слаще яда

Устоять перед дождем Устоять перед ветром Устоять перед снегом и летней жарой Быть крепким телом Лишенным жадности Никогда не предаваться гневу Всегда с улыбкой на лице Съедать на обед четыре го риса Суп-мисо и немножко овощей Не принимать близко к сердцу Мелочи жизни Видеть, слышать и понимать А потом ничего не забывать Жить в маленькой хижине, крытой соломой Под сенью ветвей ели на равнине И если на востоке заболеет ребенок Идти и сидеть у его изголовья Если на западе устанет мать Пойти и взвалить на спину связку колосьев риса Если на юге умирает мужчина Пойти и сказать, что ему нечего бояться А если на севере возникнут распри и ссоры Сказать, что все это пустое, и нужно остановиться С мокрыми от слез щеками, при солнечном свете Быстро шагать куда-то холодным летом Пусть все меня называют глупцом И никто не похвалит Не надо бояться тягот Вот таким Хочу быть я.

Бывает, не хватает леденцов, но всегда есть свежий прозрачный ветер и чудный персиковый свет раннего утра, они заменят любые конфеты. Я и сам не раз видел, бродя по полям и лесам, как оборванные одежды превращались в восхитительные наряды из бархата и дорогого сукна, изукрашенные драгоценными каменьями… Люблю такие лакомства и наряды! То, что написано в этой книжке, я услышал в лесах и полях, у железных дорог, а рассказали все мне радуга и лунный свет… В самом деле, когда бредешь одиноко в синих сумерках через дубовую рощу или дрожишь на холодном ноябрьском ветру высоко в горах, кажется, что так оно и есть. Нет, в самом деле! А потому я и записал все в точности так, как услышал, потому что все это — истинная правда. С этим уж не поспоришь.

Рюбеца‌ль (нем. Rübezahl, чеш. Rýbrcoul, пол. Liczyrzepa) или Краконош (Крконош, чеш. Krakonoš) — дух гор Крконош в Силезии и Богемии, олицетворение горной непогоды; играет большую роль в немецкой и чешской народной поэзии. Считается добродушным, но вспыльчивым; хорошим людям помогает, злым причиняет разные неприятности; сбивая с пути, наталкивая на пропасти и т. д.

в светлую летнюю ночь сидит болотница одна-одинешенька и нежится на свете ясного месяца… и чуть завидит человека, зачнет прельщать его, манить в свои бесовские объятия…

Это свет рассудка. Космический. Голубой. Черные деревья рассудка залиты холодной судьбой. Травы, слагая свои горести к моим ногам, Колют лодыжки, поклоняются мне, как своим богам. Дымные, пьянящие испарения тишины От моего ненадежного дома отделены Только полосками надгробных камней, одна другой ниже, Где выход отсюда, что будет за ним – я просто не вижу... Луна – не дверь. Это лицо. Горестное, тревожное, белое... Луна утаскивает море, спокойно свое черное дело делая, И рот ее как безнадежное “О”. Я живу тут. Колокола, потрясая небо по воскресеньям – Восемь огромных языков (а я одна!), – Дважды в день объявляют о Воскресении, И деловито вызванивают свои имена. Готический тис остро глядит в вышину. Взгляд, по нему скользя, обнаруживает луну. Мачеха моя луна, Она не Мария, она не бывает нежна, Летучих мышей и сов выпускают ее голубые одежды, Как бы хотелось мне отвернуться от них – к нежности Лица на фреске, смягченного колебаньем свечей, Лица, склоняющего ко мне взор кротких очей. Я, наверное, свалилась оттуда. Где звезды. Издалека. Голубым и таинственным светом цветут облака. Тут церкви святые холодно-невесомы при свете луны, Их руки и лица от святости закостенели, скамейки внизу холодны. Луна сюда не глядит, Пустынная в пустоте. И тис твердит Только о молчании и черноте.