Avrom

That is why the striking aspect of the current crisis is not that it has emerged, but that such deep and objective contradictions remained largely unspoken for so long. The history of Azerbaijani-Turkish relations shows that the alliance between the two countries has never been entirely free of complications: the interests of Ankara and Baku have not always coincided, including during critical periods of the twentieth century and in the 1990s. Yet both capitals have so far managed not to allow such disagreements to undermine their strategic partnership. That will be the central test today as well. The strength of an alliance is measured not by the absence of disagreement, but by the ability to resolve it without ideological pressure, without attempts to export one’s own political model and, above all, without challenging each other’s sovereign choices. Azerbaijan has an interest in a strong Türkiye, and Türkiye has an interest in a strong and independent Azerbaijan. But a durable alliance is possible only where partnership does not turn into subordination, and brotherhood is not used as an argument against sovereignty. https://caspianpost.com/opinion/an-alliance-without-subordination-what-the-hijab-dispute-reveals-about-relations-between-baku-and-ankara

Azerbaijan has a significant advantage in this competition. It not only geographically connects Türkiye with Central Asia, but is also politically and historically familiar to the region. Its experience of state-building, its approach to religion, its post-Soviet institutional tradition and its commitment to a multi-vector foreign policy are far closer to many Central Asian capitals than the ideological models emerging within contemporary Türkiye. A separate factor is Azerbaijan’s relationship with Israel. For Baku, this relationship is not limited to military-technical cooperation. Its ties with Israel are an important element of foreign-policy diversification, security, technology and defence cooperation. Azerbaijan consciously does not want to depend on any single centre of power, including its closest ally. This logic is entirely understandable. A state that depends completely on one supplier of weapons, technology or political support inevitably becomes more vulnerable. Cooperation with Israel enables Azerbaijan to preserve room for independent manoeuvre in its relations with Ankara, Moscow, Tehran and other external actors. For parts of Türkiye’s conservative camp, Baku’s close ties with Israel may be a source of irritation-particularly amid the emotionally charged political agenda surrounding the Middle East. For Azerbaijan, however, the choice in favour of strategic cooperation with Israel is driven not by ideology but by state interests: security, technology, defence and the need to preserve freedom of foreign-policy choice. There are likely other, less visible economic and political contradictions as well. Azerbaijan has substantial investments in Türkiye and maintains extensive ties with Turkish elites, business circles and media outlets. Baku has long learned to develop its own channels of influence abroad, including in Türkiye. This makes bilateral relations more complex than they are usually portrayed in public rhetoric. Behind the outward image of brotherhood lies real politics-competing interests, elite influence, struggles over the information agenda and differing views of regional leadership. This is normal in relations between two strong states. What would be abnormal would be to deny that such differences exist. Finally, the domestic Turkish factor should not be excluded. Competition among different groups within Erdoğan’s circle is intensifying, while the question of future political succession is gradually becoming more relevant. Some forces may be interested in a tougher Islamic agenda and in applying demonstrative pressure on allies, including Azerbaijan. At the same time, Devlet Bahçeli’s position shows that not all of Türkiye’s political elite support a confrontational approach towards Baku. For Türkiye’s nationalist circles, Azerbaijan remains a vital ally, without which it is difficult to imagine either a sustainable Turkish policy in the South Caucasus or Ankara’s long-term position in Central Asia and the Turkic world. Judging by the statements made by Turkish Foreign Minister Hakan Fidan in Baku, both sides understand the value of their strategic alliance and have no interest in undermining it. Azerbaijan seeks to preserve the current formula of relations: a close alliance with Türkiye, without political subordination. A serious escalation with Baku would also be highly disadvantageous for Ankara, weakening Türkiye’s position in the South Caucasus, Central Asia and the broader Turkic space. Most likely, the current tension will gradually subside. But its underlying causes will not disappear. The differences between the two state models, competition for influence in the Turkic world, the religious factor, Azerbaijan’s relations with Israel and Baku’s drive for strategic independence will continue to create potential points of friction.

The electoral nature of this policy should not be overlooked either. From the outset, Erdoğan has relied on religiously conservative segments of society. Even when Türkiye’s leadership acts on pragmatic considerations in particular matters, it cannot entirely disregard the expectations of its political base. That base often adopts more hard-line positions, advocating not only the further Islamisation of Türkiye but also a stronger Islamic agenda across the wider region. The current incident has therefore once again brought to light a latent tension that has long existed between two fundamentally different models of statehood: the Azerbaijani and the Turkish. The formula “one nation, two states” reflects historical, linguistic and cultural proximity. But it does not eliminate differences in political priorities, social organisation and perceptions of religion’s role. The ethnic dimension of this discussion usually remains in the background. Recep Tayyip Erdoğan has repeatedly spoken of family roots connected to the Black Sea region. More important, however, is the fact that his political identity and worldview were shaped primarily within a conservative Islamic environment. For the current Turkish leadership, Islamic solidarity is therefore often no less important-and on certain issues, perhaps more important-than Turkic integration itself. Azerbaijan, meanwhile, has built its state model on different foundations: secular nationalism, a clear distance between the state and religion, strong institutions and an independent foreign policy. This difference remained largely unspoken for a long time, but it has always existed and has periodically come to the surface. One of the most revealing episodes was Erdoğan’s statement that Türkiye had “liberated Karabakh.” Such wording is highly sensitive for Azerbaijan. Türkiye’s military and political support during the war was important, but the victory was achieved first and foremost by the Azerbaijani state and the Azerbaijani Armed Forces. It was Baku that spent decades strengthening the economy, building a modern military, recovering its territories and demonstrating its ability to defend its national interests independently. The Karabakh victory became a central element of Azerbaijan’s national idea and foreign-policy positioning. Its core meaning is that Azerbaijan is not an object of another power’s policy and not a dependent ally, but an independent state capable of defending itself and achieving strategic goals. This is why claims that Karabakh was liberated by Türkiye alone are perceived in Baku as more than an imprecise formulation. They can be interpreted as an attempt to cast doubt on Azerbaijan’s independence and to portray it as a country acting exclusively in Türkiye’s wake. That would directly contradict the model Azerbaijan consistently upholds in its relations with Russia, Iran, the West, Central Asian countries and other partners. Baku seeks a close alliance with Ankara, but not a relationship of dependence. There is also a broader context: competition between different visions of the Turkic world. For Ankara, Azerbaijan is a crucial gateway to Central Asia. Nearly all Turkic states in the region share a common Soviet historical experience and, broadly speaking, a secular model closer to Azerbaijan’s. This gives Baku unique political and cultural capital in its relations with Central Asia. Türkiye cannot build a comprehensive Turkic policy without Azerbaijan’s participation and consent. In this sense, Baku is not merely Ankara’s ally but an independent centre of influence. This, too, may generate latent rivalry, particularly over which ideological model should shape the future of the Turkic space: a secular, nationally oriented one or a more religiously political one.

An Alliance Without Subordination: What the Hijab Dispute Reveals About Relations Between Baku and Ankara Abraham Shmulevich The current tension between Baku and Ankara over the issue of the hijab in Azerbaijani schools has become more than a dispute over dress or educational regulations. It has clearly exposed the limits of the well-known formula: “one nation, two states.” That formula still reflects the profound historical, linguistic and cultural affinity between Azerbaijan and Türkiye. Yet it does not alter an obvious fact: under Recep Tayyip Erdoğan, the two countries have developed on the basis of fundamentally different political and state models. They are united by ethnic kinship, strategic interests and shared historical memory, but they have different views on the role of religion in society, the limits of state intervention and the very logic of national development. For Azerbaijan, secularism is a foundation of statehood. Secular nationalism and the separation of religion from the state are not simply a legacy of the Soviet period, as is sometimes claimed. These principles were established during the years of the First Azerbaijan Republic, from 1918 to 1920. It was then that Azerbaijan developed one of the most progressive models of statehood in the Muslim world for its time, including in the sphere of women’s political and social rights. In other words, secularism lies at the heart of Azerbaijan’s national project. It was not imported from outside and is not a temporary political construct. It is a historical choice that has endured changes of era, the collapse of empires, the Soviet period and the restoration of independence. This issue also carries particular domestic significance for Azerbaijan. The country is home not only to Shiites but also to Sunnis-both ethnic Azerbaijanis and representatives of North Caucasian peoples, including Lezgins and Avars. It also has a sizeable Orthodox Russian community and an active Jewish community. In such an environment, turning religion into an instrument of state-building would inevitably create dangerous fault lines between Shiites and Sunnis, as well as among different ethnic and religious groups. This is precisely why Azerbaijan’s political elite has deliberately chosen a model in which the state maintains a distance from religion. This course was laid down during the First Republic and remains strategically important today. It is particularly relevant given the Iranian factor and Tehran’s efforts to expand its religious and political influence in Azerbaijan. For Baku, secularism is not an abstract ideological principle. It is a matter of sovereignty, domestic stability and national security. A state that allows external religious centres to influence its social and political life gradually loses the ability to set its own agenda. Türkiye under Erdoğan, by contrast, has moved towards a marked strengthening of religion’s role in public and political life. In the Turkish political context, the hijab carries a particular symbolic weight. For many conservative segments of society, it is seen as a symbol of overcoming the restrictions that existed during the era of strict Kemalist secularism. But the issue is, of course, not limited to the hijab. Erdoğan’s political project has been built on a combination of Turkish nationalism and Islamic identity. The formula “one nation, two states” primarily reflects the ethnic and national affinity between Azerbaijan and Türkiye. Yet the current Turkish leadership views the country not only as a centre of the Turkic world, but also as an influential part of the Islamic world. Religious solidarity often serves as an important component of both domestic and foreign policy. Within this framework, there is also a growing desire among parts of Türkiye’s conservative society to see Islamic norms promoted more actively beyond Türkiye itself-in states perceived as close allies or as part of a common cultural space.

Румынии также нужен морской эквивалент ее закона о дронах 2025 года, с передачей полномочий на применение силы ниже президентского уровня и с определением одного органа, однозначно отвечающего за защиту морских установок. Черноморский центр морской безопасности, который Румыния и Болгария создают для Констанцы и Варны, следует оценивать в том числе по тому, насколько быстро он способен устанавливать и публиковать происхождение обнаруженных в море объектов. Непосредственную угрозу 20 августа Румыния ликвидировала эффективно. Об объекте сообщили, авиация была поднята, цель поражена, взрывчатое вещество уничтожено. Никто из работавших возле Neptun Alpha не пострадал. Уязвимым остается интервал между выстрелом и знанием. Для страны, чей важнейший новый энергетический актив находится в водах, заполненных оружием соседней войны, этот интервал сам становится проблемой безопасности. https://www.isranews.tv/item/269204

Собственного экспертно-технического отчета Румынии все еще не было. Именно здесь атрибуция становится частью обороны. Данные об обнаруженной электронике, двигательных системах, производственной маркировке, навигационном оборудовании, составе взрывчатого вещества и восстановленных маршрутах следует публиковать всякий раз, когда это допускают требования оперативной безопасности. Некоторые выводы неизбежно останутся неполными. Это допустимо. Даже технический отчет без окончательного вывода полезнее пустого пространства, в котором каждый политический игрок может создать собственную версию и представить ее как несомненную. Правовой режим морской зоны добавляет еще один уровень проблемы. Статья 60 Конвенции ООН по морскому праву предоставляет прибрежному государству исключительную юрисдикцию над установками в его исключительной экономической зоне и разрешает создавать вокруг них зоны безопасности шириной до 500 метров. Дрон был обнаружен всего в нескольких сотнях метров от Neptun Alpha. Североатлантический договор создавался для другой географии. Статья 6 определяет соответствующую сферу действия Альянса через территории союзников, а также суда и воздушные суда государств-участников. Стационарная морская установка на континентальном шельфе плохо вписывается в такую формулировку. Румынское законодательство 2025 года создавалось для летательных аппаратов, входящих в национальное воздушное пространство. Оно не устанавливает аналогичного режима для беспилотных надводных аппаратов, действующих в исключительной экономической зоне. Ответственность за морские установки распределена между береговой охраной, подчиненной министерству внутренних дел, министерством обороны и компанией-оператором. Ни одному органу не предоставлены полномочия координировать остальные. Это помогает понять, почему решение относительно одного дрейфующего аппарата пришлось поднимать до уровня главы государства. Политический механизм, отвечающий за принятие этих решений, сам находится под серьезным давлением. Министр обороны Раду Мируцэ остается на своем посту, хотя 5 мая парламент отправил правительство в отставку, когда совместно внесенный социал-демократами и AUR вотум недоверия получил 281 голос. Румыния уже более ста дней живет без правительства с полным объемом полномочий, что является самым длительным подобным периодом с 1989 года. Семь временно исполняющих обязанности министров остаются на своих постах значительно дольше 45-дневного срока, обычно предусмотренного конституцией, а новый премьер-министр до сих пор не назначен. Все это происходит в момент, когда Neptun Deep приближается к началу добычи. OMV Petrom и Romgaz инвестируют около четырех миллиардов евро в месторождение, содержащее примерно 100 миллиардов кубометров газа. Начало добычи запланировано на 2027 год, ее объем должен составить около восьми миллиардов кубометров в год, что сделает Румынию крупнейшим производителем газа в Европейском союзе. График обеспечения безопасности выглядит куда менее обнадеживающе. Контракт стоимостью 1,2 миллиарда евро на строительство корветов с Naval Group сорвался. Верфь Damen Mangalia обанкротилась. Самым новым крупным кораблем Румынии стал подержанный турецкий патрульный корабль класса Hisar, приобретенный за 223 миллиона евро, причем еще 42 миллиона потребуются, чтобы полноценно его вооружить. Первый газ приближается быстрее, чем современная система защиты морской инфраструктуры. При этом некоторые недостающие элементы имеют административный характер и не требуют больших расходов. Румыния может установить вокруг Neptun Alpha зону безопасности, которую международное право уже позволяет создать, и публично определить, каким объектам разрешено в нее входить. Она может публиковать технические выводы по каждому обнаруженному объекту, включая неокончательные результаты, чтобы поддерживать отрицание становилось все труднее. Канал связи с Киевом можно формализовать и связать с обязанностью немедленно уведомлять о потере оружия. Предупреждение за 34 минуты до взрыва полезно, но серьезной системой раннего предупреждения его назвать нельзя.

5 июня украинский морской дрон Sargan-3000 дрейфом вошел к причалу 78 порта Констанцы и самоподорвался. Еще три аппарата взорвались в море. С пляжей эвакуировали более тысячи туристов, а прокуратура открыла уголовное дело. Киев потерял связь с четырьмя аппаратами днем ранее в районе Севастополя, примерно в 250 километрах оттуда. Украинская сторона уведомила Румынию в 09:54, за 34 минуты до взрыва. После этого Бухарест направил 14 письменных вопросов и получил ответы 3 июля. Теперь Румынии приходится действовать в море, заполненном расходуемыми беспилотными системами обеих сторон. Аппараты, достигающие румынских вод, часто оказываются там потому, что что-то уже пошло не так: отказала навигация, была потеряна связь, радиоэлектронная борьба нарушила управление или первоначальная миссия завершилась, но само оружие не перестало представлять опасность. Польша столкнулась с вариантом той же проблемы в ноябре 2022 года, когда ракета убила двух человек в Пшеводуве. Большую часть первого дня в Европе исходили из того, что ракета была российской. Впоследствии выяснилось, что она была выпущена украинской системой ПВО. Для румынского побережья подобная неопределенность начинает становиться повторяющимся состоянием. Если бы объект в нескольких сотнях метров от Neptun Alpha оказался российским корветом, ни одному европейскому правительству не понадобились бы часы, чтобы решить, как описать произошедшее. Количество взрывчатого вещества и расстояние до платформы могли быть совершенно теми же. Отличие состояло бы в наличии флага, экипажа, цепочки командования и бортового номера. В случае немаркированного дрона физическая опасность может быть очевидна, тогда как ответственность остается предметом спора. Такая задержка политически полезна. Когда 27 июля Румыния вызвала российского посла Владимира Липаева и показала ему фрагменты ранее обнаруженных дронов, посольство заявило российскому изданию «Известия», что ему продемонстрировали куски пенополистирола. Сбитые аппараты были представлены как часть инсценированного учения по поражению учебных целей, якобы предназначенного для оправдания перевооружения страны, испытывающей экономические трудности. Крайне правая политическая партия AUR использует ту же неопределенность внутри Румынии. Партия голосовала против закона 2025 года, разрешившего армии сбивать дроны, оспаривала его в Конституционном суде и выступает против выделения стране 16,68 миллиарда евро в рамках программы ЕС SAFE. После того как за четыре дня в июле были уничтожены четыре дрона, основатель AUR Джордже Симион заявил, что такие аппараты приходят и с одной стороны, и с другой. Июньский инцидент дает ему реальный пример. Вечером 20 августа генерал в отставке Вирджил Бэлэчану заявил Digi24, что морской дрон был слишком мал и слишком медлителен, чтобы причинить серьезный ущерб платформе массой 16 500 тонн, что решительно настроенный противник располагал бы другими средствами и что Румыния не должна исключать операцию под чужим флагом. В качестве двух особенно уязвимых объектов он назвал Neptun Deep и порт Джурджулешты. Первый находится в исключительной экономической зоне Румынии. Второй, приобретенный Румынией в этом году, находится на территории Молдовы. Одновременно один румынский сайт идентифицировал дрон как украинский Sea Baby, эксплуатируемый СБУ, и указал, что часть визуального анализа была выполнена с помощью Gemini, ChatGPT и Grok. В течение одного новостного цикла происхождение взрывоопасного объекта возле стратегической инфраструктуры оказалось в поле конкуренции между заявлениями правительства, российским отрицанием, подозрениями оппозиции, предположениями военных и идентификацией с помощью чат-ботов ИИ.

Ничейный дрон Промежуток между появлением угрозы и достоверным знанием о ней и есть предмет статьи. От автора Эта статья - часть более широкого исследовательского проекта в области security studies: о том, как государство действует, когда угроза уже возникла, а надежного знания о ее природе, источнике и последствиях еще нет. Теоретическую рамку этого проекта я развивал в четырех статьях, опубликованных в немецком The European. Все четыре затем вышли по-русски на 9 канале: «Сеута - испытательный полигон для территориального захвата» «НАТО: Европа, где каждый умирает за себя» «Критическая инфраструктура: почему одной защиты недостаточно» «Как Европа должна готовиться к войне» «Ничейный дрон», впервые опубликованный в New Eastern Europe (одном из ведущих англоязычных изданий по Центральной и Восточной Европе, издающемся в Польше), представляет практическую часть того же исследования. Здесь общий вопрос возникает в предельно конкретной форме: взрывоопасный дрон у стратегического объекта можно уничтожить за минуты, тогда как установить, чей он, почему он там оказался и кто несет ответственность, удается значительно позже. Этот промежуток между появлением угрозы и достоверным знанием о ней и есть предмет статьи. Ничейный дрон Авраам Шмулевич Румыния оказалась вынуждена действовать в море, которое все плотнее заполняют расходуемые беспилотные системы обеих сторон войны. Те из них, что дрейфуют в румынские воды, часто оказываются там потому, что что-то уже пошло не так: отказала навигация, потеряна связь, радиоэлектронная борьба нарушила управление или исходная миссия завершилась, но само оружие не перестало представлять опасность. В случае немаркированного дрона физическая угроза может быть очевидна, тогда как ответственность остается предметом спора. Эта неопределенность и время, необходимое для ее устранения, могут быть политически полезны. 20 августа в 06:28 торговое судно сообщило о небольшом объекте, дрейфовавшем в исключительной экономической зоне Румынии, в 80 морских милях к востоку от Констанцы, в нескольких сотнях метров от работ на платформе Neptun Alpha, где были заняты несколько сотен человек. Министерство обороны создало командный центр. Оперативное управление перешло от НАТО к национальным властям Румынии, состоялась консультация с президентом, и два F-16 вылетели с разрешением открыть огонь. Один из них поразил объект из бортовой пушки. Военно-морская группа обезвреживания завершила уничтожение. Дрон нес заряд взрывчатого вещества. Министр обороны Раду Мируцэ позднее сообщил, что Румыния воспользовалась недавно открытым прямым каналом связи с Киевом, чтобы выяснить, был ли дрон украинским. Официальный ответ был отрицательным. Однако сопоставимых доказательств его действительного происхождения впоследствии опубликовано не было. Не были обнародованы ни серийные номера, ни фотографии компонентов, ни анализ взрывчатого заряда. Президент Румынии Никушор Дан в тот же день назвал Российскую Федерацию. Урсула фон дер Ляйен охарактеризовала более широкую картину как гибридную войну. Румынские службы способны идентифицировать такие аппараты, когда удается получить достаточное количество их фрагментов. 11 августа водолазы уничтожили в тех же водах два дрейфовавших дрона, а на следующий день начальник военно-морского штаба вице-адмирал Михай Панайт определил их как дроны Gerbera российского производства. Он также сообщил, что в бассейне Черного моря уже обезврежено 159 морских мин. 16 августа группа обезвреживания обнаружила крыло дрона в 83 морских милях от берега. За три часа до сообщения торгового судна 20 августа еще один дрон пересек воздушное пространство Румынии к востоку от Галаца. Причина, по которой Бухарест теперь прежде всего обращается к Киеву, связана с июньским инцидентом.

Сентябрь 2026 года наглядно продемонстрировал, что именно пережило предшествующие кампании. После многих лет бомбардировок возглавляемой Саудовской Аравией коалиции, американских и британских ударов, израильских атак и операции Rough Rider хуситы смогли сосредоточить около 100 тысяч бойцов для крупного наступления, захватить Моху и территории вокруг Баб-эль-Мандебского пролива и возобновить ракетные и беспилотные атаки на саудовские цели. Это не противоречит отчету CENTCOM об ущербе, нанесенном в 2025 году. Американские силы уничтожили сотни целей и существенно сократили количество запусков хуситских ракет и беспилотников. Впоследствии политико-военная система восстановила достаточно возможностей, чтобы вновь вести войну в крупных масштабах. На протяжении более десяти лет противники хуситов были способны уничтожать неизмеримо больше, чем сами хуситы. Но им раз за разом не удавалось уничтожить с воздуха политическую организацию, которая производит следующую ракету, мобилизует следующего бойца и возобновляет работу после исчезновения физической цели. Об авторе: Авраам Шмулевич - израильский политический аналитик и историк, специализирующийся на вопросах безопасности, политического ислама, государственной дееспособности, этнических и национальных движений, а также конфликтов с участием государственных и негосударственных акторов. Ранее преподавал курс "Политический ислам на Северном Кавказе" в Государственном университете Илии в Тбилиси. Его недавние работы публиковались в New Eastern Europe и The European. https://www.9tv.co.il/item/268084

Таким образом, на протяжении последнего десятилетия противники хуситов неоднократно уничтожали военные активы, не уничтожая политическую организацию, способную их заменить. Хуситы могли терять ракеты, не теряя своей мобилизационной базы; командиров, не теряя институтов, производящих им замену; инфраструктуру, не теряя контроля над основными центрами сосредоточения населения. Долю жизненно важных политических и военных возможностей противника, сосредоточенную в идентифицируемых и трудно заменимых физических объектах, можно назвать его поражаемой ценностью. Для принуждения имеет значение не совокупная ценность того, что можно уничтожить, а то, какая доля незаменимых возможностей исчезает вместе с уничтоженным объектом. Асимметрия с Саудовской Аравией значительна. Саудовская Аравия обладает несравнимо большей материальной мощью, но значительная часть её экономической жизни воплощена в фиксированной инфраструктуре огромной ценности. Политическая власть хуситов в большей степени зависит от организаций, территориального контроля и социальных связей, для которых не существует сопоставимого списка фиксированных объектов. Оружие большой дальности превращает это различие в стратегический рычаг. Иранские ракеты, беспилотники, компоненты и техническая помощь позволили хуситам угрожать объектам, ценность которых намного превышает ценность их собственных активов. Вклад Ирана в военные возможности хуситов значителен, однако он не объясняет способности их политической системы переживать уничтожение этих возможностей. Иран не предоставил им население, которым они управляют, племенные связи, через которые они действуют, министерства, которые они захватили, доходы, которые они собирают, или созданный ими местный аппарат принуждения. Перекрытие иранских поставок способно уменьшить количество и технологический уровень хуситского вооружения. Оно не решает вопрос о том, кто контролирует Сану. Эта асимметрия отличается от хорошо известной ситуации, когда дешевый беспилотник вынуждает применить дорогую ракету-перехватчик. Стоимость двух видов оружия вторична по отношению к ценности, которая стоит за ними. Перехватчик может защищать нефтеперерабатывающий завод, аэропорт, военный корабль или город. Удар по хуситскому складу может уничтожить оружие, имеющее военную ценность, оставив при этом в неприкосновенности организацию, способную приобрести новое. Таким образом, материальная сложность создает не только силу, но и зависимости. Системы, благодаря которым современное государство становится богатым и приобретает военную мощь, одновременно являются системами, непрерывное функционирование которых оно вынуждено защищать. Сама по себе бедность такого преимущества не дает. Большинство бедных вооруженных групп просто слабы. Хуситы сочетают относительно скудную материальную базу с территориальным управлением, большим резервом людских ресурсов, институтами, способными извлекать ресурсы, длительным опытом войны и доступом к оружию, способному поражать фиксированную инфраструктуру гораздо более богатых противников. Из этого аргумента также не следует, что воздушная мощь неэффективна. Операция Rough Rider сократила интенсивность хуситских запусков. Авиационные удары уничтожили запасы вооружений, командиров и производственные мощности. Кампания с ограниченной целью даже привела к ограниченному соглашению в мае 2025 года. Трудности начинаются тогда, когда поставленная цель требует уничтожения системы, которая восстанавливает эти возможности. В северном Йемене значительная часть этой системы состоит из территориального контроля, институтов принуждения, мобилизационных и финансовых сетей. Для её устранения необходим тот, кто способен захватить территорию, демонтировать эти институты и не допустить их восстановления.

Они управляют Саной уже более десяти лет. Захватив столицу, они захватили значительную часть существовавшего государства и преобразовали её. Министерства и местные органы власти сохранились, однако в государственные учреждения была встроена параллельная иерархия хуситских надзирателей. Генеральные надзиратели действуют в каждой провинции, а подчиненные им надзиратели работают на уровне районов, деревень и местных сообществ. Специализированные должностные лица контролируют безопасность, налогообложение, отношения с племенами и образование. Эта система способна выявлять мужчин для мобилизации, собирать деньги и направлять местные ресурсы на военные нужды. Заслуживает ли это образование международного признания в качестве государства - другой вопрос. С военной точки зрения у него есть территория, население, вооруженные силы, административные структуры и органы безопасности, налогообложение и механизмы мобилизации людей и ресурсов. Оно обладает достаточной государственной дееспособностью, чтобы воспроизводить военную силу. Но у него нет материальной структуры Саудовской Аравии. Мощь Саудовской Аравии зависит от огромной концентрации физического капитала. Нефтеперерабатывающие предприятия, трубопроводы, экспортные терминалы, порты, аэропорты, опреснительные установки, электростанции и города должны функционировать непрерывно. Нефтеперерабатывающий завод можно защищать, но его нельзя спрятать в горной деревне. Хуситы также зависят от физических активов. У них есть порты, системы связи, склады оружия, ракетные пусковые установки, заводы, мастерские и командные объекты. Их противники уничтожили многие из них. В Йемене никогда не было недостатка в объектах, которые можно было бомбить. Существенная разница заключается между уничтожением объекта и уничтожением функции, которую он выполняет. Ракетный склад может исчезнуть, в то время как организация, которая приобретает, производит, скрывает и распределяет ракеты, продолжает существовать. Штаб может быть уничтожен, а командные связи переместятся в другое место. Иногда физический объект и воплощенная в нем способность неотделимы друг от друга. В системе хуситов это зачастую не так. Годы войны, блокады и экономического разрушения усилили эту способность к замещению и рассредоточению. Но устойчивость хуситов имеет также политическую природу. Их система надзирателей проникает в налогообложение, безопасность, отношения с племенами и мобилизацию. Авиационный удар может уничтожить офис, в котором находился надзиратель. Но таким способом гораздо труднее уничтожить сеть власти, внутри которой действует его преемник. Именно поэтому огромное технологическое превосходство в воздухе не привело к сопоставимому политическому результату на земле. Как только задача выходит за пределы ослабления отдельных возможностей хуситов, неизбежно встает вопрос о территории и политическом контроле. Грегори Джонсен пришел к сходному оперативному выводу после операции Rough Rider. Американские удары уничтожили нескольких представителей среднего и высшего командного состава хуситов и нанесли ущерб их ракетным возможностям и потенциалу беспилотной авиации, однако, по его оценке, эти потери не стали для них разрушительными. Он пришел к выводу, что для устранения сохраняющейся угрозы коммерческому судоходству потребуется отстранить хуситов от власти в северном Йемене, чего невозможно добиться одной лишь воздушной кампанией. Проблема заключалась не в отсутствии йеменцев, готовых с ними воевать. Антихуситский лагерь включает силы, имеющие разных покровителей и несовместимые политические проекты. Последствия этого вновь стали видны в сентябре, когда наступление хуситов выявило провалы разведки и привело к краху позиций поддерживаемых Саудовской Аравией сил, в результате чего хуситы получили и территорию, и оставленное вооружение.

Парадокс хуситов Почему превосходство в способности разрушать не всегда дает такое же превосходство в способности принуждать. АВТОР:Авраам Шмулевич avromshmulevich@gmail.com , политолог I 5 октября 2026 17:45 От автора: Моя статья "Парадокс хуситов" опубликована в американском RealClearWorld, специализированном издании по международной политике, рассчитанном прежде всего на профессиональную политическую и экспертную аудиторию. Оно принадлежит к влиятельной американской медиасети RealClear, материалы которой читают в Конгрессе, государственных структурах, аналитических центрах и политических редакциях. О масштабе её присутствия в Вашингтоне говорит хотя бы такой показатель: исследование аудитории RealClearPolitics показывало, что его читали около 80% сотрудников и политиков Капитолийского холма. В статье я исследую, почему колоссальное превосходство США, Израиля и Саудовской Аравии в средствах поражения позволяет наносить хуситам огромный материальный ущерб, но не уничтожает систему, способную восстанавливать военную силу. Я предлагаю понятие "поражаемой ценности" (targetable value): значение имеет не количество уничтоженных целей, а то, какая часть незаменимых возможностей противника исчезает вместе с ними. На примере Йемена я рассматриваю более общую проблему современной войны: почему превосходство в способности разрушать не всегда дает такое же превосходство в способности принуждать. Парадокс хуситов Весной 2025 года Соединенные Штаты в течение 52 дней бомбили хуситов. В ходе операции Rough Rider было нанесено более 1100 ударов. К 27 апреля Центральное командование США сообщило о поражении более 800 целей, включая командные объекты, системы противовоздушной обороны, предприятия по производству оружия и склады. По данным CENTCOM, количество запусков хуситских баллистических ракет сократилось на 69 процентов, а атак с использованием ударных беспилотников одностороннего действия - на 55 процентов. Уничтожение топливного терминала Рас-Иса также лишило власти хуситов важного источника доходов. Кампания нанесла серьёзный военный ущерб. Полтора года спустя хуситы снова наступают. В сентябре 2026 года их силы захватили Моху и стратегически важные территории и острова в районе Баб-эль-Мандебского пролива. Reuters сообщал, что они сосредоточили около 100 тысяч бойцов, причем их противники не сумели вовремя обнаружить масштаб этой концентрации. Поддерживаемые Саудовской Аравией силы отступили, оставив американское и саудовское вооружение. 19 сентября возглавляемая Саудовской Аравией коалиция сообщила о перехвате ракеты, направлявшейся на Эр-Рияд, а хуситы заявили об атаках на столицу и объект Aramco в Янбу. Американские бомбардировки в 2025 году очевидным образом оказались эффективны против отдельных возможностей хуситов. Операция Rough Rider также дала ограниченный политический результат. Она завершилась после заключенного при посредничестве Омана соглашения, в соответствии с которым хуситы прекратили атаковать американские военные корабли и суда под флагом США, а Соединенные Штаты прекратили наносить по ним удары. Чего эта кампания не смогла предотвратить, так это последующего восстановления значительной части военной мощи хуситов. Хуситов обычно классифицируют как ополчение, повстанческое движение или вооруженного негосударственного актора. Эти определения отражают их происхождение, но все хуже описывают структуру, которую их противники пытаются принудить к изменению поведения.

This asymmetry is different from the familiar exchange in which a cheap drone forces the launch of an expensive interceptor. The cost of the two weapons is secondary to the value behind them. The interceptor may be protecting a refinery, airport, warship or city. A strike on a Houthi warehouse may destroy militarily useful weapons while leaving intact the organization capable of acquiring more. Material sophistication therefore creates dependencies as well as power. The systems that make a modern state wealthy and militarily capable are also systems whose continued operation it must defend. Poverty alone provides no such advantage. Most poor armed groups are simply weak. The Houthis combine a relatively sparse material base with territorial government, a large pool of manpower, institutions capable of extracting resources, long experience of war and access to weapons capable of reaching the fixed infrastructure of much wealthier opponents. Nor does the argument imply that airpower is ineffective. Rough Rider reduced Houthi launch rates. Air strikes destroyed stockpiles, commanders and production facilities. A campaign with a limited objective even produced a limited bargain in May 2025. The difficulty begins when the objective requires the destruction of the system that regenerates those capabilities. In northern Yemen, much of that system consists of territorial control, coercive institutions, recruitment and revenue networks. Removing it requires someone capable of taking territory, dismantling those institutions and preventing their return. September 2026 has provided a harsh demonstration of what survived the preceding campaigns. After years of Saudi-led bombing, American and British strikes, Israeli attacks and Operation Rough Rider, the Houthis were able to launch a major offensive, seize Mocha and expand their position along the Red Sea coast, while renewing missile and drone attacks against Saudi targets. That does not contradict CENTCOM's account of the damage inflicted in 2025. American forces destroyed hundreds of targets and substantially reduced Houthi missile and drone launches. The political-military system subsequently regenerated enough capacity to wage war on a large scale. For more than a decade, the Houthis' adversaries have been able to destroy far more than the Houthis can. What they have repeatedly failed to destroy from the air is the political organization that produces the next missile, recruits the next fighter and resumes functioning after the physical target is gone. Avraham Shmulevich is an Israeli political analyst and historian specializing in security, political Islam, state capacity, ethnic and national movements, and conflicts involving state and non-state actors. He previously taught Political Islam in the North Caucasus at Ilia State University in Tbilisi. His recent work has appeared in New Eastern Europe and The European. https://www.realclearworld.com/articles/2026/10/03/the_houthi_paradox_1209657.html

The Houthis also depend on physical assets. They have ports, communications systems, weapons depots, missile launchers, factories, workshops and command facilities. Their opponents have destroyed many of them. There has never been a shortage of things to bomb in Yemen. The important difference is between destroying an asset and destroying the function it performs. A missile depot can disappear while the organization that acquires, manufactures, conceals and distributes missiles survives. A headquarters can be destroyed while its command relationships migrate elsewhere. The physical object and the capacity embodied in it are sometimes identical. In the Houthi system they often are not. Years of war, blockade and economic dislocation have reinforced this capacity for substitution and dispersal. But Houthi resilience is also political. Their supervisory apparatus reaches into taxation, security, tribal relations and recruitment. An air strike can destroy the office occupied by a supervisor. It cannot as readily destroy the network of authority through which his replacement operates. This is why the enormous technological imbalance in the air has not produced an equivalent political result on the ground. Once the objective moves beyond degrading Houthi capabilities, territory and political control become unavoidable. Gregory Johnsen reached a similar operational conclusion after Rough Rider. American strikes killed several mid- and high-ranking Houthi officials and damaged missile and drone capabilities, but he found the losses were not debilitating. His assessment was that eliminating the continuing threat to commercial shipping would require removing the Houthis from power in northern Yemen, something an air campaign alone could not accomplish. The obstacle has not been an absence of Yemenis willing to fight them. The anti-Houthi camp contains forces with different patrons and incompatible political projects. The renewed offensive has again exposed the fragility of the front opposing the Houthis. Over the past decade, then, Houthi adversaries have repeatedly destroyed military assets without destroying the political organization capable of replacing them. The Houthis could lose missiles without losing their recruitment base, commanders without losing the institutions producing successors, and infrastructure without losing control over their principal population centers. The portion of an adversary's indispensable political and military capacity that is concentrated in identifiable, difficult-to-replace physical assets can be called its targetable value. What matters for coercion is not the total value that can be destroyed, but how much indispensable capacity disappears with it. The asymmetry with Saudi Arabia is considerable. Saudi Arabia possesses vastly more material power, but much of its economic life is embodied in fixed infrastructure of enormous value. Houthi political power depends to a greater degree on organizations, territorial control and social relationships for which there is no equivalent list of fixed installations. Long-range weapons turn that difference into strategic leverage. Iranian missiles, drones, components and technical assistance have enabled the Houthis to threaten assets far more valuable than their own. Iran's contribution to Houthi military capabilities is substantial, but it does not account for the political system's ability to survive the destruction of those capabilities. Iran did not provide the population the Houthis rule, the tribal relationships through which they operate, the ministries they captured, the revenues they collect or the local coercive apparatus they constructed. Interdicting Iranian supplies can reduce the quantity and sophistication of Houthi weapons. It does not decide who controls Sana'a.

My article “The Houthi Paradox” has been published in the American RealClearWorld, a specialized publication on international politics aimed primarily at a professional political and expert audience. It belongs to the influential American RealClear media network, whose publications are read in Congress, government institutions, think tanks, and political newsrooms. One indication of the scale of its presence in Washington is that an audience study of RealClearPolitics found that it was read by around 80 percent of Capitol Hill staffers and politicians. In the article, I examine why the overwhelming superiority of the United States, Israel, and Saudi Arabia in strike capabilities allows them to inflict enormous material damage on the Houthis, yet does not destroy the system capable of regenerating military power. I propose the concept of “targetable value”: what matters is not the number of targets destroyed, but what share of an adversary’s indispensable capabilities disappears with them. Using Yemen as a case study, I examine a broader problem of modern warfare: why superiority in the ability to destroy does not always translate into equivalent superiority in the ability to coerce. The Houthi Paradox By Avraham Shmulevich In the spring of 2025, the United States spent 52 days bombing the Houthis. Operation Rough Rider involved more than 1,100 strikes. By April 27, U.S. Central Command reported more than 800 targets hit, including command facilities, air defenses, weapons factories and storage sites. CENTCOM said Houthi ballistic-missile launches had fallen by 69 percent and one-way drone attacks by 55 percent. The destruction of the Ras Isa fuel terminal also deprived the Houthi authorities of an important source of revenue. The campaign inflicted serious military damage. A year and a half later, the Houthis are advancing again. In September 2026, their forces seized Mocha and strategically important territory near Bab el-Mandeb. The renewed fighting has displaced more than 100,000 people. On September 19, the Saudi-led coalition reported intercepting a missile aimed at Riyadh, while the Houthis claimed attacks on the capital and an Aramco facility at Yanbu. American bombing had demonstrably worked against particular Houthi capabilities in 2025. Operation Rough Rider also produced a limited political result. It ended after an Oman-mediated agreement under which the Houthis stopped targeting U.S. military vessels and U.S.-flagged ships and the United States stopped bombing them. What the campaign did not prevent was the subsequent regeneration of substantial Houthi military power. The Houthis are routinely classified as a militia, rebel movement or armed non-state actor. Those descriptions reflect their origins but increasingly obscure the structure their adversaries are trying to coerce. They have governed Sana'a for more than a decade. After taking the capital, they captured much of an existing state and altered it. Ministries and local authorities remained, while a parallel hierarchy of Houthi supervisors was inserted into state institutions. General supervisors operate in every governorate, with subordinate supervisors at district, village and local levels. Specialized officials oversee security, taxation, tribal relations and education. The system can identify men for recruitment, collect money and channel local resources into the war effort. Whether this entity deserves international recognition as a state is a different question. Militarily, it has territory, population, armed forces, administrative and security institutions, taxation and mechanisms for mobilizing men and resources. It has enough state capacity to reproduce military power. But it does not have the material structure of Saudi Arabia. Saudi power depends upon an immense concentration of physical capital. Oil-processing facilities, pipelines, export terminals, ports, airports, desalination plants, power stations and cities have to function continuously. A refinery can be defended, but it cannot be hidden in a mountain village.

Если конституция гарантирует свободу вероисповедания, эта свобода должна существовать не только внутри здания, охраняемого полицией. Однако сегодня внутри юридически единой территории возникает другая карта Германии, карта неравной свободы. Здесь можно выглядеть как угодно, а там лучше не показывать, кто ты. Здесь можно говорить на своем языке, а через несколько улиц разумнее перейти на другой. Есть места, куда определённые группы могут прийти только под охраной полиции, и места, куда лучше вообще не ходить. Государственная граница нигде не сдвинулась. Закон действует на всей территории государства. Но социально это пространство уже начинает распадаться на зоны, где существуют разные границы допустимого и разные источники реальной власти. Именно так было организовано пространство средневекового города. Новое Средневековье Европа боится повторения прошлого. Она боится, что придет правительство, которое отнимет права, равенство перед законом, свободу вероисповедания, свободу слова и другие достижения Нового времени. Но все это может исчезнуть и другим путем: социальная ткань государства просто распадается. Уже несколько десятилетий политологи говорят о возможном "Новом Средневековье". Австралийский политолог и один из крупнейших теоретиков международных отношений Хедли Булл ещё в 1977 году в своей книге The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics назвал возможный будущий мировой порядок "Новым Средневековьем". Его главным признаком было не возвращение рыцарей, религии или феодализма, а исчезновение исключительности государственной власти. Средневековый человек одновременно находился под властью нескольких центров, юрисдикции которых пересекались, а требования могли противоречить друг другу. Булл называл это overlapping authority and multiple loyalty. Булл искал признаки Нового Средневековья прежде всего в структуре международной системы. Но, возможно, стоит посмотреть ближе. Оно начинается в тот момент, когда жителю современного европейского города уже недостаточно знать, что ему разрешает государство. Прежде чем воспользоваться своим законным правом, он должен выяснить, что ему позволят другие силы, действующие на той же территории. Возвращается старая политическая логика: конкретная безопасность и свобода действий человека снова во все большей степени зависят от того, к какой общине он принадлежит, в каком социальном пространстве находится и какое локальное соотношение сил там сложилось. И незаметно тень этого Нового Средневековья уже появилась на улицах европейских городов. До сих пор эти признаки наступления Нового Средневековья не замечают, скорее всего потому, что его тень прежде всего падает на евреев. Антисемитизм сегодня принято помещать в общий каталог ненависти: расизм, исламофобия, гомофобия, антисемитизм. Так возникает ряд социальных патологий, которые примерно одинаково угрожают различным меньшинствам. Но выйдите на немецкую улицу. Мусульманка может идти по ней в хиджабе. Это совершенно обычная часть немецкого городского пейзажа. А еврей раздумывает, надевать ли кипу. Однако история показывает как, а теология объясняет почему, проблемы, которые первоначально касаются только одной группы, в данном случае евреев, со временем становятся проблемами всех. Что чувствует нееврейский немец? Утром он проходит мимо синагоги. Там стоит полицейская машина. Завтра она снова будет там стоять. Вскоре он уже перестает её замечать. В этом состоит одна из особенностей больших исторических перемен. Они редко объявляют о своем приходе. Вчерашняя аномалия становится сегодняшним раздражителем, затем привычкой, затем частью пейзажа. Вернемся к моему вопросу: что чувствует немец в этой ситуации? Понимает ли он, что, перестав замечать полицейскую машину у синагоги, он рискует не заметить момент, когда окажется в другой эпохе?

Но логика государства была ясна: насилие осуществляет только тот, кому государство разрешает его осуществлять. Главным достижением государства Нового времени стала монополия на контроль над социальным порядком внутри его границ. Национал-социалистическое государство было преступным. Но даже преступное государство в хаосе первых дней войны было способно строжайшим образом охранять эту свою монополию. Погромы крестоносцев Вторая история: 1096 год. Через города на Рейне проходят отряды Первого крестового похода. Они отправляются освобождать Гроб Господень в Иерусалиме, но обнаруживают врагов Христа гораздо ближе: евреев немецких городов. В Шпайере крестоносцы и присоединившаяся к ним толпа напали на евреев и убили 11 человек. Епископ Иоганн вмешался, прекратил погром, укрыл оставшихся евреев и наказал некоторых убийц. В Вормсе произошло иначе. Крестоносцы и присоединившиеся к ним горожане начали убивать евреев. Часть общины укрылась в резиденции епископа. Погромщики взяли её штурмом. Искавшие там защиты были перебиты. Многие предпочли смерть насильственному крещению. Погибло около 800 человек. Затем настала очередь Майнца. Император Генрих IV приказал защищать евреев. Они искали убежища у архиепископа. Когда к городу приблизился отряд крестоносцев, часть горожан открыла им ворота. Евреи попытались защищаться. Архиепископ бежал. Более тысячи человек были убиты или покончили с собой, чтобы избежать насильственного крещения. Три соседних немецких города. В одном власть смогла защитить евреев. В другом толпа настигла их внутри епископской резиденции. В третьем самому архиепископу пришлось спасаться бегством. Власть существовала, но не обладала монополией на социальный порядок. Закон мог говорить одно, реальное соотношение сил на улице говорило другое. Тогдашнее немецкое государство хотело защитить евреев. Тогдашняя немецкая улица сказала: нет. Когда улица противоречит государству А теперь снова посмотрим на то, что происходит сегодня в Германии. Государство говорит: разрешено. Улица отвечает: нет. Это относится не ко всей Германии. Но именно в определенных районах, прежде всего крупных немецких городов, эта тенденция проявилась в последние годы. Современный немец живет в одном из наиболее институционально развитых государств мира. Он платит высокие налоги. Государство регулирует строительство его дома, энергоснабжение, образование его детей, трудовые отношения, банковские операции, его автомобиль, экологические стандарты, обращение с персональными данными. У него есть полиция, спецслужбы, суды, прокуратура, Ведомство по охране конституции и огромный административный аппарат. И трудно представить группу, защищать которую современное немецкое государство было бы более мотивировано, чем евреев. За этим стоят Холокост, историческая ответственность Федеративной Республики, культура памяти, отношения с Израилем, государственный интерес, уголовное право, полиция, специальные государственные программы, практически весь моральный консенсус послевоенной Германии. Карта неравной свободы Немецкое государство говорит немецкому еврею: ты можешь носить кипу, для меня очень важно, чтобы ты мог носить кипу, я пошлю полицейских, я пошлю солдат, я прикажу Ведомству по охране конституции обеспечить тебе возможность носить кипу, я выделю на это бюджетные средства, я подниму этот вопрос на заседании Бундестага, на заседании правительства, я создам комиссию, даже две комиссии, даже три комиссии, я назначу специального уполномоченного, только чтобы ты мог ходить по улице в кипе. А немецкая улица говорит: НЕТ. Немецкий еврей выслушивает обоих. И, выходя на улицу, снимает кипу. Современное государство было создано не для того, чтобы обеспечивать безопасность отдельных крепостей. Его великим историческим достижением стало создание единого правового пространства.

Мы переживаем не 1932 год, а новый 1096 год Есть вещи, которые становятся настолько привычными, что мы перестаем замечать их чудовищность. Авраам Шмулевич От автора: В немецком журнале The European вышла моя статья "Мы переживаем не 1932 год, а новый 1096 год". Я обращаюсь к немцу, который каждый день проходит мимо полицейской машины у синагоги и давно перестал её замечать. Евреям во многих районах немецких городов приходится задумываться, стоит ли выходить на улицу в кипе. Это сравнивают с кануном национал-социализма. Но происходящее скорее напоминает ослабление государственной власти в Средние века. Есть вещи, которые становятся настолько привычными, что мы перестаем замечать их чудовищность. Полицейская машина перед синагогой в Германии давно стала частью городского пейзажа. Бетонные заграждения, камеры, охрана, запертые двери. Еврейская школа внутри охраняемого периметра. Человек, который перед выходом из дома решает, оставить кипу на голове или положить её в карман. Я знаю людей, которые снимают кипу и прячут кулон со звездой Давида, выходя на улицу, которые сначала оглядываются и только потом решают, можно ли говорить на иврите. Я знаю израильтян, которые отказались от поездки в Германию и выбрали другие страны именно потому, что не хотели думать о собственной безопасности. Я знаю, какие предупреждения получают израильтяне, отправляясь в Западную Европу. Я знаю европейских евреев, переезжающих в Израиль, и слышу, как они описывают свою повседневную жизнь в стране Исхода. От некоторых из них я слышал, что сегодня в Германии, да и во всей Западной Европе, стоит 1932 год. Именно так они ощущают свою безопасность. Лично мне кажется, что, сравнивая эпохи, они ошибаются. Но я понимаю, что они чувствуют, как воспринимает ситуацию еврей в Германии, понимаю, как живут с этим немецкие евреи. Мне хотелось бы понять, как живут с этим нееврейские немцы в Германии. Я знаю, почему еврей снимает кипу. Меня интересует немец, который видит, как еврей её снимает. Каково жить в стране, где государство гарантирует свободу вероисповедания, но для осуществления этой свободы вынуждено поставить вооруженного полицейского у дверей синагоги? Каково каждый день проходить мимо этого полицейского и через некоторое время перестать его замечать? И что именно произошло с Германией, если одна из самых могущественных, богатых, организованных и регулируемых стран Европы не только вынуждена постоянно защищать своих еврейских граждан от насилия, но надежно способна делать это лишь внутри укрепленного островка безопасности? Две истории из истории Я хочу рассказать две истории. Первая: в ночь с 5 на 6 сентября 1939 года, через несколько дней после начала немецкого вторжения в Польшу, в небольшом городе Красносельц военнослужащие танковой дивизии СС "Кемпф" под командованием штурмана СС из артиллерийского полка дивизии "Кемпф" и сотрудника немецкой полевой полиции расстреляли 50 евреев. Уже 6 сентября, на следующий день после убийства, главные виновники были осуждены полевым судом. Эсэсовец получил три года тюрьмы, полицейский - девять лет каторжной тюрьмы. Прокуратура требовала смертной казни. Командующий 3-й армией счел первоначальные приговоры смехотворно мягкими и потребовал их пересмотра. (Сохранившийся документ от 14 сентября 1939 года фиксирует это разбирательство и дошел до Нюрнбергского трибунала.) Разумеется, национал-социалистическое государство оставалось национал-социалистическим государством, одной из главных целей которого было именно физическое уничтожение евреев. Через две недели после этого процесса, 21 сентября, Рейнхард Гейдрих провел совещание с руководителями айнзацгрупп и полиции безопасности, на котором был установлен порядок концентрации еврейского населения, создания юденратов и будущих депортаций. Ещё через неделю, 28 сентября 1939 года, всех остававшихся в Красносельце евреев те же подразделения немецкой армии вывезли из города, и большая их часть вскоре была убита.

"Андромеда летит к нам: Хорватия, османская память и новый разлом Европы". Статья начинается с хорватской песни на Евровидении, но речь в ней об имперской памяти и ее возвращении в современную политику. Почему знаки на теле могут стать политической границей? Что происходит с памятью об Османской империи после исчезновения самой империи? Почему схема "столкновения цивилизаций" уже недостаточна? И как миф и массовая культура позволяют обществам узнавать старую угрозу в новой политической форме? Русская версия с новым предисловием. Оригинал статьи вышел днем раньше на румынском языке в Contributors.ro. https://www.9tv.co.il/item/226447

КАК ЕВРОПА ДОЛЖНА ГОТОВИТЬСЯ К ВОЙНЕ Интервью с Авраамом Шмулевичем. Подводка для YouTube Как Европа должна готовиться к большой войне - и достаточно ли для этого просто увеличить военные бюджеты? В этом разговоре мы обсуждаем не только вооружения, но и более трудную часть проблемы: способность государства и общества к мобилизации. Речь идет о Германии и других странах Европы, российской угрозе, странах Балтии, ядерном сдерживании, Финляндии, миграции и политической лояльности, правовой архитектуре чрезвычайного времени, промышленной мобилизации и защите критической инфраструктуры. Поводом для разговора стала моя статья «Как Европа должна готовиться к войне», опубликованная в немецком The European и посвященная тому, почему одного перевооружения недостаточно. Война требует не только оружия: она требует правил, институтов, кадров, резервов и общества, которое понимает цену собственной безопасности. Полная расшифровка интервью и тематические таймкоды подготовлены отдельно. Подводка для социальных сетей Новое большое интервью о том, к чему именно должна готовиться Европа, если риск большой войны перестал быть чистой абстракцией. Мы говорим о том, почему закупка оружия сама по себе еще не означает готовности к войне; что происходит с Германией, Польшей, Францией и странами Балтии; насколько надежно ядерное сдерживание; почему Финляндия оказалась в особом положении; и что означает мобилизация для законодательства, промышленности, энергетики, связи, рынка труда и самого представления о гражданстве. Отдельная тема - то, что обычно остается за пределами разговоров о процентах ВВП на оборону: современное государство должно заранее решить, кого и что оно вправе мобилизовать, как защищать критическую инфраструктуру и каким образом общество возвращает себе готовность отвечать за собственную безопасность. Видео: https://youtu.be/Oo0mQTFnFX8 Тематические таймкоды ·         00:00  Вступление и тема разговора ·         ~02:30  Статья в The European и европейская дискуссия о подготовке к войне ·         ~05:20  Россия как главный внешний военный вызов в европейской дискуссии ·         ~10:10  Внутренние противоречия европейских обществ ·         ~18:10  Германия, Польша, Франция и перестройка европейской обороны ·         ~23:15  Ядерный зонтик и проблема политической решимости ·         ~31:40  Что произойдет при кризисе в странах Балтии ·         ~41:50  Почему послевоенная Европа разучилась мобилизоваться ·         ~46:50  Финляндия, Швейцария и иная модель оборонной культуры ·         ~53:20  Латвия, гражданство, лояльность и защита государства ·         ~58:20  Украина, общественная солидарность и европейское восприятие войны ·         ~62:25  Что пришлось бы менять при подготовке Европы к большой войне ·         ~64:55  Критическая инфраструктура: энергетика, связь, вода, логистика ·         ~68:25  Промышленная мобилизация, офицерский корпус и воспитание общества ~71:15  Заключение: безопасность как личная ответственность