Опусы шальной разведенки

К дискуссии про пиво в комментах. Спасибо, что напомнили. Я из тех замшелых динозавров, которые по привычке считают пиво быдлянским напитком. И пока космические пивные кеги бороздят просторы мирового океана, изрыгаясь то авторским, то крафтовым, то экспериментальным пивом для посетителей барбершопов, я вспоминаю своего папашу в растянутых трениках, который впервые нацедил мне “Жигулей” из трехлитровой банки. Я понюхала. – Фу. Мочой отдает. И прокисшим чем-то. – Пей, сказал. Лучше ты со мной тут попробуешь, чем с Волковым за гаражами. Волков был, кажется, блондином. Старше меня лет на 10. И попробовали мы с ним за гаражами почти всё, кроме пива. Какое еще пиво в 14 лет, когда такие интересные занятия наметились? Но папаша сказал пить – и я выпила. Залпом, как микстуру. По телу разлилась отупляющая тяжесть, изо рта завоняло сантехникой. Батя достал из пакета сушеную воблу – и по кухне разлился смрад преисподней. – Пей еще. Он вмазал в кусок черной горбушки стратегический запас сливочного масла, которого бы хватило на обжарку сезонного урожая картошки – и вдавил в него ошметки рыбьей икры. – Жри. Первое дело, когда с мужиками пьешь – масло. Без масла тебя саму размажет. А так – хотя бы башкой думать будешь. И в подоле не принесешь. Я откусила кусок масла с икрой и чуть не исполнила “водолаза”. Пиво после икры показалось мне даже спасением. Батя смачно выдернул рыбий пузырь, поджег его зажигалкой и с нескрываемым удовольствием засунул в рот. В свой, слава богу. – Копчёный. Ммм. – Меня ждут там. На улице. Пойду, можно? – Смотри у меня – блаженно сощурился батя. Поднакидавшись, он добрел и терял весь свой педагогический запал. Я вышла из подъезда. У гаражей ждал Волков. В этот день мы дважды попробовали что-то вложить в мой подол – но в самый ответственный момент меня, все-таки, стошнило. Сработало, стало быть, батино учение. Предотвратило.

Ох, каким же прекрасным бумерангом прилетает иногда цифровой детокс. Отчалишь из сети на пару дней - с друзьями встретиться, вина попить, а деревню выехать под Финляндию. И приплыли. Полная личка альтернативных "папищеков", которым я, оказывается, чего-то должна, они ж читают тут и поддерживают. Что-то у тебя редко и несмешно в последнее время. Что-то питерские тексты-то лажа, дуй снова в Таиланд, там смешнее было. Что-то хтонь какая-то поперла, ты там бухаешь? Блиииин, снова стихи грустной питерской шлюхи – завязывай ныть уже, а то отпишусь. Это цитаты, если вдруг вы не поняли. Повторяю для группы товарищей. Один раз повторяю, последний. Нет, я, конечно, сама себе развлечение выбрала. Когда несколько лет назад почувствовала, что не вывожу свою новую жизнь - и поняла, что должна писать. Всю эту хтонь из себя выписывать. И первые тексты были смешные. Я еще не могла, не умела, не хотела писать что-то личное. Но весь мой блог заведен для этого. Чтоб иногда прорывалось такое, что не каждому психологу скажешь. И вы очень меня поддерживали. Я поименно знаю всех адекватных людей, кто с уважением и тактичностью писал мне что-то и комментировал. Но как же, сука, демотивирует вот это вечное амикошонство невесть откуда упавших дурней. Которые сразу тебя на "ты", как будто ты с ним вчера бухала. За гаражами. В дырявых трусах. Которые ладно бы просто путали твои шутеечки с твоей жизнью - они ж еще прямо сверху заходят. - Кончай бухать! - Прекращай курить! - Чего, опять не ебут, наверно? - Алёнчик, мать! Ты чего, на хмуром? - Да, тяжело вам, блядям, стареть! - Ты чо, старушка? А ну, взбодрись! Твою же мать. Ну, во-первых - "Вы". Поуважительнее к возрастным шалавам. А, во-вторых, каждый, сука, раз, когда вы пишете под непонятным вам тестом про то, что автор что-то курил, бухал или проставился в десна - вы же расписываетесь в том, что вы быдло. Я вам не мать. Не старушка. Не "ты". И вы со мною не пересечетесь. Вы не бываете там, где я. И я не сру на одном с вами поле. Чего вы делаете-то здесь? Ну, ладно, тупость, но тупосердие? Когда в посте, где про смерть отца, мне пишут - эх, тебя растащило. Кончай курить! Прекращай бухать! И мужика бы тебе хорошего, а то тоску нагнала на нас и развыебывалась словами... Вот это что? Это, сука, кто? Зайдешь, посмотришь, приличный дядя. На аватарке он с карасём. Или с ружьем и башкою лося. Ну, внуки там. Фотка холодца. И лет ему шестьдесят, пожалуй. Серьезно, мать? Ну, серьезно, блядь? Да и стареющая, к тому же? Я раньше добренькая была. Писала всем, оставляла шанс прокомментировать свои тексты. А тут - ну блин, расширяю бан. Мне здесь не надо альтернативных. Для этих дел есть большой вконтач - там много тыщ и такие охваты, что я привыкла уже ко всему. И комментариев не читаю, и захожу только в сапогах. Чтобы к ступням чего не налипло.

Граница на замке, это ясно. Но в приграничной зоне поют соловьи, ходят лоси, растет морошка, а туристы жуют «калитки», запивая их вином или пивом. Только руку протяни - и Финляндия, где были классные фестивали, простор и пьяненький Оззи Озборн, жующий финскую «кровянку» под сценой. Как не со мной было. В прошлой жизни. И ничерта уже не вернется. А потому - грустно едем в Питер, чтоб разбирать новогоднюю ёлку и выносить десяток бутылок, что помогли пережить возвращение.

Итого, три собаки. Опять. Ура, я сплю не одна.

А это Тапочек, он считает себя финским богом. И на этом основании смотрит на всех как на говно.

Это Тимон. Он декоративный, его морда помещается мне в ладошку.

Это Глафира. Она изрядно хитрожопа, потому что вместо жопы у нее - сердечко ♥️

Нужно было прожить сорок лет, чтобы наконец-таки всё совпало: и невыносимо мучительное похмелье, бесконечно расширяющее сферу интимного, и электричка, набитая ангелами, и «Москва-Петушки» на коленях. Ох, как же я не понимала тебя, милый Веничка. Соприкасалась с тобой лингвистикой, но не понимала душой, не вмещала. И ангелы твои не говорили со мною о пустопорожности бытия, и тихая растерянность не входила шилом мне в горло. До печального опыта возвышения было еще далеко, а стоглазая, вездесущая родина еще не вглядывалась в меня своими страшными и выпуклыми глазами. Человек с похмелья тих, растерян и кругом виноват. Но это же не наш случай, Веничка? Человек с похмелья богооставлен - вот это, пожалуй ближе. И нету ангелов в электричке, а на твоих - ментовская форма.

Вот зайдешь раз в пятилетку в папку "спам" в своем мессенджере – и прямо диву даешься, отшатываешься. До какой степени трагикомизма довел нашу страну этот фигляр ПэЖэ, или что там с нами со всеми случилось-то. Одна девочка просит бесплатно прорекламировать ее поделки. Товар у нее один, а называется "брелок-писюнок". "Я долго думала, какой блогер вообще-то сможет потянуть такую задачу – и, наконец-то, выбрала вас, Аленушка. Вы в неком смысле – олицетворение брелков в виде хуя, мы с вами тут совсем душа-в-душу и олицетворяем фаллоцентричность материи". Вторая женщина зачем-то шлет град, который выпал на севере Питера – и сообщает совершенно некстати, что у ее мужа такие же яйца. Не знаю, женщина ли, но человек - буквально в следующем сообщении шлет двадцать две фотографии членов, перемежающиеся скромными смайликами. Одна рассказывает: Алена, я шла однажды по городу Фуггинг – и там увидела странную тетку, весьма похожую на вас чисто внешне. Вы не бывали в городе Фуггинг? И фотография дальше той тетки, какая старше меня в два раза – и, блядь, страшна как карикатура. И это - только пять подряд сообщений. И если я прямо щас пойму, как снять защитное шифрование, мешающее мне смотреть эти папки – то на меня еще глянет бездна. Пятьсот качков, каких я оскорбила. Пятьсот рассказов, "меня достойных", стихи, проклятья и картинки с хуями.

Что я думаю по поводу Олимпиады и прочих соревновательных видов спорта. Мы, то есть, наше неспортивное общество, погрязшее в блуде и чревоугодии, отрастившее пузико и подагру, небольшой там цирроз и панкреатит, давно должны разрешить людям допинг. Совершенно любой в адских дозах. И любые вообще операции по модифицированию разных там туловищ. Я устала смотреть и стесняться: вот, мол, девочка, сорок кг. А как скачет–то, вы посмотрите! Не иначе, она на галерах свое тело это выдрючивала, пока я тут своим майонезиком покрывала сгущенку и сало. Не хочу. Задолбали люди, которые, в целом, того же вида: гомо–сапиенс, просто подвижный. Гомо прыгиус, гомо бегиус. Гомо гнущийся во все стороны. Калиюга же на носу! И все те, кто вот так вот гнется, оскорбляют мое это бренное, бревноподобное жирное тулово. Пусть любая Олимпиада будет чисто сражением допингов. И посмотрим, куда там нас выведет эта наша фармакология. Пусть гимнасткам вживляют крылья — бионические, во всю спину. Пусть атлетам качают бицуху прям из шланга, специальным составом. Автогонщики - пусть трансформеры, сразу руки у них там в колеса. Фигуристкам – конёк аки гребень, как плавник плавниковой акулы. Я не знаю. Давайте допустим, что человеческое нам чуждо. И уже перейдем как-то в дивное, ну вот это вот сладкое будущее, где из глаз кто–то лупит стрелы, а из ног выбивает звезды. Пусть допрыгивают до Марса, его впору колонизировать. И упарываются для этого чем попало, хоть спайсом из Дюны.

Погружение человека в другую культуру в первую очередь рикошетит в его пищевые привычки. Я уже писала про чили с чили, незрелые фрукты с солью и перцем и необходимость буквально во всю еду выжать пару лаймов – мне так вкуснее. Про пиво с лаймами я тоже писала - и вы поддерживали меня, как умели, и даже не спешили назвать извращенкой. Но сегодня - реально про извращения. Я надеялась этого избежать и потому даже Южную Корею объезжала по кругу, стараясь долго в ней не засиживаться. Но сегодня Корея вошла в мой дом – и поселилась с нем, похоже, навечно. Короче, без долгих прелюдий. Помидоры теперь десерт. В каком-то забытьи я посыпала их блядским сахаром – и теперь понимаю, что все, рубикон. Вызов брошен, черта тоже пройдена, прощай, салатики с солью и хлебушком. Помидоры - это десерт. Только с сахаром, понимаете? Помидорное мороженое - это вкусно. Сладкий помидорный сок - это правильно. А пирожные с помидорами, которые мне, я помню, корейцы совали в пакетики – вероятно, шедевр гастрономии. Зря я тогда их в урну-то выбросила. Сейчас бы уже с урчанием трескала – и удивлялась, что до этого не. Дальше что? Огурцы вареные в супе? Зря плевалась в китайцев с их этой дивной традицией? Пирожки из макдональдса со сладким тунцом? Кукурузные конфеты, виноград со свининой? Вот бы это еще с мужиками работало. Типа да, я всю жизнь жрала тупо борщ, а теперь мне нравятся куриные лапы. А следом такой же фокус с импринтингом: мне всю жизнь очень нравились высокие европейцы, а теперь я люблю азиатов толстеньких. Чтобы маечка у них была к сиськам задрана, а жопа начиналась там, где у других еще fossa poplitea. Это колени с изнанки, я ж латынь еще знаю. Хоть где-то это говно должно было мне пригодиться?

Или вот курсы. Существуют же всякие: курсы речи, актерского мастерства, курсы дыхания маточкой, курсы писателей и даже курсы по превращению в настоящую женщину – чего бы это ни значило. Мне нужны курсы по превращению ебала в кирпич, понимаете? Я сбила ноги в бесплодных поисках, перерыла все тиктоки с ютубами. Занимаются там какой-то фигней. Упражнения на гибкость, на силу, на превращение из коровищи в лебедя. А где же комплекс по модификации добрых ебальников? Где советики, что сделать с лицом, чтобы к тебе перестали уже лезть с откровениями, соплями по любови утраченной и невозможными признаньями душными, что всё вокруг совершенно не то, чем кажется? Каждый раз – прям в любой компании – непременно находится женщина, которая влюблена в твоего друга заклятого, с которым ты - нет-нет, да и да, понимаете? И вот тебя-то она вдруг и сочтет подружкою, и вот тебе-то она и доверит свои секреты интимные, а еще советов попросит по соблазнению. Прям на чистом глазу - потому что... ну, я же добрая. Что-то есть же в моем вот этом ебальнике, что располгает и на нужную ноту настраивает. Я вообще не опасная, понимаете? Для мужиков – видно, да, потому что дружить со мной – это все время ощупывать какие-то грани, а вот для женщин – какое уж. Я для них – как одноногий карлик какой-то веселенький, который лишь в один сюжетец монтируется. Сваха, ну? Понимаете? Щас каааак напьюсь – и как научу, как понравиться Сашеньке. Каков он в сексе, чего сильно любит. И почему ненавидит белье вот это кипельно-белое с рюшами. Какие травмы там у него, ну, словом, как залезть к нему в джинсы? А почему я про это знаю – тут, видно, ум мой своё играет. Ну совершенно ж нельзя допустить, что вы, Наташа, не ту щас спрашиваете. Не то чтоб я сама посягаю, но блядь, я тварь - как другие женщины. Совсем недобрая. Гадина, собственница. И не готова давать советики. И не готова выслушивать сопли, нытье и тезисы из вконтактика. Я же циничная, грубая, жесткая. А эта рожа – она обманная. Там вся эмпатия – как к таракану, случайно тапочком вдруг раздавленному. Нет, точно курсы нужны, понимаете? А то приходишь поржать с друзьями-то в минувший вторник, в кабак излюбленный, где мужики по тебе соскучились. А там - Наташа. Уже чуть пьяная, но запланировавшая в тебя сейчас же вывалить все подряд, за что обычно платят психологам. И бедный Саша сидит весь в ахуе – и ждет, что я, ну – по старой памяти – начну макать ее в стол за волосы. Чтоб не повадно было выкручивать мне руки там, где я все попробовала: и в белом с рюшами - и без белого. Я ощущаю свое лицо каким-то, знаете, благотворительным. А надо, чтоб от него всегда чуть било током и жгло напалмищем. Ну, или денег пора бы брать за эти сраные откровения.

— Я тебя за другую принял. Твое платье меня смутило. Там махали, я не увидел. А не то отшвырнул бы нахуй. — Почему — говорю — отшвырнул–то? Что не так с моим платьем, ну, грязное. — Это Лелино платье. Такое же. А мы с Лелей вообще–то пара. Тут я мощно на жопу присела. Леля — это же дочь ДядьСашина. Дылда, сиськи, педагогический! Старше этого на три года. Собирала на танцы, красила! Платье мне отдала козырное. В смысле — пара? Чего вы делаете? Даже Ляхов мой ходит в девственниках! Чото там и мычит, и телится. И краснеет, и сумку стесняется. — Сексом с нею мы занимаемся. Ты еще малолетка, куда тебе. И никто меня нахуй не выследит. Завтра с ней в универ уезжаю. Школу бросил, живем с общаге. ПТУ там нашел нормальное. И чего ты вообще ввязалась? Платье вон порвала Лелюшкино. Я чего–то тогда заплакала. Стало жалко и Лелю, и Леху. А себя прям вообще наотмашь. Завтра будет суровый день. Драки, платья, разборки какие–то. Надо съебывать в педагогический. У меня же вся школа экстерном и два гранта литературных. Да меня оторвут с кишками. Если эти кишки бедовые мне не вытащат завтра утром.

Был тогда то ли день строителя, то ли даже какой–то день города. И приехала по соседству институтская дочка ДядьСаши. Это кореш отца по рыбалке. Уважаемый человек. Мне тогда за столом налили. Амаретто какое–то сладкое. И потом эта всратая дочка возжелала меня накрасить. И отдать мне какое–то платье — в жутких розочках с белым подолом. Очень стремно в таком ходить, но я, кажется, захмелела. И пиджак лехин радостно скинула. И надела говно девчачье. Белый белый подол у платья. И цветы эти крупные, красные. Тени синие. Губы алые. А еще мне кудрей навили. И впервые с момента рождения распустили дурацкие волосы. Там по жопу. Реально "андрюха". Так у нас стыдных баб называли. В которых надо хуйнуть каменюку — и побольше чтоб, пообидней. Выхожу на дискач. Хули делать. Это топать через мичурино. Лехе чо–то не позвонила. Тоже камнем с испугу залепит. И иду. На пути — турники. Ну, и время еще такое, что спортсменов уже смело, а пролетариев еще не вымело. То есть, как бы уже не качаются, но еще и не пьют. И не варят ханку. Время стоп, безопасное время. Можно смело чесать напрямки. Я чешу — и глазам не верю. Там какая–то заваруха. Тимирязевские наши заехали и метелят троих мичуринских. И всерьез так метелят–то, не по правилам. Я смотрю – а там Сашенька этот. Прям в замесе, прям в зубы огрёб. Вот каким он тут, интересно, макаром? Пирожки, что ли, жрал на площадке? У него же семья хорошая, он уж дрыхнуть, наверное, должен. — Щас убьют – по–кликушески думаю. Прям внутри всё запричитало. Или зубы красивые выставят. Или глаз подобьют голубенький. И тут, надо б, конечно, одуматься. Леха — это реально гарантия. Леха ходит, мычит, жрать не просит. Пиджачок у него охуительный. А с этим Сашей я не знакома же. И чего мне в него впрягаться? Объясню для любителей смузи. И рожденных после двухтысячных. Никакая пацанская бойня не предполагала наличие бабы. Пацана, пусть с чужого района, с бабой если — всегда пропустят. После выследят. После навешают. Но при бабе — реально нельзя. Если баба внезапно впрягается, драку тоже всегда прекращали. Даже конченые долбоёбы. Но вот только нюанс есть тонкий. Баба эта должна быть чья–то. Ну, из тех, кого щас метелят. А иначе оно нещитово. Понимаете смысл драмы? Я впряглась в незнакомого Сашу. Потому что он ходит в чистом и улыбка у него как у женщины. Потому что больной желудок. Потому что значок козырный. Потому что сама я дура и конец всей моей малине. Кто–то крикнул, узнал, нахмурился. Вытер сопли с кровищей, уставился. = Ты же ляховская, чего тебе? — Этот мой, говорю, валите. Ляхов всё, пиджачок вот забрал у меня. Я теперь с этим в платье гуляю. Ну, потёрли они. Осклабились. Чем–то кинули на прощание. Я веду своего красивого в пруд смывать его красные сопли. Платье это в говне, разумеется. Здесь вот в пырьях, грязище и крови. Здесь вообще пополам порвалось. Я уже на себя похожа. Косы в жгутья смотала, выжала. Мы там миленько поскользнулись прямо в озеро это ебучее. Ну, красивый меня поддержал. Только хиленько, на полшишечки. Леха как–то иначе поддерживал. И сидим. Дискотека проёбана. Этот молча в луну уставился. Вроде кисленькая романтика, но тогда это секс и был у нас. Чтоб смотреть на луну, держась за руки. И лизаться еще в обнимочку. Только этот вообще не лижется, а сидит как тупой болванчик. Я к нему — а он улыбается этим ртом своим окровавленным. Пирожок, может, хочет — думаю? Может, эти ему сильно врезали? Посидели. Пошли тихонечко. Говорю ему: завтра выследят. Ну и Леха еще отмороженный. В двух районах теперь отметились. А он смотрит на на меня внимательно и говорит своим этим голосом, которым, как мне казалось издали, забивал медяки в противников.

- В моё время от мужчины требовались умения совершенно по нашим временам фантастические. Например, было важно, чтобы была у него гитарка запселая с наклеечками ГДРовских женщин и какое–никакое умение вдарить аккорд. Слава богу, аккордов в советские времена было меньше, чем нынче. Может, три. Ну, четыре, максимум. И барэ – для совсем альфачей. Таких тоже было три–четыре на весь чёртов город – по одному на каждом районе. Еще ценилось умение зажечь спичку о подошву ботинка, прикурить папиросу от электрической лампочки, произвести из одеколона "Консул" пристойного вида напиток и сварить из джинсов и хлорки внушительный рябой камуфляж. Это сейчас про мужика говорят – мол, хороший, психотерапевта посещает и кодит на Джаве. А тогда говорили — плохой. И загадочно улыбались. Мол, слыхала про битву с мичуринскими? Это он там отпиздил троих быканов. Но потом получил монтировкой по репе и теперь у него один глаз как бы вытек. Но ему даже очень идёт. В моё время от мужика требовалось хмуро идти позади по опасным районам, пока ты идёшь как бы весело. Было даже хорошо, если он у тебя страшный в прямом смысле слова: бритоголовый там, с одним глазом, огромный. Шрамы – те вообще повсеместно котировались, потому что если мужик у тебя без шрамов — то ты лижешься со ссыкотой. И мичуринские тебя назовут не шалавой, а каким–нибудь словом обидным. Может, чиболом. Может, андрюхой. На дискотеке твою сумку затопчут. И нельзя сказать, чтобы я не врубалась в эти правила наших районов. Я врубалась. Но мне очень нравились голубоглазые чистые мальчики из семей каких–нибудь инженеров. Разумеется, главных. С библиотеками. У которых к обеду салфеточки. И хоть дружила я с отморозками, но влюблялась исключительно в чмошников. За что, конечно же, и поплатилась. Его звали, конечно, Сашенька. И, конечно, с чужого района. И среди чмошников он был расстригой. Только опытный женский взгляд различал в нём его принадлежность. Вроде четкий пацан: брюк со стрелкой не носит. Не стрижется как этот. Не тощий, не жирный. Брата тоже имеет, армейца. Это, знаете ли, показатель. На груди у него — значок "Алиса", честно спизженный на "Горбушке". Только вот на турник он идет с пакетом. А в пакете лежат они. Пирожки от родимой бабушки. Ведь у Сашеньки есть желудочек. В нём бобошка, ребенок страдает. Надо дать с собой пирожочков. Гречку с сахаром в банке стеклянной. Под тугой поролоновой крышкой. Масло с хлебом, газеткой обернутое. И кефира огромный кулёк. Батя Сашин — начальник карьера. Мать — учительница и завуч. То есть, сразу говно, а не парень. Не из наших, из пролетарских. В рекреации все шептались: этот, видимо, стукачок. Ну, а я, конечно, не слушала. Я смотрела, как он этим ртом своим, полным белых зубов начищенных, что в районе у нас как бы редкость, жадно впиливается в пирожок. И своё там мечтала всякое. А еще он умел сказать очень тихо и очень злобно. И, по–моему, все затыкались. Или мне это сдуру казалось. Но районам я шастала с Лехой. И слыла его этой, подстилкой. Потому что носила с плеча его очень модный пиджак с заклепками. Весь в булавках, джинса заграничная. И размер — ну, пятидесятый. Он был бритый, тупой и конченый. Уголовник буквально с детства. Как–то спиздил пять кур в совхозе и присел за них на три года. Может, сторожа где–то пырнул. Может, что–то сломал государственное. Там тогда особо не парились – ни со взрослыми, ни с малолетками. С Лехой Конченым мы дружили. Он краснел там чего–то, мычал. Говорил, что порвёт любого. Только сумку мою не носил. То ли это считалось позором, то ли просто забрать стеснялся. Эти бритые уголовники – романтичные очень парни. Но ходила как королева. Чтоб меня там плечом задеть, или просто чего–то гаркнуть — это требовалось согласовывать. И потом у меня батяня — как бы прапор, вы извините. Тоже, в общем–то, не подарок. Два на два, поперек себя шире. Может, в целом, шмальнуть из мортиры или дать кулаком по роже. Среди пролетариев я была королева. Вот вам крест, вот трусы — отвечаю. До одного позорного случая.

Надо, что ли, писать сценарий к второй части "слова пацана". Потому что вот этот текстик, написанный мною от нехуй делать задолго до очередного взрыва ностальгии нашего народа по восьмидесятым и девяностым, кто-то спиздил когда-то на "одноклассники" – и он там набрал почти миллион сраных "классов". Миллион, понимаете? Вот где моя аудитория-то. Вот где меня по достоинству все оценивают. Грехи мои тяжкие, да отчего же меня еще консультантом-то не зовут в постсоветские мелодрамы? Мне ж и придумывать нихрена б не пришлось. Пей вино, вспоминай свое детство. И глазёнки его сильно синие.

Не понимаю, почему в приёмной у стоматолога нервным женщинам не выдают коньяк. Ну, есть же стандарты какие-то. Медицинские правила, я не знаю. Премедикация, слышали о таком? Ну, вы же клятву Гиппократа давали, бляди. А стало быть, отдуплять должны, а не прятать глаза и увиливать, типа нет коньяка, отстаньте.

Вышла покурить из ресторана медленного питания "Франк", где только что умяла сырой говядины во имя господа нашего Диониса. По Рубинштейна бабушка семенит: вдвое сгобленная, тщедушная, нормальная петербуржская бабушка, способная переебать злодея тележкой и сверху попрыгать на нем для отстрастки. Я стою и курю – пропускаю бабушку, потому что проход-то узенький – угол, урна и я расхристалась. Бабушка голову задирает - ну, как может, не сильно ввысь-то - и скрипучим голосом меня спрашивает: - Доченька, а курево-то есть у тебя для бабушки? Достаю, ничего особенного. Протягиваю бабушке "Сигароне черный" - с серебряным фильтром запатентованным, это не реклама, но табак там отличнейший. Бабушка с кайфом затягивается. "Табачок-то у тебя, дочка, импортный, вот спасибо. уважила бабушку. На тебе от меня гостинчик". И протягивает, блядь, яйцо. Не простое яйцо, а крашеное. Понимаете, нет? Пасхальное! Пасха-то будто не вчера ж была, жрать такое совершенно немыслимо. Но и выбросить это как? Кровь христова, или чего там. И сижу теперь, как дура, в кафе. Осененная символом воскрешения позднего.

Совсем забыла сообщить. Влюбиться хочу. А то скучно. Посоветуйте, в кого. Кастинг.