Около Солженицына

Александр Солженицын приехал в Санкт-Петербург не по приглашению властей, а с частным визитом, по приглашению редакции "Ленинградского мартиролога". Это первый визит писателя в Петроград (Солженицын называет город только так) после возвращения в Россию. 18 июня Александр Исаевич пришел в актовый зал Российской национальной библиотеки на Фонтанке, чтобы встретиться со студентами и интеллигенцией. Афиши объявлений не висело, но зал был полон. Когда Александр Исаевич и супруга писателя Наталья Дмитриевна вошли, зал аплодировал стоя. Через десять минут зал снова встал, но теперь чтобы аплодисментами приветствовать Анатолия Собчака. На вопрос бывшего мэра, почему Солженицын молчит сейчас, когда угроза возрождения коммуизма настолько велика, писатель ответил просто. "Я выступал против коммунизма тогда, когда все молчали, и в таком объеме, что высказался достаточно. Я о коммунизме свое сказал. В моих книгах все написано. Нельзя все время говорить и писать об одном и том же." Александр Исаевич отметил, что он не связан ни с какими политическими движениями или партиями, то есть по сути занимает нейтральную позицию. Впрочем писатель считает, что когда Россия вышла из коммунизма, она сделала это самым нелепым способом.

Полтора часа воспоминаний и общения со своими собственными рукописями, в том числе и неопубликованными, ждали Александра Солженицына в Институте русской литературы (Пушкинском доме). Писатель впервые переступил порог сокровищницы национальной культуры и в комнате #4 рукописного отдела института, где хранится библиотека Александра Сергеевича Пушкина, внимательно просмотрел свой первый, созданный в России в 1989 году, архивный фонд. Несколько объемных папок вмещают рукописи, черновики, письма, фотографии, документы разных лет -- все, что уже принадлежит России и стало государственной архивной собственностью, имеющей такой же статус и интерес для исследователей, как и хранящиеся здесь же фонды Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского. Пушкинскому дому по праву принадлежит приоритет в собирании, сохранении и осмыслении материалов, связанных с жизнью и творчеством Солженицына. Именно здесь в 1993 году впервые в России прошла научная конференция, приуроченная к 40-летию выхода повести "Один день Ивана Денисовича". Фонд Солженицына создавался на основе материалов, полученных от первой супруги писателя Наталии Решетовской. По словам самого писателя, некоторые из увиденных им материалов представляют для него огромный интерес, и он сделает для себя копии того, что наиболее ценно. Увидят свет и бережно сохраненные научными сотрудниками Института ранее неизвестные рукописи.

В июне 1996 Александр Исаевич и Наталия Дмитриевна Солженицыны приезжали в Петербург. Посчастливилось помогать им. 18 июня в актовом зале РНБ на Фонтанке, 36 прошла встреча с сотрудниками и читателями Библиотеки. Зал полон. На вопросы об «Архипелаге ГУЛАГе», об угрозе повторения прошлого А. И. отвечает, что проехал всю Россию, приглашают в аудитории, и вот говоришь, смотришь, слушаешь, понимаешь: если что, треть людей проголосуют за всё то же самое. Телекамер не было – так просил А. И. Может, потому, что, когда он заранее уславливался о другой встрече, с Дмитрием Сергеевичем Лихачёвым, Д. С. высказался за отсутствие ТВ: «Знаем мы наше телевидение». «Хорошо, – ответил А. И. на переданные слова Д. С. – пусть будет задушевная встреча». Объятия и диалог А. И. и Д. С. дома у Лихачёвых о прошлом и о новой России были пронзительными.

И слушал я во все уши, и записывал, и глазами Борю поедал, как живое воплощение средне-русского мужичества, вот и повстанчества, — а до самой главной догадки не добрался, да это и такой писательский закон: догадка образа приходит чаще всего с опозданием, даже и много позже. Лишь через месяцы я догадался: да Борю-то и описать главным крестьянским героем «Красного Колеса»! — естественно входил он и в солдатство, с его бойцовской готовностью, поворотливостью, и в крестьянскую размыслительность, чинную обрядность, деликатность, — и во взрыв тамбовского мятежа. Так — родился и написан был (и не дописан, как всё «Колесо», до командира партизанского полка) — Арсений Благодарёв. С живого — легко, легко писалось. (Только Боре самому я о том не сказал, чтоб не нарушить натуральность. А он прочёл когда «Август», затем «Октябрь», — хвалил Благодарёва, не догадался.)

- Расскажите, пожалуйста, о своей встрече с Солженицыным, посетившим ваш дом в деревне Овсянка во время его поездки по стране в 1994 году. В прессе ничего по этому поводу не писалось. - Мне позвонили предварительно: "К вам приедет Александр Исаевич". Я говорю: "Очень хорошо". Приехал. Прошел он в дом и говорит: "Всех этих киношников за воротами оставим". "Александр Исаевич, давайте я вас сначала проведу по деревне, по Енисею, покажу, что обезображено и что есть хорошего, заведу вас в библиотеку, на кладбище заведу". Зашли в библиотеку. "Хорошая библиотека, - говорит, - для сельской неожиданная". Потом зашли на кладбище. А кладбище не работает уже сорок пять лет. Поэтому оно, конечно, заросло все. Стоит ель такая, что я подрубал все сучья, потому что даже трава не растет. Много старообрядческих крестов. Я говорю, если могилка мхом поросла, крест лежит, то, значит, родственники кончились. А те, которые в городе живут, в третьем или в четвертом поколении, им уже никто не нужен. Если бабка живая, мать живая, может, и привезут детей порезвиться. Вот пока я живой, то всячески кладбище буду защищать, но не уверен, что когда умру, то не построят здесь дачи на людских косточках. Потом вернулись домой. Спрашиваю: - Рюмаху-то как? - Нет, Виктор Петрович, сейчас обедать будем. А после обеда у меня выступления. - А парни как? - А че парни? Они у меня русские парни, поддают. Я матери говорю: "Это меня тревожит". А она мне: "Да не тревожься ты. Спиваются те, кому делать нечего, а они у нас загружены по уши". Три часа проговорили, не заметив. Через десять - пятнадцать минут я чувствовал себя совершенно свободно. Но я не того уровня воспитания, деревенский все-таки, чтоб перейти какую-то грань. Я и не переходил, помня, кто передо мной. Он больше рассказывал, а я слушал. Но все-таки высказался. Об обустройстве России, говорю, много у вас наивного. Это неизбежно - двадцать лет в отрыве прожить. Надо каждый день в этом потоке купаться, как в жидкой помойке, тогда будешь доподлинно все воспринимать. Надо прежде всего, чтобы народ захотел обустраивать себя. А он у нас в большинстве своем так развращен, что не хочет работать и не будет работать. Нужно одно, два, три поколения, которые войдут в частную собственность, будут дорожить землей, жизнью своей. А ему сейчас ни жизнь, ни родина, ничего не дорого. Чхал он на это все. Так вот на него подействовала за семьдесят с лишним лет советская власть. - Да я это знаю, - ответил Солженицын. - А как вы относитесь к тому, что Солженицына отлучили от телевидения? - Нравилось кому-то или нет, отдаленно или не отдаленно от нашей почвы, но слово проповедника нужно нам всем, во всяком случае интеллигенции. Другое дело, что собеседники у него были очень разные и большинство - которых у нас не любят. Я думаю, что после выборов возобновят его телевыступления. Во всяком случае, останкинцы об этом поговаривают. Или программа будет по-другому как-то называться, но то, что он будет на телевидении снова, это вне всякого сомнения.

"В январе 1976 года у меня состоялся длинный разговор с Иосифом Бродским, - рассказала мне недавно культуролог левого толка Сьюзен Зонтаг, - мы обсуждали Солженицына и перебрасывались шутками о том, как нелепы его рассуждения о Соединенных Штатах, его неприязнь к прессе и разные другие его идеи. И вдруг Иосиф сказал: "Знаете, Сьюзен, а ведь все, что Солженицын говорит о Советском Союзе, - чистая правда. Серьезно. Все эти цифры - шестьдесят миллионов жертв - правда". До этого я думала, может быть, тут какое-то преувеличение, какая-то необъективность. Даже не знаю, что именно мешало мне поверить этим цифрам. Но после его слов сомнения вдруг исчезли".

Когда я напомнил о заслугах Хрущева в разоблачении Сталина, И.Г. раздраженно сказал: — Вот вы и возьмите его себе. Хам безграмотный. VI книга «Люди, годы, жизнь» увидела свет только после того, как его сняли. Сразу же позвонил мне Суслов и сказал, что публикация книги будет продолжена. Перекинулись на литературу: — Солженицын независим. Он не просит, а требует. Солженицына поддержали 83 писателя. Его не замечают. «Раковый корпус» прекрасный роман, но «Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор» сильнее. «Раковый корпус» будут печатать. «Крутой маршрут» Гинзбург — превосходная проза. Шаламов — злой, но не в этом сила. О Семичастном за рубежом пишут — это тот самый, который Пастернака назвал свиньей. А что Хрущев при этом аплодировал — ни слова. В газетах сейчас справа опубликовали речь Шолохова на последнем съезде писателей. А слева поместили фотографию — Синявский и Даниэль несут крышку гроба Пастернака.

ПРОКУРАТУРА СССР ПРИНОСИТ ИЗВИНЕНИЯ СОЛЖЕНИЦЫНУ О прекращении уголовного дела против А. Солженицына мы уже сообщали в прошлом номере («Известия» № 223). В пресс-группе Прокуратуры СССР мы получили текст телеграммы, направленной Генеральным прокурором СССР Николаем Трубиным в Вермонт. МЕЖДУНАРОДНАЯ ТЕЛЕГРАММА. США, штат Вермонт, город Кавендиш, СОЛЖЕНИЦЫНУ А. И. Уважаемый Александр Исаевич! Принятое в отношении Вас в 1974 году решение о прекращении уголовного преследования по нереабилитирующим основаниям вследствие изменения обстановки, мною, после изучения дела, признано необоснованным. Поскольку доказательств, свидетельствующих о совершении Вами каких-либо преступлений, не имеется, уголовное дело прекращено за отсутствием состава преступления. Прошу Вас принять от меня извинения за неправомерные действия в отношении Вас бывших работников Прокуратуры Союза СССР. Генеральный прокурор СССР Н. С. ТРУБИН …Весь позор «социалистической законности» уместился на нескольких листах серой бумаги под казенной обложкой. Постановление о возбуждении уголовного дела против Солженицына от 11 февраля 1974 года по ст. 64 УК РСФСР за измену Родине. Постановление об аресте. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 февраля того же года о лишении Солженицына гражданства СССР. Постановление следователя, согласованное с первым заместителем Генерального прокурора о прекращении уголовного дела 14 февраля в связи с выдворением писателя из страны. Из доказательств — телеграммы от «возмущенных» трудовых коллективов и «оскорбленных» творчеством Александра Исаевича коллег по цеху. Несколько вырезок из советских газет того времени. И — все. Ничего странного, что дело, избавившись от грифа «Секретно», не добавило ничего нового к общеизвестному. Еще 14 февраля 1974 года, когда в самолете, летевшем в ФРГ, вмиг подобревшие гэбисты сняли с А. И. Солженицына наручники, для каждого нормального человека и в нашей стране, и за рубежом была очевидна причина выдворения: страх. Жестокий режим шел на очевидное преступление против собственных куцых законов в паническом ужасе перед свободным словом. Репортеры, в огромном количестве собравшиеся у трапа самолета, не услышали от Солженицына никаких заявлений. Ему не в чем было оправдываться и даже нечего было объяснять. Только страхом можно объяснить и то, что писателя не бросили в тюрьму, не сослали на Колыму и не прибили кирпичом из-за угла. Выслав Солженицына на Запад, власти, сами завистливые к богатой загранице, надеялись этим главным коммунистическим чувством убить любовь к бесстрашному мастеру. И вновь просчитались. «Я не эмигрант, — с первой минуты заграничного пребывания говорил о себе Солженицын. — Я изгнанник». Именно так воспринимали его и мы. Изгнанник возвращается на любимую землю. После 17 лет другой жизни это чрезвычайно трудно. Никто не ожидает, что 71-летний писатель поспешит за билетом на первый же самолет. У него есть обязательства перед семьей, друзьями, своим творчеством. Своим заявлением о намерении вернуться к нам Александр Исаевич укрепляет веру в свет, восходящий над нашей страной. В. РУДНЕВ.

У нас сейчас вечер, а в России наступает утро. И скоро начнутся врачебные процедуры. И первый из трёх ежедневных уколов, разрушающих душу, вгонят под кожу несчастным. Сегодня здесь много женщин. Представьте, что это вашего мужа увезли, и вы не знаете, когда увидите его. И вслед за его арестом вас, может быть, уволят с работы. Я знаю, что это трудно представить, — но сделайте усилие! Вам нужно кормить детей, вам нужно ехать в лагерь на свидание. Но дорога стоит 3, 5, может быть 7 ваших месячных заработков. А с кем оставить детей? Взять их с собой — очень дорого и очень жестоко. А может быть и так, что вы приедете — и скажет вам надзиратель, ухмыляясь: «А муж ваш — свидания лишён». И поедете вы обратно, глотая слёзы. Слёзы, слёзы, горе, покинутость. А где же друзья? А где организации, не государственные — общественные, которые заботились бы об этих несчастных? Естественный вопрос. А ответ на него — 60-летняя жестокая война, которую ведёт коммунизм с милосердием в нашей стране. После революции были уничтожены все благотворительные организации, которых в России было множество.

26.IX.62 Вообще эти люди, все эти Данины, Анны Самойловны и [нрзб.] вовсе не так уж меня самого любят и принимают, но я им нужен как некая влиятельная фигура, а все их истинные симпатии там - в Пастернаке, Гроссмане (с которым опять волынка по поводу заглавия очерка) и т.п. - Этого не следует забывать 31. VII-12.X.65 Солженицын. Я долго не хотел писать ему в строку то, что он, явившись граду и миру через нас, через меня собственно, все время глядел в лес, держал про себя свою отдельную московскую жизнь, ни на волос не считался с общими нашими интересами, был отчужденно тороплив, с неприятной резкостью и святошеством выказывал свое отвращение, подобно Набокову, «к рюмочкам, закусочкам и задушевным беседам». Бог с ним, думалось. А столько было за ним во все это время неясности, странной большей близости его к Анне Сам. [Берзер], чем ко всем нам, каких-то утаенных от нас поступков, знакомств, встреч.

Александр Солженицын не нуждается в защитниках, но опровергнуть одну ложь все же следует — вне зависимости от того, злонамеренно она насаждается или простодушно. Многие публицисты — не станем называть их имена, поскольку одни заблуждаются искренне, а других не хочется пиарить — утверждают, что Солженицыну очень нравилась путинская Россия и что построена она именно по его лекалам. Он этого хотел. Тут тебе и сохранение властной вертикали при отсутствии внятной идеологии, и лозунг народосбережения (правда, только на словах), и сильный национальный лидер, и православие, и цензура. Россия путинская похожа на Россию солженицынскую не более, чем спящий на мертвого. Ибо главным требованием Солженицына к России — и к любой другой нации — было наличие у граждан нескольких твердых убеждений, ради которых они готовы жить, работать и умереть, если потребуется. А в современной России, где окончательно спутались все карты, у подавляющего большинства людей вместо позвоночника труха. На фоне этого факта совершенно теряют смысл все внешние успехи: если у тебя нет собственной вертикали (которая в глазах Солженицына только и была настоящей ценностью) — тебя не спасет никакая государственная. <...> Это какая-то болезненная, мучительная родовая травма, изначальный порок системы — полная невосприимчивость к идеологиям. Это мучило Солженицына всю жизнь. Именно об этом, а не о еврейском вопросе, написаны оба тома «Двести лет вместе». Солженицын взял на себя титаническую задачу по формированию нации. Решалась она прагматично, пошагово — он был математик и мыслил четко. Пункт первый, наипростейший: не лгать. Не участвовать в том, что не любишь, не подписывать то, чего не разделяешь, не голосовать за тех, кому не веришь. Трудно? Ничего трудного. Пассивное сопротивление — самое безнаказанное, а душа уже чище, и думать уже легче, и круговая порука всеобщего вранья уже разорвана. Пункт второй, тоже не самый сложный: знать. Помнить, что было, не давать отбирать память — и тут к услугам современного читателя компактно изложенная и внятно прокомментированная история русской революции (в документальной, отдельно изданной части «Красного колеса»). Три тома «Архипелага» — феноменальное по плотности и полноте исследование репрессивной системы, в которую неизбежно вырождается любое общество, в котором власть бесконтрольна, а население беспринципно. Военные повести, рассказы и пьесы. Готовая, доступная, мощно написанная энциклопедия русского характера. И отсюда пункт третий: заново сформировать этот самый характер, преодолеть его родовые пороки вроде беспринципности и неготовности к самоуправлению. <...> Нет, Россия сегодня — совсем не солженицынская. И вряд ли станет солженицынской на нашем веку. Но кому-нибудь когда-нибудь надоест жить полужизнью, говорить полуправду и общаться с полулюдьми. И этот кто-то поймет, что отступать можно лишь до известного предела.

Содержание одних наших писем давало по тому времени полновесный материал для осуждения нас обоих; от момента, как они стали ложиться на стол оперативников цензуры, наша с Виткевичем судьба была решена, и нам только давали довоёвывать, допринести пользу. Но беспощадней: уже год каждый из нас носил по экземпляру неразлучно при себе в полевой сумке, чтобы сохранилась при всех обстоятельствах, если один выживет, — «Резолюцию № 1», составленную нами при одной из фронтовых встреч.

IV Задачи 1. Энергичная деятельность на государственной службе. 2. Глубокое, полное и многостороннее изучение и раскрытие истории и экономики сц-ческого о-ва с 1917 г. во всех производственных, политических, военных и идеологических (литературных особенно) проявлениях. 3. Составление картины настоящего, отыскание предпосылок к будущему. Определение момента перехода к действию и нанесение решительного удара по послевоенной реакционной идеологической надстройке. <...> Мелкие замечания. Читаю: «Великий почин» Ленина. Подлинный энтузиазм был — теперь его нет нигде, кроме газет. Сознательная дисциплина уже начинала появляться — теперь повсюду только феодальная. Всестороннее обсуждение, «единство мнений», В 19–20 гг. ростков нового было больше, чем в 39–41 гг. <...> «Анюта» — Гроссмана (КР. Звезда за 6.1) — хоть и не нравится мне своим исполнением, но нравится идеей, к-рая, к сожалению, мало развита в рассказе. Давно надо пощечинами бить Европу. Кстати, все эти — художественные рассказы в газетах встречают всегда острое любопытство фронтовой читающей массы. Это доказывает, как необходима нам настоящая худ. л-ра — как изголодался по ней народ.

Уважаемый Вольф Николаевич, Направляю Вам материал о встречах с Дюкло и с Торезом, подготовленные по Вашей просьбе Робером Лонге. Он чувствует себя неплохо и шлет Вам большой привет. В январе поступили деньги для дальнейшего приобретения книг. Я уже выслал несколько дней назад десяток интересных изданий. Среди них широко распространяемая сейчас во Франции на французском языке книга Василия Гроссмана /Вам я ее выслал в издании на русском/. Судя по всему - это фальшивка, слишком много натяжек и противоречий. Книга предназначена для интеллигенции, которой уже порядком надоел Солженицын. С уважением Ваш А. Авдеев. 20.2.83

Клиника Стравинского — как эвфемизм для посадки. Серия разгромных доносительских газетных статей (а верно: «Что-то на редкость фальшивое и неуверенное было в них, несмотря на их грозный уверенный тон») и была достаточным основанием для ареста Мастера, Алоизий Могарыч подставлен как бытовая подушка, отвести остриё от прессы и ГПУ. — Яркая сцена в Торгсине («откуда бедному человеку взять валюту?»). И вот где нечистая сила выступает осуществителем справедливости. — А сцена отнятия золота в ГПУ хотя и развёрнута с буйной писательской фантазией, но вызывает несколько стеснительное, сомнительное чувство: материал ли это для такого юмора? то было слишком страшно, чтобы так забавно изображать. — Прослеживается, конечно, замысел и в том, что нечистая сила и ГПУ производят в разных местах сходные опустошения, выметают одного за другим. <...> Сатана в этом романе — единственный сильный, честный, умный, благородный — в мире фальшивых или неполноценных. Да ведь не случаен и эпиграф из Фауста: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Да в советских условиях нечистая сила и может выглядеть как освобождающая, по сравнению с ГПУ — так прямо сила Добра?

Я познакомился с Копелевым в 1972 году у поэта Давида Самойлова. А потом однажды мы с Давидом зашли к нему в гости. Он жил тогда на первом этаже в одном из писательских домов на Красноармейской улице. Незадолго до нашего прихода у него разбили камнем окно, как я понял, не в первый раз. Время спустя он сумел получить в том же доме квартиру уже повыше, на шестом этаже. Там я стал бывать потом часто. <...> Смена этажа не избавила его от постоянного давления. Оно особенно усилилось, после того как в 1973 г. оказался опубликован «Архипелаг ГУЛАГ» и началась новая кампания против Солженицына. До шестого этажа камень было не добросить, но способы изобретались разные. Как-то в январе 1974 Копелев показал мне подброшенные ему в почтовый ящик листовки с некрологами «на смерть видного советского германиста, друга Солженицына, Сахарова» и т. п. Написано все было в издевательски возвышенных выражениях. Одна листовка особо адресовалась Раисе Давыдовне: «В этот трудный час мы разделяем ваше горе»... «Лева посмеивается, — записал я тогда своем дневнике, — но Раю это выбило из колеи». *** 3.11.1976. Утром позвонил Давид [Самойлов], позвал в гости, сказал, что у него в Москве неприятности, что он написал мне письмо в драматической форме, но не закончил и прочтет его вслух... Из разговоров: — Я Лидию Корнеевну люблю и уважаю, но мы с ней разошлись. Первые 50 страниц 3-го тома («Архипелага») для меня эмоционально неприемлемы. Солженицын исходит из того, что советская власть никак не утвердилась в народе и держалась только на терроре. Это в полном противоречии с моей мыслью, что Сталина во время войны спас идеализм народа. А по Солженицыну выходит, что его спас страх.

Несогласие вызвала следующая мысль Мережковского: «Разве можно быть слишком русским? — Да, можно: почти все русские — слишком русские». Александр Исаевич полагал обратное: русские недостаточно берегут свое национальное своеобразие. Одобрение вызвали и некоторые наблюдения Мережковского над человеческой психологией: «В прошлом нет страха,— вот почему оно так мило». «Быть или не быть — лукавый вопрос: кто об этом спрашивает, то уже решил: не быть». «Страх смешного и глупого делает людей смешными и глупыми». «Даже самые грубые люди с удивительной тонкостью угадывают, что мы о них думаем». — Это не безусловно,— заметил Солженицын и поставил на полях соответствующий знак — две волнистые черточки. «Духовно, как и телесно, в молодости мы лучше видим вблизи, в старости — издали». «В уединении приобретаешь, в общении отдаешь теплоту». Эту фразу Солженицын вычленил квадратными скобочками из более обширного фрагмента, отбросив продолжение: «но отдавай, не жалея: чем больше отдаешь, тем больше приобретаешь». «Величайшие горести и величайшие радости я испытал во сне». — И страх тоже! — добавил Александр Исаевич. <...> И лишь один фрагмент он выписал собственноручно, сказав, что «для приятеля»: «Мы считаем время по часам и думаем, что оно для всех одно. Но для каждого человека — свое время, и все времена разные. Современники отделены друг от друга веками. Вот почему так трудно столковаться».

Последняя встреча с ним была перед этим в Palace Hôtel в Монтре, где он жил. Мы пили чай в гостиной с ним и Верой Евсеевной и беседа коснулась русской литературы. То были «солженицынские дни». Книги Александра Исаевича пошли по русскому Зарубежью, а сам он был еще в Советском Союзе. Влад. Влад. стал меня уверять, и тоном не допускающим сомнений, что вся эта шумиха за границей с Солженицыным и его книгами — дело КГБ («зарабатывающим будто бы деньги на этом», и т. д.) Я засмеялся подчеркнуто-громко и обращаясь к Вере Евсеевне (тоже улыбнувшейся) сказал: “Un paradoxe à la Nabokoff”. Влад. Влад. стал также утверждать, что литературный уровень Солженицына, это уровень... ген. П. Н. Краснова. На это (опять рассмеявшись как на остроту), я сказал: «А вот Бунин считал Краснова хорошим писателем»...

Когда два оппозиционно настроенных советских интеллигента разговаривают по телефону, диалог может выглядеть следующим образом: — Привет. Как дела? — Ничего. А ты как? — Тоже ничего. Только скучно чего-то. У тебя нет ли чего-нибудь хорошенького почитать? — Есть. Хочешь из классики — «Дед Архип и Ленька» Горького, читал? — Нет. Но давно мечтал. Спасибо…* Эзоповская модель этого разговора ничем не отличается от аналогичных в художественном тексте. Здесь есть ряд экранов: стереотипные фразы бытового разговора, упоминание «классики», имени Горького и названия горьковского рассказа; есть и маркеры: невероятность предложения скучающему другу хрестоматийного рассказа, который всем с детства в зубах навяз, и каламбурное указание на название труда Солженицына («Дед Архип и Ленька» — «Архипелаг ГУЛАГ»). *Такой диалог по телефону действительно имел место между автором его другом несколько лет тому назад, причем автор выступал в роли адресата-дешифровщика. По каким-то причинам транзакция не состоялась, и автор прочел «Архип» только позднее, на Западе.

Воскресенье, 20 апреля 1980 В аэроплане прочитал статью Солженицына в «Foreign Affairs». До слез – правильно… А «для души» – дневник Ж.Грина. Понедельник, 21 апреля 1980 Глупость Запада. Вчера в «New York Times Magazine» длинная статья W. Craig об Афганистане. И выходит так, что советская власть всегда действует из «страха» и «недоверия». Полмира завоевали только потому, что «боятся"… Вывод: надо их «успокоить"… Автор прямо этого не говорит, но вывод напрашивается сам собою. Как я понимаю бешенство Солженицына! Воскресенье, 4 мая 1980 Вчера весь день – за чтением сборника «Метрополь». К. Фотиев уговорил меня принять участие в «круглом столе» 9 мая. Согласившись, по слабости характера, теперь читаю эти почти семьсот страниц! Понедельник, 5 мая 1980 Обалдел от «Метрополя», но прочел… Что же я скажу о нем? Впечатление у меня от него бледное. Это очень «литература», показуха, забота о «стиле», прущая из всех пор. И, в сущности, ничем, кроме этого, не объединенная. Все концы – трагические, смерть, провал, поражение. Но как-то без причины. Скорее оттого, что нужно как-то кончить, ибо ничего примечательного в дальнейшем не произойдет. Какая-то лирика, беспредметная, любующаяся сама собою… Суббота, 10 мая 1980 Вчера, в пятницу, «круглый стол» о «Метрополе». Человек сорок – сорок пять «третьих». Участники обсуждения: некто [Юз] Алешковский, один из авторов альманаха, Наум Коржавин, Е[катерина] Брейтбарт (сестра В. Максимова), я и о. К. Фотиев. Обсуждение, как полагается, сумбурное, но без особой страсти. Не ясно, почему оно вообще понадобилось… Пятница, 16 мая 1980 Письмо от Сережи: о встречах с Войновичем и Окуджавой и о «диссидентах». Эти последние изолированы, не имеют базы, ибо советская власть, по мнению Сережи, для народа все-таки – «наша». Она, как и народ, «любит дачи, джинсы, автомобили и терпеть не может евреев…» Понедельник, 9 июня 1980 Чья-то умная статья об иранской «революции». Запад не понял религиозного измерения событий, все думал, что «все образуется»: демократия, социализм, «человеческое лицо» и т.д. На деле же корень – ислам во всем его тоталитаризме и даже «клерикализме». Теократия. И в этом все дело. Западный либерализм отвергает конфликт, потому что он прежде всего отвергает и отрицает Истину, саму возможность истины. Обо всем можно «договориться» и «понять друг друга». Но в мире сталкиваются «теократии», абсолюты, и трагическая ошибка Запада прежде всего в ощущении свободы как свободы от абсолюта. Парадокс (христианской) свободы: она от Истины. «Познаете истину, и истина сделает вас свободными». Человек не желает уравнивать истину и ложь, а именно этому учит его Запад. И потому Запад «гниет» и ложь побеждает.

Понедельник, 14 апреля 1980 Сегодня рано утром прилетели с Л. из Вермонта, где провели у Солженицыных два дня. Пожалуй, лучшая встреча из всех бывших. Как будто исчезли всякая напряженность, настороженность, «броня». Просто, дружески, семейно… Он сразу загрузил меня работой: читать рукопись В.Н. Тростникова (очень интересную, но, увы, еретическую…), свои главы из «Узлов».

Дорогой Виктор Николаевич! Посылаю Вам отзыв о. Александра Шмемана, прочетшего богословские главы “Писем” — все, а из остальных — некоторые. Он старался выражаться сдержанно, но непосредственная его реакция была — большое беспокойство: что Вы почти не проминули ни одной известной ереси, чтобы не примкнуть к ней или одобрить. А ведь о. Александр — довольно свободен во взглядах и широк, другие будут скованней и непримиримей. Итак, либо вам надо сильно оттачивать и укреплять свою позицию — либо пересмотреть ее. Держу в руках — уже готовую книгу “Мыслей перед рассветом”, с которой Вас и поздравляю! Об этой книге я Вам еще не писал. Она производит яркое, сильное впечатление. Освежающий (в наше время) напор (хотя именно напор может вызвать упрёк, что это тоже — нетерпеливое идеологическое учение). Книгу я читал с интересом и удовольствием, хотя надо сказать: на пределе своей физической подкованности. Человеку, не кончавшему физмат, я думаю — тут большую долю понять нельзя, а это плохо. Тем более, что вы нисколько не сдерживаете себя в терминологии и нигде не пытаетесь найти русских языковых замен (мнестический-памятовый? интроспекция-проглядывание? и т. д.). Для переводов беды нет, а для русского читателя есть. — К такому освещению 300-летней и особенно новейшей науки я лично отнёсся весьма сочувственно, но: 1) я не судья этого 2) даже и у меня создалось ощущение, что Вы дали не полный охват ее, какие-то довольно главные сектора не осветили. — Иногда избыточно жёстко, если даже не грубо внедряете свою мысль. В частности слишком настойчиво подчеркиваете корыстность сплошь всего научного мира — это кажется пережимом. Особенно было весело читать, как Вы громите дарвинизм, семиотику, структурализм (кой-где узнавали знакомых — Лотмана, а то космофизика Гинзбурга). Украшает Вашу книгу нередкое прибегание к образам, нередко удачным, или к острым выражениям (“фотоны и кошки”, “жить во вселенной Зельдовича”). Убедительно воспринимается опора на религиозные мифы — и величественно антологические ступени. Очень хочется, чтоб учёные это читали и возникла бы серьёзная дискуссия, из которой много полезного могло бы выясниться — и Вы сами бы в этой дискуссии окрепли бы и выросли. <...> Если сможете — достаньте и посмотрите книгу: Н. И. Кобозев “Исследование в области термодинамики процессов информации и мышления” — изд-во Моск. Ун-та, 1971. Это был (умер) замечательный ученый. Здесь методами термодинамики и в советском издании — доказывает существование Бога (мировой антиэнтропийный центр). Желаю Вам успеха в исследованиях, этого свежего взгляда на науку. Только не нагоняйте новых книг, новые сотни страниц! — усовершите и отточите Ваши 1-ю и 3-ю книгу. (А названия обеих — хотелось бы повыпуклей, чтоб ни с чем не спутать). Крепко жму руку! Ваш Александр Солженицын