слаще яда

в такие минуты родятся особенно чистые, легкие мысли, но они тонки, прозрачны, словно паутина, и неуловимы словами. Они вспыхивают и исчезают быстро, как падающие звезды, обжигая душу печалью о чем-то, ласкают ее, тревожат, и тут она кипит, плавится, принимая свою форму на всю жизнь, тут создается ее лицо

Я царствую. Земля — мой трон, дворец мой — небосвод. Мои вельможи — сонмы звезд, и месяц их ведет. Печали синею фатой скрываешь небо ты. Я превращаю небо в сад, и звезды в нём — цветы.

Чтоб не бояться ходить в лес, односельчане в лесу понаставили всяких пастей-капканов: на рысь, на волка, на кабана, на медведя… Пошел Симон посмотреть, кто попался в его самолов, – и в чей-то попался сам, пошел Тарас поглядеть, кто попался в его силки, – и сам в петле очутился, пошел Доминик взглянуть, кто попал в его волчью яму, – и сам как сквозь землю провалился, пропал куда-то… И стали люди бояться леса еще сильнее: там – рыси, там – волки, там – кабаны, там – медведи, и там – пасти.

По поводу ностальгии: тоска по дому в любое время и везде. Это человеческое сознание несовершенства, которое ощущается также животными и присуще (например, как тяжесть) материи. Утешительно, поскольку она указывает на недостающее, на совершенство. Последнее может существовать или нет. Но даже идея его даёт путеводную нить