ПОЭТ ВЛАД МАЛЕНКО

Успение Перетертый сапфир, каракатиц чернильный помёт. Эта синяя вязь - Во спасение памяти плод. На лопатках верблюда Напиши мне про чудо, И с востока письмо приплывёт. Сквозь игольные уши, Сквозь щели в заборах Москвы, Сквозь решетку в лучах, Опадающей звездной листвы, Зверь почтовый твой пегий Мне предъявит побеги Арамейских стихов, На которых молчали волхвы. Величаем Тя, Пренепорочная Мати Христа Бога нашего и всеславное славим Успение Твое! Это будет Успенского купола по небу штрих, Свет для малых, но, все же, случайно светящихся сих, Слава Матери Бога, Всем живущим дорога, На морях, в колыбелях, в окопах, в церквях золотых. Чтобы ветер родился, Работал ночной мотылек. Научились любви и душа не попала в силок. Мы в пыли и асбесте Неневестной невесте Будем Славу творить, Пока рот не закрыт на замок. ВМ

ДЕНЬ КИНО Влад Маленко Киноискусство По простыне, на которой сегодня мы спали Бежит паровоз... Люди в зале Вскрикивают, поднимаются в страхе с мест. Им кажется — паровоз их раздавит, Дым им глаза раз'ест. А мы с тобой в рубке. Твои губы под стать красной юбке. А в распахнутых настежь глазах Сладкий ужас и страх. Мари, Когда-то были волшебные фонари, А теперь, посмотри Сквозь квадратную прорезь в мир И замри! Гигантской цикадой стрекочет Горячая пленка. Как будто хочет Порваться, где тонко... Она извивается черным кольцом, Чтобы стало начало концом, Чтобы вновь паровоз приближался к перрону, Когда я трону Своей ладонью твои ресницы, Чтобы к душе прикоснуться, Ведь кино — это, если проснуться И понять, что тебе еще сниться... Кино — это когда с полотен Рембрандта Женщины делают шаг обратно К мужчинам, ждущим их в новом веке, Когда реальность становиться неким Продолжением киносеанса И такие нюансы, Как тень от вспорхнувшей птицы На лице, Или звук ресницы, Упавшей в конце Свиданья, На подоконник железный Приводит в движение все мироздание, И наш паровоз над бездной, Зависает. А от падения вдруг спасает, Вошедших в раж, Внутри кадра монтаж... Мне жаль. Мне так жаль, Мари, Что Москва и Париж, Проиграли войну Голливуду, Что кино превратилось в приправу к блюду Под названьем уикенд... Что на экране все чаще не потолок, а паркет, Отражающий то, что под юбкой, Что из рук девочки хрупкой Вместо бабочки Выползла гусеница. Что искусство кино, Как красивая первокурсница Которая не пошла на второй курс, А узнала вкус Ресторанов с шансоном-гарсоном, И когда фальшивым мильоном Прельстилась, С собою прежней простилась. Теперь покорно Она верещагинские черепа попкорна Засыпает в натренированный рот И глядит на экран, Где кино уходит, а не идет. Но мы другие, Мари, Ты ведь знаешь, что мы другие! Тебе девятнадцать, А я вернулся живым с войны Над головами у нас паруса тугие, В карманах билеты на первый сеанс весны! Солнце свои лучи достает из ножен, Метит ими экран через наше окно. Это фильм о любви, о нас, и о том, что можно Поселить как в доме внутри своего кино.

У Спаса на Любви Освободи запястье — Сними часы с руки И выброси на счастье. Где в лавочки свечной Оконца отблеск куцый, Орел и лев ручной Из воздуха соткутся. И дальше поведут тебя по светлой кромке, Бросая снег в лицо из голубой котомки. Там будущей весне Шьют плащ теперь стрекозы, И Родина видна Сквозь небеса и слёзы, Там вспомнив жизнь свою, Как золотые рыбки, Горят глаза в раю Поэтов по ошибке.

Убей тоску для галочки, Чтоб екнуло внутри. Дождя ушные палочки В пакетик собери. Луча в капкан попался лис. Не выдался салют. У лета - апокалипсис. Лягушки шкурки жгут. Жиреет гладь болотная Назло морским волнам. Опасность беспилотная - Замена счастью нам. Цветов многоугольники Свалились утром с ног. Бредут, как зэки, школьники Трудиться под замок. Чиновники сиренами Измазав город свой, На осень с переменами Надеются, как Цой. И все вот-вот отчаются В двадцать шестом году… Но, все ж, идут, качаются, Вздыхают на ходу. 25.8.26

Поэт Пчела кусает гения в язык. Язычнице мохнатой не до сказок: Жить нагишом, цветущий базилик Использовать для размыканья связок — Вот цель пчелы, а Пушкину теперь Живым бы укатиться из осоки, С петель срывать к царю в покои дверь, Пророчить и скрывать кровоподтеки. Так бьется током нитка хоботка, Так слюнку пьют из рюмки Иван-чая, Так из стихов свободу излучают, Хоть Болдинская осень коротка. Так облака крадутся через Псков, Надев на храмы белые береты. Так в череп розы между лепестков Вдруг вшептывают первые секреты. Так дождь звенит заржавленной косой, И лес его разучивает взмахи, Так причащают лютики росой В полях, где журавли ушли в монахи, Так пистолет на снежной пастиле Лежит залитый красным, как игристым, Так между строчек в «Северной пчеле» Находят перстни павших декабристов. Пиши в темнице, спи на чердаке, Зверей лечиться в дом води из леса! Ты сам пчелу женил на языке, Ты сам в себя стреляешь из дантеса. Шуми, поэт, собраньем горьких трав! Корми чужую зависть чудесами! На коромысла вымысла подняв Свои глаза, как ведра со слезами. 23.8.26

В полосках первого луча Разбросаны как ноты шпильки. Лежал бы рядом томик Рильке, Я написал бы сгоряча Сонет, но чёрным осетром На тумбочку улёгся «стечкин», Стихи про Моцарта и свечки Напишет кто-нибудь потом. А здесь и стёкол нет в окне, Почти не сказано ни слова. Короче выстрела сухого Любовь земная на войне.

Мишка В остывающем августе 1980 года отец взял меня с собой на закрытие московской Олимпиады. Гигантский торт стадиона «Лужники» со свечкой, истекающей греческим олимпийским огнём, шумел на обочине Москвы. (Тогда «Лужники» были обочиной, а Москва — городом). Оранжевые всполохи таяли в тугом вечернем воздухе. Конная милиция, одетая в крахмально-белое, казалось, гарцует даже на редких облаках. Олимпийский Мишка взглянул на мир своими огромными библейскими очами, на прощание помахивая нам всем отеческой лапой, медленно поднялся на шарах в заплаканный воздух и взял направление на юго-восток. Это было начало конца советской истории моей страны. Умер Высоцкий и этим поступком указал на большие перемены. Новая цивилизация, исключающая наивность и одухотворение, поедала тёплые молекулы воздуха. Навстречу нашему Мишке уже летел двуглавый орел, чтобы занять свое место на монетах, гербах и обложках паспортов. Впереди стоял дождливый сентябрь, втыкающий капельницы в синие венки героического СССР. До свиданья, Москва, до свиданья! Олимпийская сказка, прощай… Я видел все своими глазами. Фото автора на фотоаппарат «Зенит».

Жизнь Не птицы улетают,  а земля  уходит в тень,  берется за живот. Меняются  под крышей вензеля, дожди играют  Баха мимо нот, несут цыплят считать  в бюро услуг, нуждаются  в портянках и питье, за передачу яблока  из рук  за пазуху сажают  по статье, пьют красное  из туфелек невест и белое вылизывают  с лиц,  Целуют в губы, как целуют крест, Целуют небо  в улетевших птиц.  И хлеб, и стариков  кладут на стол,  И принимают  тот за этот свет,  Моря опять бросают  ради школ, В моря бросаясь россыпью монет. Бог знает с чем  слова рифмуют вновь, Летя в «сапсанах» к Спасу на крови, Преобразись же,  ненависть в любовь, Саму себя  на вздохе удиви! Поправь черту! Направь и удержи! Дай передышку  в этой злой игре! Мы подпоем и  в озеро ножи  без сожалений  бросим на заре.  Не хочет ель показывать стриптиз,  А у берёзки  мысли о другом.  Висит над нами  небо ветром вниз, И ливнем,  как ладонью,  гладит дом. А в доме ты, А в животе твоем, Тот, кто споет через семнадцать лет, Про то, как положили нас вдвоём, И мы рот-в-рот производили свет. 19.8.25-21.8.26

«Время и вселенная лучше нас понимают, как необходимы истории звездные пришельцы и их тонкие, как у Фиделя, пальцы, чтобы нажать на тормоз поезда несущегося в пропасть. В наши дни слова Фиделя — как лучшее лекарство для души и для духа — это не просто магия или утешение, они — компас пути для всех, уставших от безлюдья и бездорожья.» Говорит мой товарищ философ и писатель Олег Ясинский. Столетие великого Команданте Фиделя Кастро отгремело на Кубе. Имел честь быть причастным к этом торжеству Свободы и любви к одному из величайших правителей мира второй половины ХХ века. Вот выдержка из кубинской прессы: «Публике, которая вчера вечером пришла в Национальный театр, чтобы насладиться концертом, посвящённым столетию команданте Фиделя Кастро, который дал выдающийся кубинский пианист Франк Фернандес вместе с Национальным симфоническим оркестром, предстояло большое сюрпризное выступление. Мероприятие началось с песни, которую исполнили российские артисты Государственного академического фольклорного ансамбля „Россия“ Людмилы Зыкиной. Группа исполнила песню „Команданте Фидель“, слова для которой специально написал для празднования столетия со дня рождения Фиделя Кастро русский поэт Влад Маленко.» Снова здравствуй, Фидель! От огня твоего пламенеют ладони и струны! Ты приветствуешь снова Москву и Гавану с небесной трибуны! И опять твое сердце - свободы земной цитадель! С Днем Рожденья, тебя Команданте Фидель! Команданте Фидель! Снова здравствуй, Фидель! Пусть сегодня увидят народы и страны, Как на лодке истории вновь ты лицом к урагану Пролетаешь вперед, а иные садятся на мель! Команданте Фидель! Команданте Фидель! Снова здравствуй, Фидель! Твои крылья завернуты в небо кубинской свободы! И тебе благодарны по-прежнему наши народы! Так сияй же зведой сквозь тропический дождь, Сквозь сибирскую нашу метель! Заслужил ты бессмертие всей своей жизнью, Фидель! Команданте Фидель! Песню исполняли дважды на испанском и русском языках. Весь зал слушал её стоя. Слава Фиделю Кастро! Да здравствует Свобода и независимость каждого, кто в наше время носит гордое звание Человека!

ЯБЛОЧНЫЙ ВАЛЬС Аппликация Яблочкин спас товарища - Вытащил из пожарища. А в тот день был как раз Яблочный Спас. Хочешь Рима - готовься к волне, Звёздочки прячутся в желтизне. Пусть же не станет последним Наш первый раз… Раз-два-три, Раз-два-три… В августе тайну Есенин открыл врагам - Яблоком падать непросто к чужим ногам! Вы разрешите на вальс пригласить Вас, Лиза? Я упаду к этим туфелькам звонкой гильзой… Хочешь купаться, Готовься, дружок, к снегам. Месяц висит, как ружьё на стенке. Пишет письмо рядовой Христенко: «Мама, стою на посту На Успенском посту. Мама, не мой там раму, А то волна Может стекло разбить, А ведь ты одна! Мамочка, я помолюсь за тебя Христу!» Раз-два-три, Раз-два-три… Ночь надевает синее платье в пол. Поезд по имени Август идёт в депо. Курим на полустанке. А под брезентом танки. Синий платочек купит сестра в сельпо, Чтобы идти вдоль берега по полям, Жизнь зашивать, разделённую пополам, Чтобы было по силам Шёлковым, синим Вслед помахать солдатам и журавлям. Раз-два-три, Раз-два-три… Столько яблок в селе Успенка… Здесь и осень стоит в сторонке. Орден Мужества у Христенко, Орден Верности у сестрёнки. Им явился во сне кораблик - Беспилотник с корзиной яблок. Только б сдюжили все барабанные перепонки… И танцуют женщины вальс, Обнимает кто клён, кто вяз, И выходят любимые с женщинами на связь. Раз-два-три…

Серафиме На кладбищах часы идут назад, И празднует победу вертикали Вода, под монументы затекая, А воздух остывает, как базальт. Начерчен на граните детский стих. Конфеты только что стащили мыши. И никого: ни мертвых, ни живых. По кладбищу ты ходишь, как по крыше, Немного опасаясь высоты, С которой голова парит над плиткой. Антенны, трубы, звездочки, кресты, И всюду — край. За каждою калиткой. И детство вновь мерещится во мгле, И нет границ для солнечных просторов. Здесь самый честный театр на земле — Игра без слов неправильных актеров. Водой с ладони небо напои, Всмотрись в себя, как в первую потерю. «Ну, здравствуйте, хорошие мои! Вас разве нет? Я сам себе не верю.» 18.8.26

С онемевшею азбукой Несогласные буквы, Мы у неба за пазухой Семенами набухли. В желтом платье из донника, Обливаясь вином, Високосным садовником Жизнь стоит под окном. Фотографии в сепии. В рыжем озере ялик.  И теперь мы нелепее Опадающих яблок. Все губами, как маками, Прислонялись к живым. Нас карнизы оплакали Молоком дождевым. Ещё зелень дубрав густа, И, обнявшись в ночи, Мы на празднике августа Листопадом горчим. Лодок вёсельных выдача Прекратилась навек. И БорисЛеонидыча Развернулся ковчег. Только двинулся к трапу я, Как послышался звук: Сосны днище царапали Вечной зеленью рук. Дом понёсся над кронами, Мне желая добра, Будто скрипку огромную Бог в лесу подобрал... А над утренним Велижем Пряный запах костра. Разогнали стрижей уже Голубые ветра.  В нас поэзия врезалась, Как в стекло — белый зверь. Отрицательным резусом Кровоточит теперь. И за дачными склепами, Будто стайка опят, Все стоим мы нелепые, Своё время лепя. Высекаем пророчества, Раздаем бересту, Присягнув одиночеству На Успенском посту. И под песню володину (Разгадай нас, поди!) В удивлённую Родину Мы как в воду глядим. Нам бы петь колыбельные И любить напоказ, Фонари корабельные Голосуют за нас! И луна здесь растущая, И озера под ней... Но есть что-то зовущее Все сильней, все сильней.

АВГУСТ То ли травы горят, То ли поезд ограблен кофейный. Ждут индийскую визу в лугах журавли-дембеля. Я на август пришел, как на фильм пожелтевший трофейный, Замечая, что стала быстрее вращаться Земля. Лодки мокрыми дятлами грустно стучатся о сушу, На Луне молодой проступают следы старины. Рыбу ловят на хлеб, человека на деньги и душу. Август - март наизнанку, хранитель скелета весны. Журавли улетят, пелене исповедуясь колкой, Растворятся мои трубачи в новгородской слюде, И фату Богородицы в небе развесят над Волгой, Чтобы рай отражался в ее бесконечной воде. Каждый солнечный луч - это острый осиновый прутик, Пропускающий в кожу болот золотистую нить. Из несчастной любви прорастает Есенин, как лютик, Чтоб убийственным словом Россию у церкви споить. А она то и рада запутаться в мокром и горьком, Исцарапать кустами крыжовника белый живот, Ярославной рыдать в след Ваняткам своим и Егоркам, Уходящим на новые войны из старых ворот. Что ж теперь остаётся? Явиться всем миром на сборы, Колокольным рыданием сбросить с воды лебедей, Перелюбленной Русью идти в синяках вдоль заборов, Превращаясь из тел с телефонами в русских людей. Только так. Видишь, ночь разбросала по небу браслеты И настырной цыганкой пророчит дорогу в судьбе? Я бегу и кричу: «Не умри, человек, до рассвета!» Ведь когда доживешь, там и смерть проиграет тебе.

В этот день, 36 лет назад, ехали мы посреди скошенного поля на армейском автобусе под Ковровым между Владимирской и Ивановской областями. Прослужил я уже целый год и, значит, ещё год армии был впереди. У сержанта-водителя Вити в динамике булькал медленный джаз. Вдруг по радио сообщили про Цоя. Фигурировала Советская Прибалтика и почему-то мотоцикл... Мы остановили автобус в поле, я вытащил гитару и спел ребятам «Восьмиклассницу». «Пустынной улицей вдвоём, с тобой куда-то мы идём, я курю, а ты конфеты ешь…» Было грустно, жарко и голодно. Никто ничего не знал про будущее страны и личной судьбы.

Голубь мира в меню На шестой авеню Все суда приближаются к судному дню. Мы летим сквозь болотистый гной В белой лодке Москвы надувной. Нас её красота понарошку спасёт. Крылья голубя в пицце Доставщик несет, Умываясь взрывною волной. В голубятне поставили майнер. Крипту превращают в алмазные зубы во рту, И о мире слова говорят, На поминки зовя поварят. Если трое собрались во имя Его, Там уже проведут фестиваль ПВО, Обязательный свой маскарад. А в Сибири остался последний птенец, Он в ладонях лесных отдаляет конец, Он схватился за ветвь ПикассО, Чтобы мир изобрел колесо. 13.8.26

Достоевскому не до птиц, Только женщины и долги. И звезда висит без ресниц, И стоят на ветру полки. И церквушка с открытым ртом Проплывает кусочком льда. Не читай его, а не то Мы не женимся никогда. Нет, я буду читать назло И с надрывом любить слова. Нас завяжут морским узлом В Петербурге под лапой льва. Буду плакать и падать ниц, И царя целовать портрет. В книге спрятан среди страниц Свидригайловский пистолет. Иллюстрация: Шемякин

Сентиментальный волк Такой сюжет не высосешь из пальца Он душу бередит как старый долг: Над фотоснимком съеденного зайца По-детски зарыдал бродяга-волк. В глазах у волка таял мир как в дымке От слез создавших лужу на столе. «Во взгляде у косого здесь на снимке Немой укор всех зайцев на земле! - Воскликнул волк, - я с аппетитом львиным Глодал их кости будто бы маньяк… Мы иногда с лисой за магазином Закусывали зайцами коньяк. Не о десятках речь идет, о сотнях, Не убежавших во время в кусты! Мы с них снимали шубки в подворотнях Им уши обрывали, как цветы… Глаза какие! Уши, лапки, шкура! Ты прыгал, ты любить хотел весной! Ах, заяц, заяц! Нежная натура! Прости меня, мой бедный брат лесной!» Волк голову закутал в одеяло, Продолжив сокрушаться и рыдать. Что, кстати, ему вовсе не мешало Очередного зайца доедать.

Существуют два живых кита, вернее два китенка, на которых держится художественное свершение. Зовутся эти киты — заговор и уют. Чем жестче рамки, в которые ты заведен обстоятельствами, тем ты будешь свободнее, тем реактивнее будет полет твоей фантазии. Уют не означает комфорт. Заговор не означает преступления. Свобода не означает бесконтрольной вседозволенности. Свою самую смешную басню я написал на пике отчаяния. Самое грустное стихотворение по-пушкински залил слезами вымысла. Когда есть заговор и уют, есть маленький шанс на рождение мокрого младенца любви. А уж любовь сама разберется в стилях и форматах. Каждое утро я обнуляю вчерашние заслуги и обязан заработать новые монеты на вечерний морской бульон. Эту книгу я посвящаю тебе, решившему(-шей) прочитать ее от корки до корки. 🚩Влад Маленко Из книги «Проза в царапинах»

Человека отдали в починку. Разобрал на столе его Бог И сказал, что сломалась начинка, А в душе появился грибок. Утончился и спекся мужчина, Не поможет машинная мазь. Вместо совести просто пружина, И мембрана добра порвалась.! В мастерской пахло фруктами рая. Бог черкнул что-то быстро в тетрадь. И добавил, очки протирая: «Эту лавку пора закрывать». Сверху ангелы спали, как дети. Снизу бесы храпели назло. С той поры уже много столетий  Пролетело, проплыло, прошло. Если вам вдруг икается сыто, И гордыня за жабры берет,  Вспоминайте, что лавка закрыта,  И мы все лишь проходим учёт.

В коробочке из-под стихов Хранятся гвозди. Идут двенадцать пастухов По небу в гости. Восьмиконечный спит вокзал Над руслом Леты. Ещё любовью не назвал Никто все это. Ещё стесняются слоны Красивых бивней. Ещё ни правды, ни войны, Ни первых ливней. По раю катится грейпфрут, Перед уборкой. В копирке деньги создают За синей шторкой. И там, где вечный ветродуй Поет, как скрипка, Случится первый поцелуй - Твоя ошибка. Но как прекрасен этот след, Как чист и тонок… Любовь - беспечный осоед, А ты -цыплёнок. 8.8.25-8.8.26