшем в ФРГ, вмиг подобревшие гэбисты сняли с А. И. Солженицына наручники, для каждого нормального человека и в нашей стране, и за рубежом была очевидна причина выдворения: страх. Жестокий режим шел на очевидное преступление против собственных куцых законов в паническом ужасе перед свободным словом. Репортеры, в огромном количестве собравшиеся у трапа самолета, не услышали от Солженицына никаких заявлений. Ему не в чем было оправдываться и даже нечего было объяснять. Только страхом можно объяснить и то, что писателя не бросили в тюрьму, не сослали на Колыму и не прибили кирпичом из-за угла. Выслав Солженицына на Запад, власти, сами завистливые к богатой загранице, надеялись этим главным коммунистическим чувством убить любовь к бесстрашному мастеру. И вновь просчитались. «Я не эмигрант, — с первой минуты заграничного пребывания говорил о себе Солженицын. — Я изгнанник». Именно так воспринимали его и мы. Изгнанник возвращается на любимую землю. После 17 лет другой жизни это чрезвычайно трудно. Никто не ожидает, что 71-летний писатель поспешит за билетом на первый же самолет. У него есть обязательства перед семьей, друзьями, своим творчеством. Своим заявлением о намерении вернуться к нам Александр Исаевич укрепляет веру в свет, восходящий над нашей страной. В. РУДНЕВ.

У нас сейчас вечер, а в России наступает утро. И скоро начнутся врачебные процедуры. И первый из трёх ежедневных уколов, разрушающих душу, вгонят под кожу несчастным. Сегодня здесь много женщин. Представьте, что это вашего мужа увезли, и вы не знаете, когда увидите его. И вслед за его арестом вас, может быть, уволят с работы. Я знаю, что это трудно представить, — но сделайте усилие! Вам нужно кормить детей, вам нужно ехать в лагерь на свидание. Но дорога стоит 3, 5, может быть 7 ваших месячных заработков. А с кем оставить детей? Взять их с собой — очень дорого и очень жестоко. А может быть и так, что вы приедете — и скажет вам надзиратель, ухмыляясь: «А муж ваш — свидания лишён». И поедете вы обратно, глотая слёзы. Слёзы, слёзы, горе, покинутость. А где же друзья? А где организации, не государственные — общественные, которые заботились бы об этих несчастных? Естественный вопрос. А ответ на него — 60-летняя жестокая война, которую ведёт коммунизм с милосердием в нашей стране. После революции были уничтожены все благотворительные организации, которых в России было множество.

Наталья Солженицына. В защиту политзаключенных (29 ноября 1978) https://solzhbio.online/smi/natalya-solzhenitsyna-v-zashchitu

Дневник Твардовского:

26.IX.62 Вообще эти люди, все эти Данины, Анны Самойловны и [нрзб.] вовсе не так уж меня самого любят и принимают, но я им нужен как некая влиятельная фигура, а все их истинные симпатии там - в Пастернаке, Гроссмане (с которым опять волынка по поводу заглавия очерка) и т.п. - Этого не следует забывать 31. VII-12.X.65 Солженицын. Я долго не хотел писать ему в строку то, что он, явившись граду и миру через нас, через меня собственно, все время глядел в лес, держал про себя свою отдельную московскую жизнь, ни на волос не считался с общими нашими интересами, был отчужденно тороплив, с неприятной резкостью и святошеством выказывал свое отвращение, подобно Набокову, «к рюмочкам, закусочкам и задушевным беседам». Бог с ним, думалось. А столько было за ним во все это время неясности, странной большей близости его к Анне Сам. [Берзер], чем ко всем нам, каких-то утаенных от нас поступков, знакомств, встреч.

Дмитрий Быков. Другая Россия Александра Солженицына ("Собеседник", 6 августа 2008).

Александр Солженицын не нуждается в защитниках, но опровергнуть одну ложь все же следует — вне зависимости от того, злонамеренно она насаждается или простодушно. Многие публицисты — не станем называть их имена, поскольку одни заблуждаются искренне, а других не хочется пиарить — утверждают, что Солженицыну очень нравилась путинская Россия и что построена она именно по его лекалам. Он этого хотел. Тут тебе и сохранение властной вертикали при отсутствии внятной идеологии, и лозунг народосбережения (правда, только на словах), и сильный национальный лидер, и православие, и цензура. Россия путинская похожа на Россию солженицынскую не более, чем спящий на мертвого. Ибо главным требованием Солженицына к России — и к любой другой нации — было наличие у граждан нескольких твердых убеждений, ради которых они готовы жить, работать и умереть, если потребуется. А в современной России, где окончательно спутались все карты, у подавляющего большинства людей вместо позвоночника труха. На фоне этого факта совершенно теряют смысл все внешние успехи: если у тебя нет собственной вертикали (которая в глазах Солженицына только и была настоящей ценностью) — тебя не спасет никакая государственная. <...> Это какая-то болезненная, мучительная родовая травма, изначальный порок системы — полная невосприимчивость к идеологиям. Это мучило Солженицына всю жизнь. Именно об этом, а не о еврейском вопросе, написаны оба тома «Двести лет вместе». Солженицын взял на себя титаническую задачу по формированию нации. Решалась она прагматично, пошагово — он был математик и мыслил четко. Пункт первый, наипростейший: не лгать. Не участвовать в том, что не любишь, не подписывать то, чего не разделяешь, не голосовать за тех, кому не веришь. Трудно? Ничего трудного. Пассивное сопротивление — самое безнаказанное, а душа уже чище, и думать уже легче, и круговая порука всеобщего вранья уже разорвана. Пункт второй, тоже не самый сложный: знать. Помнить, что было, не давать отбирать память — и тут к услугам современного читателя компактно изложенная и внятно прокомментированная история русской революции (в документальной, отдельно изданной части «Красного колеса»). Три тома «Архипелага» — феноменальное по плотности и полноте исследование репрессивной системы, в которую неизбежно вырождается любое общество, в котором власть бесконтрольна, а население беспринципно. Военные повести, рассказы и пьесы. Готовая, доступная, мощно написанная энциклопедия русского характера. И отсюда пункт третий: заново сформировать этот самый характер, преодолеть его родовые пороки вроде беспринципности и неготовности к самоуправлению. <...> Нет, Россия сегодня — совсем не солженицынская. И вряд ли станет солженицынской на нашем веку. Но кому-нибудь когда-нибудь надоест жить полужизнью, говорить полуправду и общаться с полулюдьми. И этот кто-то поймет, что отступать можно лишь до известного предела.