Популярная китаистика

и отдельно - про самого василия ерошенко. его фигура, конечно, цепляет. и не то чтобы о нём совсем ничего не написано. написано. вот, например, небольшая статья в «дилетанте». но часто его всё равно удобнее представлять как автономного модерного индивида: слепой путешественник, гений лингвистики, человек невероятной воли, сам всего добился, выучил языки, объехал полмира, селф-мейд, короче. это не совсем неправда. но такая рамка обедняет. он передвигался по миру благодаря международным сетям: эсперантистам, анархистам, школам для слепых, переводчикам, японским социалистам, китайским писателям. он не был автономным индивидом в привычном голливудском смысле. он был человеком, радикально зависимым от связей, практически в буддийском смысле. но при этом он не растворялся в этих сетях. не становился объектом заботы. он был резким, неудобным, часто неприятным, иногда несправедливым. это интереснее, чем очередная история про “сильного человека, который победил обстоятельства”. его сказки звучат очень современно. например, «трагедия цыплёнка». там две страницы, реально, прочитайте. многие современные истории об инаковости на фоне ерошенко иногда выглядят более прямолинейно. «форма воды» гильермо дель торо. как бы я ни любил его «лабиринт фавна», «форма воды» - это всё-таки про очень понятную мораль: вот добрые, вот злые, вот чудовище на самом деле прекрасное, вот общество ничего не понимает. у ерошенко тоньше. в «трагедии цыплёнка» тоже вроде бы речь об инаковости. маленький цыплёнок почему-то тянется не к другим цыплятам, а к утятам. он хочет жить рядом с ними, смотреть на них, быть в их мире. но его тело не приспособлено к воде, а люди вокруг не умеют прочитать его желание иначе как болезнь. и зло здесь приходит не от “злодея”. цыплёнка уничтожает не фашист, не злая машина государства, а добродушная домохозяйка. она пытается о нём заботиться. лечит его. даёт ему касторку. колет иголкой крылья. делает то, что кажется ей разумным и правильным. и так его уничтожает. не из какой-то особенной злобы, а потому что воспроизводит привычные категории мира и не видит возможности их пересобрать. цыплёнок должен быть цыплёнком. утёнок - утёнком. больной должен быть вылечен. странное поведение должно быть исправлено. забота становится формой насилия. короче. у нас ерошенко можно найти разве что урывками. но в 2023 году на английском вышел сборник его сказок the narrow cage and other modern fairy tales - «узкая клетка и другие современные сказки». их перевели с эсперанто, и это правда очень хорошие тексты: мрачные, местами наивные, местами очень точные. они не похожи на то, что мы привыкли читать как “сказки”. они немного сдвигают способ смотреть на мир. почитайте. ворованный электронный экземпляр в комментариях

всё, закругляюсь. сначала про эсперанто. после китайской главы ерошенко в итоге возвращается в советское пространство. там у него, понятное дело, тоже не особенно клеится. для японской полиции он был слишком “красный”, а для новой советской реальности - как будто недостаточно правильный красный. потом он оказывается на чукотке: работает со слепыми, изучает жизнь чукчей, собирает материал, пишет рассказы на эсперанто. но к середине 1930-х сама возможность жить через эсперанто начинает сжиматься. язык, который раньше казался символом будущего интернационализма, постепенно становится подозрительным. слишком международный. слишком непонятно чей. в китае эсперанто проживёт дольше. при мао его ещё будут использовать как средство международного общения, но это уже будет совсем другая история: не язык анархистских кружков и утопии без хозяина, а скорее управляемый канал в руках партии. к чему я это всё. во-первых, сам эсперанто как эксперимент дико интересен. по нему реально можно проследить ход мысли тогдашних реформаторов. они очень хорошо понимали, что язык никогда не бывает нейтральным. язык связан с властью, образованием, классом, государством, доступом к миру. потом, конечно, международным языком стал всё-таки английский. в китае государственным стандартом стал путунхуа. и вроде бы все привыкли считать это нормой: английский - просто “удобный язык международного общения”, путунхуа - просто “общий китайский”. но носитель английского всё равно получает стартовое преимущество. его быстрее слышат, быстрее признают, легче включают в международный разговор. человек с хорошим путунхуа в китае тоже звучит иначе, чем человек с региональным языком, сильным акцентом или “неправильной” речью. и это не связано с личными качествами. это просто встроенный бонус языка. в этом смысле эсперанто хорошо показывает, что вопрос языка в начале XX века был не про грамматику, а про власть. кто имеет право говорить от имени будущего. кого в нём услышат. и кто останется за пределами “общего” языка, даже если этот язык объявлен общим для всех.

начало тут, тут и тут после высылки из японии ерошенко оказывается во владивостоке и пытается попасть в советскую россию. но его не пускают, потому что он “не коммунист”. василий уходит на юг, в харбин, выходит на местных эсперантистов, и ху юйчжи 胡愈之 приглашает его в шанхай, помогая устроиться в шанхайскую школу эсперанто. ну то есть эсперантистская история его опять вытягивает. она, конечно, не отменяет границы и паспорта, но делает возможным движение по поверхности власти. в шанхае он уже не просто слепой изгнанник без имени. лу синь переводит его «тесную клетку» для «новой молодёжи», а перевод лу синя в этот момент - это входной билет в китайскую новую культуру. сама «тесная клетка» - не просто сказка о несвободе и злом хозяине. клетка у ерошенко начинает воспроизводиться внутри самого живого существа. несвобода становится привычкой. порядок начинает казаться естественным. слабому так долго объясняют, почему клетка - это нормально, что он сам начинает мыслить изнутри клетки. китай начала 1920-х мог читать всё это как историю колониального унижения, внутренней несвободы и вообще как опыт мира, где сильные всё время объясняют слабым, почему их место именно там, где они уже находятся. потом ерошенко оказывается в пекине. цай юаньпэй приглашает его в пекинский университет преподавать эсперанто и русскую литературу. фантастическая легитимация: слепой русский эсперантист после депортации из японии попадает внутрь главного университета китайской новой культуры. ерошенко не говорил по-китайски, поэтому цай обращается к лу синю и чжоу цзожэню 周作人: братья чжоу хорошо знали японский. так ерошенко оказывается у них дома. и на какое-то время этот дом становится маленьким узлом международной новой культуры. туда приходят японские, китайские, корейские анархисты. там говорят об эсперанто, литературе, революции, россии, японии, китае. а двор братьев чжоу ерошенко постепенно превращает в мини-зоопарк: заводит цыплят, утят и головастиков. именно там появляется «трагедия цыплёнка» - маленькая сказка, к которой мы ещё вернёмся отдельно. а лу синь отвечает на неё своей «комедией уток» 鴨的喜劇 - историей, которая позже попадёт в школьные учебники КНР. так ерошенко и остаётся в китайской памяти: не совсем как самостоятельный классик, а как тень внутри творчества лу синя. но в пекине всё, конечно, успешным успехом не закончилось. сначала ерошенко принимают почти как международную знаменитость, едва ли не наравне с тагором. лекции собирают людей. вокруг него новая культура, университет, анархисты, переводчики. а потом всё начинает сыпаться. он критикует большевиков, что раздражает часть университетской среды. потом начинает резко высказываться о китайских интеллектуалах, студентах, отсутствии у них вкуса и неспособности к самопожертвованию. ну то есть человек, который сам критикует власть, капитализм и империализм, вдруг начинает звучать как белый европеец, слишком уверенно объясняющий азиатским людям, в чём именно они культурно отстали. последней каплей становится его резкая рецензия на постановку экспериментального театра пекинского университета. он грубо критикует китайский театр и обычай, по которому женские роли играют мужчины. студенты обижаются. спор быстро превращается в атаку уже на самого ерошенко, включая его слепоту. братья чжоу его защищают, он частично извиняется, но отношения уже испорчены. в январе 1923 года он отменяет оставшиеся лекции, а в апреле навсегда уезжает из китая. будет продолжение.

по дороге в посад полчаса рассказывал бабкам про то, как вся москва по осени дружно собирает грибы в местных лесах. вот реально: православные храмы, памятники, советская экзотика — этому всему они, конечно, периодически удивляются. но ничто так не ломает картину мира человеку из южного китая, как добровольный сбор грибов в лесу. потому что для восточного европейца лес — это, конечно, пограничная территория. что-то немного языческое, чуть пугающее, с лешим, болотом и возможностью заблудиться. но всё равно своё. почти детское, сказочное. место, куда можно поехать с родителями, погулять, сделать фоточки, набрать грибов, а потом спорить дома, съедобный это подберёзовик или билет в токсикологию. а для человека из субтропиков лес — это вообще не про прогулку. это не берёзовая роща из школьного сочинения, а дико агрессивная среда, где тебя теоретически может укусить, отравить и убить что угодно: от тли до лианы. лес не сказочный, а тупо опасный. на этом фоне русская грибная культура выглядит для них совсем безумно. знали бы они, что у меня в голове припрятано штук двадцать грибных мест, они бы со мной вообще не общались. короче, китайский турист к грибным трипам походам пока не готов, не предлагайте.

всё это, конечно, можно описать как некую графическую власть. тут готовился к экскурсии по зиларту: там выставлен эрик булатов с его постоянными вторжениями текста в изображение. ну то есть вроде бы поезда на картине нет - есть только буквы. но ты этот поезд всё равно видишь. видишь даже направление его движения. текст не просто подписывает реальность, он формирует само восприятие. вообще не нейтральная вещь. китайские «графические пейоративы» - это, по сути, та же история. знак распределяет статус. кто может называться человеком, а кто записывается через собаку, зверя или насекомое. кто 美 - прекрасная страна, а кто 猺 - почти шакал. работает это и в обратную сторону. например, тут недавно вышло исследование, где авторы на данных jiangsu college показывают, что имена с редкими китайскими иероглифами связаны с худшими показателями психологического благополучия. причём имена эти даются из лучших побуждений - там нет никаких «псин» в семантиках, наоборот, родители хотят сделать красиво. ну например 垚 yáo - три 土, три «земли». визуально красиво: много земли, устойчивость, основательность. но человек потом всю жизнь объясняет: «это не стандартный 尧, а 垚, три земли». или 翀 chōng - «взлетать, подниматься ввысь». очень поэтично. но знак редкий: многие тупо не знают, как его читать. более того, он иногда не вводится в системы, где-то не распознаётся, то есть по сути человек с таким именем иногда не может нормально расплатиться в Alipay. графическая власть сильна еще потому, что знак соединяет смысл с инфраструктурой, но как только инфраструктура перестаёт поддерживать знак, чжуаны из записанных через собачий ключ «варваров» превращаются в сильных и достойных членов нового государства. а советские транспаранты перестают открывать горизонт и начинают его заслонять

у китайской письменности есть уникальное свойство, которого нет в алфавитной системе: оскорбление можно зашифровать прямо в написании, не произнося вслух 😎 лингвист джеймс матисофф предложил в своё время называть это "графическими пейоративами" (graphic pejoratives) смысл прост: поскольку – как мы помним! – подавляющее большинство знаков в китайской системе состоят из семантика (значение) и фонетика (звучание), у пишущего всегда есть выбор – какой именно знак с нужным звучанием использовать если хочется записать название чужого народа, можно взять омофон с семантиком 'человек' 亻, а можно – с 'собакой' 犭, 'зверьём' 豸 или 'змеюкой / насекомым' 虫. звучит-то всё равно одинаково! никто и не заметит 😳 именно так поступали тысячелетиями ↘️ народ яо (зао / мьены) на юге китая долгое время записывался знаком яо 猺 – с семантиком 'псина' и значением 'шакал' таеязычные чжуаны (поусьэн) – знаком чжуан 獞, тоже с "собачьим" компонентом гений китайского детектива роберт ван гулик деликатно называл это

недоброй китайской привычкой писать имена окружающих варваров с ключом 'четвероногое'

в годы гражданки обе противоборствующие стороны – и националисты, и коммунисты – неожиданно сошлись на том, что новый китай должен стать местом, где никто не обижает представителей нацменьшинств. каждая из сторон остро нуждалась в союзниках и активно искала поддержки у десятков некитайских народов. именно этот политический расчёт дал толчок языковой реформе, запущенной в 1939, – замене обидных старых названий нейтральными / позитивными ↘️ так яо стали 瑤 'драгоценными каменьями', а чжуаны – 壮 'крепкими, сильными' *️⃣многие из новых названий были предложены антропологом жуй ифу 芮逸夫. его новаторские труды прослеживали истоки уничижительных экзонимов: поначалу они были связаны с суевериями, приписывавшими "варварам" звериный образ жизни, а позднее превратились в стереотипы о врождённой "низости" этих народов процесс шёл постепенно: сперва 'собаку' меняли на 'человека', а потом знак зачастую заменялся целиком (как произошло с чжуанами 獞➡️僮➡️壮) показательно и обратное: западные державы в 19 веке удостоились лестных транскрипций. америка стала мэйго 美國 'прекрасная страной', франция – фаланьси 法蘭西 'образцовым, утончённейшим западом' в годы второй мировой японские пропагандисты, работавшие с китайской аудиторией, остроумно перевернули эту логику: они предложили записывать слова 'америка' и 'англия' с тем самым семантиком 'псина', которым китайская традиция веками клеймила "дикарей" 😇 *️⃣впрочем, китайский язык, как и любой другой, располагает не только графическими, но и вполне обычными словесными ругательствами в адрес чужаков – лингвисты называют их этнофолизмами. синолог эндимион уилкинсон выделяет три ключевых морфемы, которые неизменно включались в подобные экзонимы 💘 ну 奴 'раб' ➡️ хунну = сюнну 匈奴 'свирепые смерды' гуй 鬼 'бес, чёрт' ➡️ европейцы = янгуй 洋鬼 'заморские дьяволы' лу 虜 'пленник' ➡️ табгачи = толу 索虜 'косатые холопы' при этом уилкинсон оговаривает: официальные реформы реформами, а в живой письменной практике пейоративные подстановки никогда никуда не исчезали... #наши_пальчики_устали

срочно такого пива захотелось

начало тут и тут вы уж простите, но я продолжу ерошенко родился в западной части тогдашней российской империи, в деревне обуховке, в семье зажиточного крестьянина. спойлер: при советах семью позже раскулачили. в детстве он переболел корью и ослеп. позже, уже окрепнув и повзрослев, василий сам политизировал свою слепоту. он говорил, что именно она раньше других помогла ему замечать эксплуатацию, иерархии и необходимость опираться не на вертикаль, а на горизонтальные сети взаимопомощи. так как деньги в семье какие-никакие водились, мальчика отдали в московскую школу для слепых, где он и получил базовое образование. в москве он познакомился с эсперантисткой анной шараповой, которая подкинула ему идею отправиться в лондон по международной эсперантистской программе - в тамошний колледж для слепых. молодой василий этой идеей с радостью воспользовался, потому что особенного желания ходить в москве на курсы плетения корзин за ним, кажется, не наблюдалось. так, всеми правдами и неправдами, ерошенко попадает в лондон. там эсперанто становится для него не модным лингвистическим кинком, а вполне реальным способом выйти из изоляции. на западе василий быстро идёт по наклонной: знакомится с самим кропоткиным, учит английский, осваивает эсперанто всё увереннее, но на этом не останавливается. всё-таки у слепого парня из дальней деревни, пусть даже со знанием английского, шансов на нормальную жизнь в европе было не так много. и тут ерошенко узнаёт, что в далёкой японии отношение к слепым устроено иначе: там они могут быть уважаемыми массажистами, специалистами по телесным практикам и акупунктуре. у василия появляется новая цель — попасть в японию. в японию ерошенко едет не как турист и не как европейский интеллектуал, который решил “открыть восток”. и это тоже важно. он едет не за экзотикой, а за шансом на более самостоятельную жизнь. в японии ерошенко почти сразу попадает в среду, где эсперанто уже связано с социалистами, анархистами, писателями и людьми новой культуры. он выступает, говорит на эсперанто, рассказывает о встрече с кропоткиным в лондоне, общается с японскими радикалами и постепенно становится заметной фигурой. там же, в японии, он начинает писать свои политические сказки. собственно, ещё и потому, что денег постоянно не хватает, а друзья и знакомые начинают советовать ему писать и публиковаться. но такая популярность всегда вещь двусмысленная. с одной стороны, тебя переводят, приглашают, печатают, селят, вводят в литературные и политические круги. с другой - тебя начинает видеть полиция. в 1921 году его арестовывают и высылают из японии. сам эпизод выглядит почти как сцена из его же сказок. полиция не верит, что он действительно слепой, буквально пытается физически открыть ему глаза, чтобы убедиться, и тащит его по улицам как опасного преступника. государство буквально не умеет читать такого субъекта. если он слепой, значит, должен быть беспомощным. если он политически подозрителен, значит, должен быть опасным. эта депортация становится важной не только для его биографии, но и для китайской истории его памяти. потому что именно через японский скандал о нём узнаёт лу синь 魯迅. еще не все

начало поста тут первым важным каналом продвижения эсперанто в китай была япония. в начале XX века токио был одним из главных мест, где китайские студенты, изгнанники и революционеры сталкивались с новыми политическими языками. туда ехали смотреть, как азиатская страна смогла встроиться в модерный мир, не будучи при этом западной державой. но вместе с университетами, переводами и военной реформой китайские студенты подхватывали там левацкую заразу и куда более взрывоопасные вещи: социализм, анархизм, феминизм, критику семьи и критику государства. именно в этой среде возникает токийская группа китайских анархистов вокруг лю шипэя (劉師培) и хэ чжэнь (何震). в 1907 году они начинают выпускать журнал «тяньи» (天義), “естественная справедливость”, один из первых открыто анархистских китайских журналов. это был очень странный журнал: китайская классическая учёность (привет лю шипэю), радикальный феминизм (привет хэ чжэнь), социальная революция, антигосударственная мысль и попытка говорить с китайской традицией не как с мёртвым грузом, а как с материалом, который ещё можно реанимировать. вторым каналом был париж. если токийская группа пыталась соединить анархизм с конфуцием переосмыслением китайской традиции, то парижская группа была гораздо более радикально антиклассической. вокруг у чжихуэя (吳稚暉), ли шицзэна (李石曾), чжан цзинцзяна (張靜江) и чу миньи (褚民誼) формируется круг «синь шицзи» (新世紀), “новый век”. они были связаны с французскими анархистами, европейской наукой, идеей мирового гражданства и очень жёсткой критикой старого китая. для них эсперанто было языком будущего именно потому, что оно не было классическим китайским языком. старое письмо казалось им не просто трудным, а социально опасным: оно удерживало элиту, традицию, мораль и старую систему знания. если нужно создать нового человека и новое общество, то почему бы не начать с языка? после синьхайской революции 1911 года появляется шанс строить китай заново, в том числе и через институты. здесь важна фигура цай юаньпэя (蔡元培): реформатора образования, будущего ректора пекинского университета (北京大學), человека, связанного с парижской анархистской средой, но действовавшего уже не как кружковый радикал, а как архитектор новой образовательной системы. цай юаньпэю эсперанто был нужен не для идеалогии, а прежде асего как инструмент, который помогал бы новой китайской молодёжи выйти за пределы старой школы и старого письма, но при этом позволял бы не попадать полностью в зависимость от языка какой-то одной державы. в этом правда был внутренний конфликт. эсперанто обещало язык без хозяина, но начало входить в институции. оно мыслилось как горизонтальная связь между людьми, но начинало преподаваться через университет. оно было связано с мечтой о мире без национальных границ, но использовалось новой республикой для включения китая в международную коммуникацию. скоро пекинскому университету понадобились не только преподаватели языка, но и персоналии, которые своим существованием доказывали бы, что эсперанто действительно может соединять людей, страны, политические круги и литературы поверх обычных границ. и здесь на сцену выходит василий ерошенко, человек, из-за которого, собственно тут и пришлось настрочить две простыни текста будет продолжение

китай начала XX века переживал не только кризис государства. это был ещё и кризис письма, образования, знания и коммуникации. старый литературный язык 文言 wenyan (классический письменный язык) был связан с имперской образованностью, экзаменационной культурой и элитой. новый разговорный письменный язык 白話 baihua (письменная разговорная речь) ещё только должен был стать полноценным медиумом литературы, науки, политики и массового образования. при этом китай оставался крайне неоднородным в языковом отношении: политически это было одно пространство, но люди в разных регионах говорили на региональных языках и диалектах, которые часто были взаимно непонятны. поэтому вопрос модернизации китая был ещё и вопросом языка. но на каком языке модернизировать китай? на старом классическом письме? на новом baihua? через японские переводы? через английский, французский или русский? через создаваемый национальный язык 國語 guoyu? или через какой-то новый язык, который не был бы связан ни со старой имперской элитой, ни с господством западных держав? одним из ответов стало эсперанто. сегодня эсперанто чаще воспринимается как розовая утопия из прошлого: искусственный язык добрых мечтателей, которые верили, что грамматика может остановить войны. но в китае начала XX века всё выглядело иначе. эсперанто было попыткой представить язык как сознательно создаваемую инфраструктуру новой модерности. не просто язык, который “сам сложился” внутри народа, государства или империи, а язык, который можно рационально сконструировать как общий канал будущего мира. заменгоф создал эсперанто в конце XIX века как международный вспомогательный язык. у него была простая грамматика, фонетическое письмо, регулярные формы, словарь преимущественно из европейских языков. заменгоф исходил из опыта многоязычного и конфликтного мира, где языковые различия легко превращались в этнические, национальные и религиозные границы. общий нейтральный язык должен был хотя бы частично снять эту враждебность. в китае к этому добавился другой, более радикальный смысл. китайские интеллектуалы видели, что вход в современный мир почти всегда проходит через язык власти. английский связан с британской империей и мировой торговлей. французский - с дипломатией, революцией и европейской культурой. русский - с революционной традицией, а позднее с советским проектом. японский - с переводом западного знания, но одновременно и с растущей региональной империей. даже собственный будущий национальный язык мог оказаться не нейтральным решением, а новым центром, который подчинит региональное языковое многообразие. на этом фоне эсперанто обещало почти невозможное: язык без хозяина. для части китайских радикалов это был способ представить международность иначе. не через империю, не через национальное государство, не через язык сильного, не через элитное образование, а через искусственный общий условный код, который можно выучить и использовать как средство прямой связи между людьми. поэтому история эсперанто в китае (и восточной азии в целом) первой половины XX века оказалась тесно, хотя и не исключительно, связана с анархизмом. китайские и японские анархисты воспринимали язык не как нейтральный инструмент, а как политическую проблему. для них язык мог воспроизводить иерархию, но мог и стать средством выхода из неё. эсперанто в этой среде могло быть языком мировой революции, обходом западной языковой монополии, инструментом перевода знаний и способом преодолеть внутреннюю китайскую языковую раздробленность. оно обещало не просто удобство общения, а другую архитектуру связи. туи, кстати, китайское название эсперанто очень показательно: 世界語 shijieyu — “мировой язык”. встречалось также 萬國新語 wanguo xinyu — “новый язык десяти тысяч стран”. был и вариант 愛世語 aishiyu — “язык любви к миру”. будет продолжение.

спасибо всем, кто вчера пришёл. было около 20 человек — это больше, чем население гонконга успех, конечно. пока готовился к лекции, мне особенно забавным показалось то, как разные синитские языки выбирают иероглифы для записи разговорной речи. тут есть классный пример - конечно, не без исключений, но всё же. письменный кантонский часто фиксирует именно звучание разговорного слова. грубо говоря: ну чо, звучит похоже — значит, ставим. а тайваньский миньнань, наоборот, пытается подобрать или закрепить для разговорного слова более «легитимный» 本字 - исторически или семантически мотивированный иероглиф. снобьё! ну например: отрицание кантонский: 唔 m̀h - не тайваньский миньнань: 毋 m̄ - не в кантонском этот знак выглядит как запись звука с ключом 口. в миньнаньском используется старый отрицательный знак 毋. быть где-то / находиться кантонский: 喺 hái - в / на / находиться тайваньский миньнань: 佇 tī - в / на / находиться кантонское 喺 вообще само по себе о значении почти ничего не говорит. миньнаньское 佇, наоборот, семантически связано с пребыванием, стоянием, нахождением в месте. завершённость / изменение состояния кантонский: 咗 jó - маркер завершённости тайваньский миньнань: 矣 --ah - завершение / изменение состояния кантонское 咗 — обычный разговорный постглагольный маркер миньнаньское же 矣 выглядит почти по классике: маркирует завершение действия или изменение состояния. забавно ещё и то, что многие гонконгцы сами часто смотрят на эти свои иероглифы как на каких-то мутантов: носителей “низовой” разговорной формы, чего-то слишком бытового. когда говоришь: слушайте, у вас же в гонконге есть своя письменная кантонская логика, свои знаки - они начинают смущаться: да нет, ничего особенного, мы их просто как попало ставим, лишь бы звучало похоже. но мне кажется, как раз в этих “как попало” и есть самое интересное. потому что это не баг литературного китайского, а именно живая городская речь, которая пробила себе место в письме: в чатах, рекламе, мемах и пошлых комментах на фейсбуке. короче, мутантиков надо не стыдиться, а хвалить. они показывают, что китайская письменность — это не только великая классическая традиция и не только школьная норма, но ещё и способность подстраиваться под повседневный голос города.

напоминаю: завтра, 21 июня, в 19:00 по москве будет открытое занятие по кантонскому. тема: «китайский ≠ путунхуа: зачем смотреть в сторону кантонского» поскольку людей набралось довольно много, в первой части микрофоны будут выключены. вопросы можно будет писать в чат по ходу занятия. кантонский знать не нужно. желательно иметь базовое понимание путунхуа: тоны, иероглифы, простые фразы. занятие пройдёт в zoom. кто хочет прийти и ещё не написал — киньте в директ слово «кантонский». завтра всем пришлю ссылку.

Кантонский будет. 21 июня, воскресенье 19:00 Москва Тема: «Китайский ≠ путунхуа: зачем смотреть в сторону кантонского» Будет курс “как за час заговорить как гонконгская пенсионерка” вводная встреча про то, как кантонский помогает децентрализовать наше представление о китайском языке. Путунхуа - зашибись, но кантонский показывает другую языковую реальность: тоны, городская речь, английские включения, локальная идентичность, иная разговорная логика. Формат: 90 минут — мини-лекция, примеры, телемост с Джеки Чаном, вопросы. Желательно: знать путунхуа хотя бы на базовом уровне. Кантонский можно - и даже нужно - не знать вообще. Занятие пройдёт в Яндекс Телемосте (на зум у меня закончилась подписка). Ссылку пришлю накануне всем, кто кинет слово «кантонский» в директ канала . Не расстраивайте меня, приходите

сегодня поездка в лавру попала на троицу. и тут, конечно, возникает главный методический вопрос: как объяснить гонконгскому туристу, что такое троица в богословии, чем православная версия отличается от католической, почему в XIV веке именно троица стала таким важным символом для усиливающегося московского княжества — и при чем тут русалии? ответ: никак не надо им это объяснять. просто забудьте. пусть люди поспят спокойно, им некоторым за 70

а вы говорите, легко гидом работать, ну я попробую, конечно

когда туристы спросили, обязательны ли чаевые, а ты сразу перешёл к теме страшного суда

сегодня в лавре у бочек с квасом встал и туристам говорю - сюда вы после экскурсии можете вернуться и попробовать крутой монастырский напиток. гонконы такие: святую воду, да? ага, из бочек специально разливают. и добил батюшка. стоим у троицкого собора, он выходит, внимательно смотрит на всех и зычным голосом: 同志们好，辛苦了！ (максимально узнаваемая официальная фраза из кпк-шного языка, примерно: «привет, товарищи, спасибо за ваш труд») такого культурного короткого замыкания гонконгские бабки, конечно, не выдержали и дружно побежали за квасом.

инструкция: как ненавязчиво выявлять коммунистических агентов в группе из гонконга.

тем временем уровень интереса к моему рассказу, ну не храпит и ладно