Химера жужжащая

У вопросу о явлении Призрака в покоях Гертруды. Это точно "Гамлет". Иоганн Генрих Рамберг, 1829.

Между тем, тихая моя тележка подкатилась незаметно к трём тысячам пассажиров. "Микроскопический канальчик", скажут большие пацаны с того двора, но для не-форматной — буковки да картинки — и не-медийной меня о-го-го. Спасибо вам, спасибо всем, кому этот бубнёж про всяких гамлетов оказался нужен посреди апокалипсиса. Бубнить я, если живы будем, буду и дальше, я так устроена, что мне надо рассказывать. Кончились студенты, так хоть с овощного ящика на углу почтеннейшей публике. Stay кагрицца tuned.

О том, как устроено наше восприятие. Эту сомнительных художественных достоинств картину из собрания, как ни странно, Центра истории рыболовства в Гримсби, обсуждают в блоге об искусстве британцы. В каталоге она называется просто "Театральная сцена", но все сходятся в том, что это, скорее всего, четвёртая сцена третьего акта "Гамлета", когда Гамлету во время разговора с Гертрудой опять является призрак отца. А потом приходит человек и пишет: "Странно, мне кажется, это сцена из "Дон-Жуана", когда статуя Командора приходит на ужин". И хоть ты тресни: мужчина в ужасе, испуганная женщина, костюмы условно-исторические, странная призрачная фигура в латах. Гамлет, Гертруда, Призрак? — Дон, Эльвира, Командор? As you like it, or What you will.

Тоже Гамлет. А вот теперь Обри Бёрдсли, 1892-93. Собрание Британского музея.

"Челюсти" я досмотрела в ночи до конца. Да, в который раз, да, с игрушечной акулой, да, фильму скоро пятьдесят, триллеры должны бы быстро устаревать — а поди ж ты. Спилберг умел. И подумала опять, как же мы, человечество, рассказываем сами себе одни и те же истории, только каждый раз про себя нынешних. "Челюсти" — это же "Моби Дик", даже акула белая (я в курсе, что она не альбинос, что это вид такой, но слово "белая" самодостаточно). Один из главных американских текстов, от него никуда. Квинт — Ахав, как есть, только ему акула не ногу откусила, а товарищей сожрала. Товарищи эти, напомню, были моряками "Индианаполиса", это тоже не просто так, рассуждения о том, что кит у Мелвилла может быть эмблемой бомбы, довольно часты; кем только этот злобный кашалот не был: и тебе экологическая катастрофа, и смерть, и бог, и экзистенциалистское ничто... он, как всегда, рвёт трос и уходит на глубину. Но у Бенчли и Спилберга Измаил сумел попасть из винтовки в баллон для акваланга, массовый жанр традиционно излечивает культурные травмы. Продолжения, будем честны, в подмётки оригиналу не годятся. Историй, может, и не четыре, как у Борхеса, но не намного больше.

Воткнулась в первые "Челюсти" по телевизору — надо же под что-то мыть посуду — и зависла. Нет, дело не в том, что Рой Шайдер, который просто АААААААААААА!.. и даже не в том, что кино великолепно именно как кино: выстроено, придумано, снято, музыка; нет, не в этом. Первый изуродованный труп — "ну, нельзя же закрывать пляжи, тут сезон, четвёртое июля, акулы сюда не заплывают, это был катер, девочка выпила, заплыла далеко и попала под винт". Второй изуродованный труп, явная акула — "все вон из воды!" и все лезут в воду, и опять "вы что, хотите закрыть пляжи?". Брось, шериф живёт на другой стороне острова. 75-ый год, мы с фильмом почти ровесники. Да ёлки. А также — где шериф Броуди, когда он так нужен?

Довольно много уже лет назад друзья из фольклорного ансамбля попросили поснимать их действо на Троицу: выехали на турбазу, к Волге, в свежий лесок, чтобы настоящее всё. Было жарко, — в Саратове обычно уже к маю под тридцать, а в июне за, нынешний год редкий — и одна из девочек спряталась в столовой турбазы, в прохладный полумрак, венки зашить, чтобы в танце не развалились. Я увидела её в приоткрытую дверь и не могла не сфотографировать.

Не всё же Гамлет (хотя про Офелию хочется отдельно и подробно). Вот, иллюстрации к "Макбету" 2015 года испанца Рауля Ариаса. По-моему, великолепные.

Ничего удивительно в том, что к концу позапрошлого столетия "Гамлет" стал внезапно так интересен людям пишущим, — и пером, и кистью — нет. Он и появился на стыке веков, в нём есть это ощущение слома, перехода, движения к финалу известного и, возможно, началу чего-то нового, вовсе не обязательно хорошего; человечество преодолевает психологические рубежи с одним и тем же настроением, даже осознавая, что рубеж условен. Собственно, в 90-е годы века прошлого "Гамлета" тоже начали вдруг массово ставить и экранизировать, это устойчивый признак конца века. Врубель к "Гамлету", к Гамлету и Офелии, подходил трижды: в 1883, 1884 и 1888-89. Эскиз, незаконченная работа, ещё одна. Первые две в Русском музее, последняя в Третьяковке.

Когда тебе просто нравится красиво писать красивых женщин с распущенными волосами и приятным беспорядком в одежде. Альфред Эмиль-Леопольд Стевенс, "Офелия" (1887) и "Любовь и Гименей". Найдите, кагрицца, десять отличий.

Осенью 82-го года моя мама поехала переводчиком от "Спутника" в круиз по Скандинавии на теплоходе "Балтика", в девичестве ВТ-509. И в Стокгольме группу повели в кино, на "Борьбу за огонь", как ни странно. Язык первобытных людей там был собран с бору по сосенке, с миру по нитке — и надо ж было такому случиться, что именно в тот момент, когда один из племени добывает огонь, собрат хлопает его по плечу со словами: "Молодец, мужик! Техник". Советские туристы рухнули в истерике, история многажды рассказывалась с большим успехом. Годы, кагрицца, прошли. И я вычитала в интернетах, что язык для этого фильма конструировал Бёрджесс; chasso, zoobies, pony и viddy надсата, молодец, мужик, техник. Лингвист Бёрджесс, военный переводчик Фрейн — каждый выученный язык даёт немножко власти над миром, добавляет скиллов и создаёт нейронные связи. Впрочем, это всё одно, если подумать.

Офелию писали не только прерафаэлиты, хотя Милле и Уотерхауса знают лучше всего. На прошлой неделе уже показывала французскую Офелию, нынче ещё одна. Паскаль Даньян-Бувре, 1900 год.

Орели Салавер. Победа или что-то вроде того.

Про одержимость Оруэлла крысами и боязнь их пуще пуль в испанских окопах пишет Джонатан Бёрт в своей "Крысе" 2006 года, говорит и про Босха. Про крыс как пытку и пациента Фрейда, австрийского офицера, "человека с крысами", упоминает Роберт Планк в "George Orwell's Guide Through Hell. A Psychological study of 1984", там же ссылаясь на "Сад пыток" Октава Мирбо и рассуждая о том, что Оруэлл мог эту вещь знать, поскольку в Париже в 1928-1929 гг. чем только не интересовался. До Мадрида Оруэлл не добрался, но, возможно, видел репродукции этого Босха из Прадо; ни одна же собака не напишет, есть ли свидетельства.

Тоже Гамлет. Вайолет Оукли, "Гамлет и Офелия". Эскиз для витражного окна, 1903. Собрание Художественного музея Вудмера, Филадельфия.

Тоже Гамлет. Вайолет Оукли, "Гамлет и Офелия". Эскиз для витражного окна, 1903. Собрание Художественного музея Вудмера, Филадельфия.

Вечерний Гамлет, текстом. О словах, словах, словах — и о том, как их иногда невозможно перевести, будь ты хоть семи пядей в лбу, в который тебя боженька поцеловал.

Тоже Гамлет. Вернее, Гордон Крейг в его роли — но Гамлет же, безошибочно. Уильям Ротенштейн, 1896. Собрание Мкзея Виктории и Альберта.

Кстати о "Памятнике", который я тут давеча поминала. Гораций в этой тридцатой оде третьей книги од, которую называют то "К Мельпомене" (он обращается к музе в финале), то просто "Памятник", объясняет, за что, собственно, памятник торжественным и непростым слогом, так положено, но при этом совершенно однозначно: за то, что перенёс в римское стихосложение греческие поэтические размеры, прежде всего, алкееву и сапфическую строфу. Рим у Греции учится, переводить и приспосабливать греческие образцы к родной латыни начал ещё Катулл, не просто так его Овидий "учёным" называет, но у Горация это программная и последовательная работа, он и создаёт по сути то, что мы называем классической традицией — которая с осознанной преемственности и начинается. То есть, Гораций, афинским студентом пошедший воевать за дело республики к Бруту и Кассию в армию, бежавший с поля боя после поражения при Филиппах, поживший в изгнании, потерявший всё на родине, вернувшийся по объявлении прощения новой властью... вот этот Гораций считает, что главное в его жизни — работа с греческой поэтической системой, переводы и, скажем так, районирование греческих культур на римской почве; тут есть о чём думать и говорить, — хоть о том, что знаменитое "лови день" у Горация не слоган вида "бери от жизни всё", но понимание, что завтра может и не быть — но сейчас о другом. Подражать Горацию, примерять его тогу, а то и брошенный щит — величайший соблазн, это началось ещё в Риме и потом продолжилось по всей Европе. И у нас, конечно же, наша литература на тех же образцах воспитывается. Смотреть, за что каждый, кто Горация не покорно переводит, но перекраивает под себя, решает воздвигнуть себе памятник, есть занятие увлекательнейшее. Державин, первейший наш горацианец, чеканен: Что первый я дерзнул в забавном русском слоге О добродетелях Фелицы возгласить, В сердечной простоте беседовать о боге И истину царям с улыбкой говорить. Безумный Батюшков переписывает не столько Горация, сколько именно Державина: Так первый я дерзнул в забавном русском слоге О добродетели Елизы говорить, В сердечной простоте беседовать о боге И истину царям громами возгласить. Представляете себе, Шура? "Громáми"! В 1912 году Брюсов, который ходит вокруг "Памятника" кругами уже давно, переводит его неоднократно и постоянно возвращается, ставит памятник себе за то, что — За многих думал я, за всех знал муки страсти. Ну, пусть. А Пушкин выбирает. В первой редакции у него: И долго буду тем любезен я народу, Что звуки новые для песен я обрел, Что вслед Радищеву восславил я Свободу И милосердие воспел. Во второй то, что нам привычно: без Радищева, "чувства добрые я лирой пробуждал" и "милость к падшим". Жуковский, редактируя этот текст по цензурным соображениям заменит пробуждённые лирой добрые чувства на "что прелестью живой стихов я был полезен" — в меру ужасно, но пушкинский смысл Василий Андреевич не теряет. Просветительский пафос исправления нравов посредством искусства у романтиков никуда не делся, способность пробуждать чувства добрые и есть полезность, она стоит памятника. Это едва ли не главный проклятый вопрос нашей литературы. Что важнее: "звуки новые", то бишь, работа с формой, новаторство, поиск своего голоса — или "чувства добрые", социальная, моральная функция художественного текста, в пределе сводящаяся к, прастихоспади, чудовищному "чему нас учит эта книга". Вечное перетягивание каната, взаимные обвинения, танцуют все. Мраморный бюст Горация смотрит на это с библиотечной полки, отечески улыбаясь.

Когда мы привычно произносим, в одно слово, НашеВсё — что мы имеем в виду? Многие и не задумываются, потому что это вроде воздуха и вроде дышать, русскому по воспитанию человеку не нужно думать о Пушкине, он у него прежде всякой мысли, в крови, на подкорке, в речи. Если спросить, замашет руками, замычит: ну как?.. ну Пушкин же! А я как филолог-зарубежник скажу своё. Всё, всё, что бы ни читала студентам я, если оно старше 1837 года, объясняется и усваивается через Пушкина. Вальтерскоттовская модель исторического романа — пожалуйста, Капдочка, как это называлось на факультетском жаргоне. Йенский извод немецкого романтизма, Sehnsucht-Erwartung — и нечто, и туманная даль, на модном слове идеал. Байрон — ха, Виктор Максимыч Жирмунский, основатель моей специальности в Саратовском университете, написал изумительную, смешную до истерики книгу "Байрон и Пушкин", где поэмы восточные "боярина Георгия" и поэмы южные Пушкина выложены рядком, с уморительным сопоставлением; не первый случай, когда подражание на русском греет место переводу оригинала, у нас Байрон говорит отчётливо пушкинским голосом. Что там, дружинный скальдический стих проще всего было материализовать для первокуров не пустым "аллитерации, ассонансы, все слова на одну букву", но великим "барин, беда, буран". Да и античность тоже — долгий путь нагретой ладонями, как колечко в детской игре, традиции и восприятия, на котором каждый, кто читает, накладывает своё понимание, как листочек потали на смоченный молоком грецкий орех. Щит, брошенный в бою Архилохом, поднятый и брошенный Горацием, поднимает у нас прежде академического перевода опять Пушкин: Ты помнишь час ужасный битвы, Когда я, трепетный квирит, Бежал, нечестно брося щит, Творя обеты и молитвы? Как я боялся! как бежал! Я читала это первому курсу, когда мы добирались к декабрю до Горация, до самой мраморной и бронзовой классики, которая вдруг да оказывается хоть и "Памятником", не памятником самой себе, но горячим, с дыханием и бьющимся сердцем про тебя, про твоё, про нас, про сейчас — и про всегда. Как Гораций, как Шекспир, как Пушкин. С ним нас всех, с днём рожденья, Александр Сергеевич. Садись под сень моих пенатов. Давайте чаши. Не жалей Ни вин моих, ни ароматов. Венки готовы. Мальчик! лей.