Драматическая Перипетия

Разбежкина задала за один день найти в фейсбуке историю, которую можно было бы снять — никогда так пристально не всматривалась в свою ленту, никогда еще она не казалась мне такой скучной. Театр, театр, кино, подборка сериалов, театр, театр, Разбежкина, выпускники Разбежкиной — ужас. Сандрик послал на этот раз не на улицу, а в церковь. Я выбрала себе подальше. Кроме того, завтра хочу побыть специалистом по временному регламенту светофоров. Дурненков ответил про на ходу, надо взять билет в Тольятти на начало мая. Потом надо поехать снимать в Русиново. Жестких дисков не хватит, опять надо купить. Кстати, возможно, мне нужен будет кто-то, чтобы кормить кота, об этом надо подумать. Заплатить за учебу. Надеюсь, на следующей неделе подпишем договор на полный метр и появится аванс. Но еще появится работа, которую нужно делать. Еще домашнее задание от Крымова. Ощущение, что моя задача в том, чтобы тупо про него не забыть. Предложили делать какой-то документальный спектакль и исчезли — не знаю, хорошо это или плохо. Прочитала вчера плохую лекцию на библионочи, опять больше никогда не хочу. Каждый раз думаю только, ну молодец, что опять не зассала, но вообще это, конечно, не твое. Несколько недель не могу забрать шоколадку у Заремы. Думаю о ней каждый раз, когда хочу есть на занятиях. Когда-то я пыталась структурировать свою жизнь стикерами, но идея была глупая, и они меня только бесили. Думать обо всех вещах одновременно не получается. Поэтому пойду полистаю фейсбук.

Собака боится даже звука того, как заряжают ружье, потому что что-то с ней было раньше, откуда-то она это знает. Убегает и больше не возвращается. Со всеми, наверно, такое бывает. Что-то что было раньше, берешь и убегаешь даже если никто не собирается больше в тебя стрелять. Ты же точно не знаешь. Собакой вообще можно быть только собаке — преданной, верной, это все ассоциируется во мне со слабостью, которую мне очень сложно допустить. Быть как кот звучит гораздо приятнее. Самостоятельный, ни от кого толком не зависящий. К моему коту это, кстати, вряд ли применишь, но тем не менее. Разбежкина сказала это мне как повод задуматься, а я приняла причиной для гордости — жесткая рука, слишком много режиссуры. Моя сила была бы, наверно, в том, чтобы на монтаже рука все-таки смогла дрогнуть, и вылезла бы жизнь — больше и глубже, чем есть сейчас. Она все равно вырывается из меня просто так. Я боюсь звука того, как моют посуду на кухне, когда я в соседней комнате. Куда бы я встроила это в своей конструкции?

Вот наступает это время, когда все, что я чувствую — это то, насколько я бездарна. Это обидно, мучительно и проецируется на все вокруг. Из этого вырастает моя зависть, моя ревность, моя усталость. Все это просто неспособность окончательно принять себя с этим своим каким бы то ни было языком — не поэтическим, не гениальным, простым, каким-то очень простым. Я постоянно ловлю себя на глупой мысли о том, что могла бы чувствовать жизнь больше, тоньше, но чувства — не интеллект, это ведь нельзя натренировать. Или можно? Я не знаю. Однажды я очень сильно повредила ногу, так, что упала в обморок от боли и потом, очнувшись, еще полгода не могла нормально ходить. Примерно так я ощущаю для себя режиссуру — как постоянную боль вне зависимости от успеха или поражения. Мне раньше казалось, что все это просто уловки, ты забираешься на вершину и дальше идешь своим путем гораздо ровнее. Я никуда не забралась, но мне стало понятно, какая это ерунда. Ничего не меняется. Ты просто все время мучаешься. И снимаешь/пишешь, потому что больше ничего не может это мучение утихомирить. И это никогда не кончается. И всегда есть тот, кто намного лучше тебя. Снимать — огромное счастье, писать — тоже. Ждать, когда это найдется и получится — кромешный ад. Но иначе, наверно, правда было бы слишком легко.

Прошел показ курсовых — мне сказали «у тебя воля режиссера», «новое кино», «пиздострадания», «дисциплинированно и с холодным носом». Всего поровну, в рейтинге жюри я примерно посередине. Разбежкина считает, что мое кино в клетке и я сама по жизни в клетке, вот в чем моя проблема. Я сильно злюсь, что очевидно означает, что это сильно меня задевает. «Ты показала нам фасадную сторону» — даже если она фасадная, я ее не понимала до этого фильма толком сама. Да, еще говорили, что это не кино. В общем, все, что нужно для первого показа — от эйфории до разочарования. Идеально в таком случае, мне кажется, поехать в Русиново — с кем как не со слепыми людьми общаться человеку, который заперт в конструкции? Если права Разбежкина, то может я найду там выход, если правы те, кому понравилось, может, мне просто удастся снять что-то хорошее. Хотела написать если права я, то.., но я не знаю, что я. Мне не нравится быть дисциплинированной, но я называю это словами характер и ответственность. Я не проебываюсь просто так, и это, по-моему, тоже неплохо. Короче больше всего я не люблю в себе эту черту, которая связана с ослеплением мастером — вот, смотрите, как же так я не самая лучшая, вы же сами обещали, выйдет блестящее кино. Маша, ты же говорила, это великолепная пьеса, мама, я же получила пятерку. Что-то по-настоящему классное всегда выходит за пределы всех оценок — наверно, здесь это не мой случай, но просто важная для моего понимания вещь. Я думала, что у меня разорвется сердце, когда я дособирала монтаж и когда сидела под столом на показе. Вряд ли это просто фасадная сторона.

Стою на Троекуровском между могил Греминой и Угарова, а Лена за плечом говорит -- я тут лишняя, наверно, недоковская. Я отвечаю, что в прошлом году не поехала тоже -- подумала, кто я такая. "Потому что дура", -- завершает Кудряшов. В рабочей группе пишут, что вчера было, как в лучшие доковские времена -- тепло, много народу, все автоматически свои. Проснулась с чугунной головой от смеси красных и белых вин, но с ощущением, что все хорошо и что док не умирает, как бы все ни любили об этом писать. Завтра стартует "Охота за реальностью" и начинается с лаборатории Дока и Новой. Жалею, что не смогу быть на всем, потому что 6-7 у нас показы курсовых. Пишут те, кому я что-то должна сдать как сценарист -- отвечаю сорян, чуть позже. Ничего не делаю весь день, валяюсь между томов Греминой и Угарова, ем клубнику и думаю, как здорово, что вышло наконец солнце. Все еще не поправила звук -- подумаю об этом завтра. Разбежкина бы такой подход, наверно, не оценила, но я, к счастью, никак не умею во всем ее слушаться. "Право на плач надо заслужить", — говорит она, Крымов всхлипывает посреди фразы, Ларс фон Триер боится самолетов, а я патологически не умею скрывать то, что чувствую. Нет никаких книг, которые обязательно нужно прочесть и никаких советов, которым нужно следовать однозначно. Наверно, в этом и весь секрет.

Сейчас что-нибудь разобью. Когда осенью закончилось первое занятие, на котором нам объясняли всякие технические штуки, я вышла оттуда в панике, потому что, во-первых, вообще ничего не поняла, мне казалось, что там все разговаривают на другом языке, а во-вторых, мне ни на что не хватало денег. С последним удалось разобраться, а вот первое нагнало меня на стадии обработки звука. Во-первых, я монтировала 50 fps, как выяснилось, и после экспорта в 25 мне кажется, что все двигается слишком быстро. Во-вторых, я даже нашла ебучий конвертер для файнал ката, но то, что он конвертирует, не открывается у меня в лоджике. Я положила хер и, трижды переустановив лоджик, добилась того, что он начал открывать мне xml и, казалось бы, все в порядке, но почему-то ближе к финалу — там, где я, снимая, проебалась с выдержкой и записала все аномально медленно, звук поехал, как это отрегулировать я вообще не понимаю. До кучи — на экране, когда на все объясняли в школе, мне казалось, что эквалайзер — это очень веселая штучка, с которой несложно работать, а теперь я вообще не понимаю, что куда надо дернуть и как делать так, чтобы он применялся только на нужный мне сука кусок. Психанула, открыла инстаграм — все снимают лучше меня, монтируют лучше меня, все красивее и умнее меня, бесит все пиздец как сейчас пну диван, он все равно сломанный. Когда сценарий не идет, я обычно просто хожу по миру с унылым лицом, пока не снизойдет, когда что-то наебывается у меня как у режиссера, мне кажется, что я маленькая ядерная боеголовка. Почему Разбежкина не лайкает мои записи? Почему из еды дома остался опять только хлеб? Обещали солнышко — какого хрена? Меня вообще все на свете волнует сейчас в усиленном режиме, даже кот на всякий случай притих в углу.

Самое верное, что я когда-либо слышала о писательстве — как Воденников сравнил этот процесс с отравлением. Ходишь и блюешь текстом, становится полегче, а потом опять. Знаю, что у других идея идет вперед содержания, а у меня впереди всего идет текст, и мне правда бывает физически не то чтобы плохо, но странно. Меня знобит, я плохо сплю, и у меня сильно бьется сердце. Все, что я думаю в это время — это, господи, на сколько страниц это будет в этот раз? Нет ничего хуже незаконченного. Сегодня 4 страницы, завтра 5. К какому финалу меня ведет?

Маша сделала хороший пост про то, что невозможно писать про "синие апельсины", когда хочешь работать над "перламутровым яблоком" — это правда, я сейчас так же мучаюсь, а апельсины и яблоки — потому что подписан договор, по которому штраф 200 тысяч за то, что расскажешь о проекте. Короче, суть в том, что написать хорошо про синий апельсин невозможно, если ты не любишь апельсины и синий цвет. Как ни старайся, все будет впустую. Проблема в том, что не всегда точно знаешь, что твое перламутровое яблоко. Я помню несколько проектов, над которыми я готова была работать без остановки, забывая про сон и еду. Это два моих личных пилота сериалов — про бессмертие и про подростков со сверхспособностями, это сериал, который мы писали вместе с Машей про женщину, которая сидит за чиновницу, это "Красная перчатка", мой мультфильм, судьба которого мне теперь вообще неизвестна. Все что между этим — сорняки. Веб-сериалы, детективы, диалоги для медицинского проекта, какие-то короткие метры. Скучно, грустно и почему-то очень быстро каждый раз устают глаза, спина и голова. Еще мое перламутровое яблоко — это пьесы. Но пьесы почти не продаются. Если уж только очень повезет. Всегда думаю, что, может быть, лучше просто подождать и от всего отказаться. Как-то ведь смогли Мещанинова и Мульменко делать только то, что им нравится самим. Или я просто не знаю деталей их пути туда, где они сейчас?

Когда иду к родителям, беру ключи от их квартиры, чтобы не заставлять их бегать к домофону и открывать мне дверь. Ключи я всегда ношу в кармане рюкзака, потому что боюсь, что они выпадут из куртки. В том же кармане валяются билеты из кинотеатров, фантики, какая-то мелочь, документы и прочее. Обычно ключи от своего дома мне найти легко, потому что они — единственное, что там звенит. Когда я возвращаюсь от родителей, я каждый раз забываю вытащить их комплект и начинаю путаться — достаю не те, не могу найти другие. Вроде бы ничего плохого в том, что у меня с собой две пары ключей, но это мне ужасно мешает. Что-то подобное и с нашими отношениями. Чаще чувствую себя уставшей и раздраженной — хочется найти работу, но я толком не представляю как. Мыкание по сценарным проектам надоело. Или снимать или идти во что-то вообще не связанное с кино — ну, там, вчера вот мы думали про то, чтобы стать баристой. Почему нет, я хотела этого все 4 года обучения в вышке, главное, чтобы график мне подходил и хватало на жизнь, кота и учебу. Открыла для себя мир компьютерных игр. Не знаю, хорошая ли это психотерапия, но это очень смешно — с неистовой искренностью страдать о том, что не можешь пройти очередной этап, потому что тупая, невнимательная и так далее. Переживаю не меньше чем за монтаж, а потом думаю, боже мой, вот меня теперь видели такой — плачущей из-за какой-то игры. С каждым разом страдаю чуть меньше, потому что помню про это чувство. Хотелось бы, чтобы это помогло мне в принципе относиться к жизни чуть проще, хотя, наверно, это уже часть характера. Родители вот сказали "нельзя быть такой принципиальной", а я думаю, что это как минимум в чем-то очень даже неплохо. Моя жизнь — это все-таки только моя жизнь, даже если я иногда отношусь к ней чересчур серьезно.

То, что ты знаешь, что люди годами и даже десятилетиями пытаются реализоваться в сценарной профессии, никак не помогает тебе отключить в голове этот постоянный звоночек каждый раз, когда что-то не получается — может, это просто я плохой сценарист? Может, не дано, вот и все? Но я знаю, что это не так. Допустили до защиты курсовых, наверно, ура, хотя с этим итак было более-менее понятно. Непонятно теперь, как это воспримут те, кто будет смотреть. Ручаюсь, что это будет самый странный фильм этих двух дней показов, ну правда. Хотя, может быть, я преувеличиваю. Забавно, что вещи, которые мне хотелось бы поменять в этом фильме — это скорее вещи, которые мне хотелось бы поменять в себе. Мне не нравятся слова, которые я произношу. Но это приходится принимать. Когда у меня чересчур много работы, я периодически попадаю в состояние, в котором мечтаю просто остановиться, потому что не успеваю понять, что я вообще хочу делать. Когда у меня нет работы, я начинаю сходить с ума и думать, что я никогда не пойму, что я вообще хочу делать. Ночью поеду снимать Лену. Это радостно.

Был у меня друг, который каждую мою мало-мальскую победу отмечал покупкой дорогой бутылки вина — меня это почему-то ужасно раздражало. Позавчера я отметила то, что прошла в шорт-лист Ремарки и, совсем уж внезапно, была отмечена лично Павлом Рудневым тем, что выпила в столовой на Бауманской пиво за сотку и закусила эклером. Ну ладно, вчера еще мы купили торт, но, вообще, думаю, мы бы купили его и просто так. Первая пьеса была хорошей, вторая и третья очень плохими, а четвертая, видимо, получилась лучше всех предыдущих. Падение и правда неизбежно, как, наверно, неизбежен какой-то успех, если не опускать руки. Мне нравилось, что Маша всегда говорила про теорию 10 тысяч часов и отсутствие таланта как такового — только упорство. Я верю в эту теорию наполовину — упорство до невозможности важно, но без таланта оно не имеет значения (я сейчас не про себя, я про это понятие в принципе). Мне нравится, что ко мне словно из ниоткуда вернулась страсть читать — все подряд и где угодно, я думала уже, что так не будет — как в детстве. Волнуюсь только, что уже несколько раз чуть не пропахала носом эскалатор, не замечая за книжкой ступенек. Говорят, моя пьеса — в общем-то не пьеса, а проза, повесть. Но мне не нравится слово повесть. Поэтому так.

Не знаю, что случилось — выпала в какое-то странное состояние, в котором меня все раздражает и все расстраивает. Продюсер скорее всего меня уже не взял — слишком долго молчит. Которыш за деньги писать почему-то дается ужасно тяжело — потому что я бы написала по-другому, но надо подстраиваться под режиссера. Родители зачем-то пишут "не слишком ли много ты пьешь, а то мы в инстаграме видим только тусовки?" Что мне ответить — объяснить, что у меня такой инстаграм, он не такой классный, как у других студентов Разбежкиной, не сосредоточен на фиксировании интересной реальности вокруг, он про все, что я хочу запомнить — там есть и то, что я вижу и то, как видят меня, и мне нравится. Совершенно не страшно просто остаться без денег, самое страшное для меня в этом плане — это попросить денег у родителей, потому что мне здесь нельзя сделать ни шагу назад. Чем я оказываюсь дальше от их опеки, тем больше я что-то понимаю про себя, и я никогда не смогу им это объяснить. Не отвечаю почти ни на какие вопросы — на все говорю "все хорошо". В принципе, и правда, наверно, все хорошо, не знаю, почему мне вдруг стало так грустно. Не выспалась, и опять пошел снег. Хочется быть красивее и умнее.

Чувствую себя кем-то новым, и это приятно — это случилось раньше, чем сейчас, но не было времени отрефлексировать. Чувствую себя человеком, который сделал что-то от начала и до конца — сделал, видимо, фильм. Несовершенный, угловатый, но тем не менее. Совершенно одинаковые чувства, оказывается, то, как ты несешься по тексту, когда пишешь сценарий, и то, как монтируешь фильм. Самое крутое получается только тогда, когда перестаешь отдавать себе до конца отчет в том, что делаешь — по крайней мере у меня это так. Работает совсем не голова. Наверно, это интуиция или что-то вроде. Открыла наугад файл, который давно не открывала, казался мне неинтересным — он идеально вписался, как точно выточенная деталь, в тот кусок, где мне чего-то не хватало. Нашла форму того, что буду, видимо, пробовать снимать на диплом. Не нашла — работу. Наверно, если бы не было школы как сценарист я сошла бы с ума. Мы с Рикке были очень горды тем, как быстро мы стартовали в двух лучших компаниях России и вот мы почти одновременно покинули их, спустя примерно год, и началось все то, о чем нас сто раз предупреждали — бесконечное ожидание. Продюсеры не отвечают, агенты пропадают, а писать в стол в очередной раз не хочется — писать в стол почему-то гораздо проще для театра, а вот для кино совсем неприятно. Лучше какое-то время помолчать и в такие моменты правда хорошо, что есть чем еще заняться. Жалко только, что деньги не падают на меня откуда-нибудь с неба, но это, в общем, не впервой.

Есть у меня один знакомый, который любит спрашивать, не хотела ли бы я написать роман? Я обычно смеюсь — о чем бы я могла его написать, что мне есть такого сказать, чтобы это развернулось на страницах целого романа? Пьеса — и то уже сложно. Однако когда я говорю, что нет, не хотела бы, я, конечно, лукавлю, потому что по всему компьютеру у меня разбросаны какие-то отрывочные незаконченные произведения, которые когда-то претендовали именно на то, чтобы развернуться в большую прозу — но не развернулись. Каждый раз мне действительно в итоге становилось нечего больше сказать. Вообще как люди умудряются писать романы для меня до сих пор огромная загадка. Мне кажется, для этого нужно быть очень, что ли, усидчивым и целеустремленным — ну, как Джоан Роулинг, расчертить на множестве листов всю свою вселенную, даже то, что никогда не войдет в книгу. Я так не умею (что плохо, конечно — может, когда-нибудь научусь). Но это я к чему. Перечитывать все это периодически в момент очередного озарения и желания что-нибудь написать всегда забавно. Вот, например, что было со мной четыре года назад, когда мне было 19. "Однако в тот день бар был закрыт. В отчаянии все трое сели на черный диван возле отгороженной решеткой арки, символизирующей вход в их любимое пространство. Вставать и искать что-то другое не хотелось, так что ребята молча ждали чуда, которого, увы, произойти не могло. Сережа как обычно степенно начал рассуждать о самоубийстве. Он и раньше любил поговорить на эту тему, но с тех пор как пару недель назад ему стукнуло 20, почти каждый разговор неизбежно сводился к этому: дальше жить бессмысленно, пора умирать, мы ничего не добились. Стараясь не слишком поддерживать эту тему, в глубине души Алена и Витя были с ним согласны. Годы давили на них тяжелым грузом отсутствия славы и денег." Вот годы прошли, а в целом, ничего не поменялось.

Мещанинова пишет, что нужно добавить всего пару штрихов — тут убрать лишнее, тут понять, как правильно поменять местами. Я смотрю на монтаж уже, наверно, в тысячный раз и откладываю это занятие, потому что оно приближает меня к пониманию, что все готово — сделанное уже почти не изменится, это именно та курсовая, которая у меня в итоге сложилась. Очень личная, наверно, самая личная из всего, что я когда-либо делала, потому что пока она не была закончена, я сама не отдавала себе до конца отчет в том, что хочу сказать. Вышло так, что не я, как это происходит обычно, прожила и вылила на бумагу/в кино, а кино рассказало мне о том, что у меня внутри. Что-то в этом есть. Все время хочется, чтобы я снимала что-то такое, чтобы было опасно, страшно и тяжело. То есть каждый раз я думаю о том, что у меня плохое кино только когда сравниваю себя со своими однокурсниками, что, конечно же, глупо. Я не знаю, что дальше будет со мной — этот фильм, мне кажется, никак не задает старт какому-то стилю, какому-то пути — я дальше могу пойти совершенно разными дорогами, сложно даже представить куда (главное — пойти). Но, наверно, правда было просто важно его сделать. Кажется, что прошло уже так много времени с тех пор, как мы только подавали заявки. Зима закончилась. Я попала на Ремарку ровно так, как мне обещала это Маша — "только тогда, когда ты сможешь об этом забыть". Я покупала сигареты в магазине и, стоя в очереди, обновляла фб, увидела лонглист и зашла без всякой дрожи внутри, не ожидая увидеть себя там — а я там. Когда меня спрашивают, что дают все эти конкурсы, я не знаю, что говорить — в целом, абсолютно ничего. Но при этом почему-то очень много — для меня это обычно как знак. Что я могу продолжать и что это странное проживание жизни почти сразу же на бумаге почему-то работает для кого-то еще.

Почему-то когда на премьере "28 дней" в метре от меня случилась драка, я подумала только "ого ничего себе" и "ну хорошо, что его вывели" и вообще не могла предположить в какой огромный срач все это выльется. Что бы ни случалось теперь плохого вокруг Театра.doc, после этого обязательно прозвучит сакральное "Док умер, его нет без Греминой и Угарова". Духа нет, зрители не те, пиво распивают в арендованном помещении прямо во время спектакля а-та-та. А то если бы был Угаров в зале, мы бы никогда не потеряли помещение, не позволили себе хлебнуть лишнего, наверно, не ругались бы матом и никогда не делали бы глупостей. Какая херня. Угаров и Гремина для меня, наверно, чуть ли не самые важные ориентиры в том, чем я вообще занимаюсь. Но Театр.doc после них, благодаря ним это теперь другие люди, которые вкладывают себя целиком каждый в свои спектакли. Это такой теплый призрачный дом, у которого все время нет своего адреса, и от этого он еще свободнее. И каждый раз когда кто-то вдруг выносит все это зачем-то в публичное пространство и начинает обвинять всех кого ни попадя, мне обидно за всех тех людей, которые после смерти основателей по кирпичикам пытаются здесь что-то сложить. Это как в детстве — приходит кто-то и просто растаптывает твой песочный замок, который ты с таким трудом возводил и который очень много для тебя значит. И в общем-то за такое как раз не грех прописать по лицу — но тут бы круг замкнулся, поэтому лучший вариант, наверно, это просто продолжать что-то делать.

Сценарный агент, судя по всему, отчаялась вписать меня в жанровую индустрию, поэтому присылает следующие запросы: "Вот режиссер, ищет пм под себя, посмотрите, пожалуйста, кажется, с ней можно сделать нестандартные вещи".

Когда я попала в сценарное агентство, меня спросили, с кем бы я мечтала поработать из действующих российских сценаристов, и я назвала Мещанинову. Конечно, это было совсем не в их компетенции, и потом еще несколько раз я пыталась связаться с ней в роли журналиста, но безуспешно. А сегодня мы сидели в кафе, смотрели мой монтаж, и она называла моих парней то мудак, то сука, а саму меня рефлексирующей, но конечно ебанутой. И это было совершенно почему-то легко. Видимо я случайно выбрала реально близкого мне куратора. И конечно, дохера поняла даже просто отсматривая монтаж ее глазами. Сказала мне теперь не торопиться и перестать пытаться все объяснить словами — из фильма итак понятно. Еще надо кое-то доснять. Но это, в общем, даже весело.

Такая странная вещь — мы ездили на дачу к однокурснику, небольшой компанией, казалось бы, на данный момент самых близких мне людей (даже не казалось бы — так и есть). На кухне висело кольцо, на котором можно было кататься по полу, если оттолкнуться с достаточной силой, и я не смогла прокатиться на нем, потому что там были мои друзья. Если бы я была там одна, наверно, только этим я бы и занималась. А так — я вдруг настолько начала бояться, что у меня не получится, что они заметят мою неловкость, что, не знаю, кольцо оторвется от того, что я слишком толстая по сравнению со всеми ними (сколько вообще глупости в моей голове?). И я не каталась. Еще я боюсь проходить под рукой во время танцев — я все время делаю это ужасно неловко, не в ту сторону или еще как-нибудь, и все это тоже от того, что я вдруг начинаю думать, что все увидят, что я не могу, что я не умею. А утром мы ходили гулять, и в какой-то момент я провалилась в снег, и мне было сложно встать. И снова я думала, хватаясь за руку своего парня, что сейчас он решит, что я слабая, что все разочаруются, что мне надо самой встать и пойти, что никто не должен увидеть, у других же все получается. Потом, когда мы уже дошли до скользкой тропинки к роднику, я думала в очередной раз, как все это портит мне жизнь — бесконечное стремление показаться сильнее, лучше, больше, чем я есть на самом деле. Я могла бы просто посмеяться надо всем этим — упасть с кольца, валяться в снегу — ну и что? Мне вроде бы совсем не сложно смеяться надо всем подряд, но иногда так сложно над самой собой. Самоирония — это действительно высший пилотаж, я думаю, что я поняла наконец, что мне говорила Разбежкина. Я боюсь, что это мешает мне писать свободнее, монтировать свободнее, свободнее снимать. Постоянная оговорка внутри, что у меня не получится, поэтому лучше не пытаться. Когда-то у меня получилось победить это в себе как у сценариста, но сейчас все это вернулось с новой силой, видимо, потому что я пытаюсь как-то перестроить свою жизнь, и справиться нужно заново. Не знаю — раньше мне очень нравилось прыгать в ледяную купель по пути к даче родителей. Я знала, что секрет только в том, чтобы решиться и быстро прыгнуть, потом уже ничего нельзя поменять, и дыхание перехватывает от холода. А потом, когда вылезешь из воды и обернешься в полотенце, все тело начинает покалывать ужасно приятными мелкими иголками, и очень хочется спать. Я представляла это ощущение снова и снова — и просто прыгала.

Хорошо, что Марина Александровна всегда в нас верит