ЕГОР СЕННИКОВ

31

«Россия» выходит в море Страшная война схлынула, но раны в плоти реальности затягиваются не сразу. Внезапно огромные европейские пространства становятся проницаемыми для странствий — вольных или не очень. Две героини нового текста из цикла Егора Сенникова «Расходящиеся тропы» пересекают советскую границу и сталкиваются с миром, о существовании которого ничего не знали. В порту Неаполя стоит «Россия». Это огромный теплоход, на котором возвращаются в Советский Союз сотни людей: все едут в Одессу с разными чувствами. Раньше «Россия» называлась Patria. Корабль до войны ходил из Германии в Южную Америку, потом стал одним из жилых судов германского ВМФ. Здесь было арестовано «временное правительство» Третьего Рейха, которое управляло страной, — или, вернее, ее ошметками, — после самоубийства Гитлера. Пройдет четверть века — и именно на этом корабле в круиз отправится Семен Семенович Горбунков, герой «Бриллиантовой руки». Но все это будет потом. На борту «России» в 1948 году возвращается в Россию эмигрантка Нина Кривошеина. Почти три десятилетия назад она бежала с мужем из Советской России по льду Финского залива. И вот теперь возвращается обратно; на душе у нее тяжело. Когда корабль выходил из Марселя, она смотрит на Нотр-дам-де-ла-Гард и говорит сыну Никите: «Смотри, смотри! Кто знает, увидим ли мы ее снова». Там же, в Неаполе, в клинике для душевнобольных лежит Анастасия Егорова, одноногая русская женщина. Она пришла в Неаполь пешком три года назад, в августе 1945 — вся оборванная и босая. Но итальянские власти о ней позаботились: и вот она третий год лежит в лечебнице и чувствует себя все лучше. Недавно ее навещали советские эмиссары, уговаривавшие вернуться в СССР. На этот раз она отказалась. Послевоенные годы в Европе — это время постоянных странствий, потерь, возвращений и отъездов в неизвестность. Все перепутано, сломлено, старые бумаги носятся по ветру, люди идут пешком в дальние края. Химик, антифашист и будущий писатель Примо Леви, выживший в Освенциме, движется из Беларуси в родную Италию через растерзанную войной Восточную Европу. Василий Шульгин, русский националист, принимавший отречение Николая II и проживший эмиграции два десятилетия, неожиданно для себя перенесен из Югославии в камеру тюрьмы на Лубянке, а затем во Владимирский централ. Хайнц Киссингер, американский военный разведчик, вернулся в родную Германию, откуда его семья бежала в 1938 году — и занимается поиском и уничтожением бывших нацистов. История запомнит его как Генри Киссинджера. Ох, если кто-то когда-то захочет написать советского «Улисса», то героини лучше, чем Анастасии Егоровой найти не удастся. О ее судьбе нам известно не так много, как хотелось бы — и за то, что мы знаем о ней больше стоит поблагодарить исследовательницу Шейлу Фицпатрик. Егорова, уроженка деревни под Вязьмой, всю свою жизнь провела в скитаниях по Советскому Союзу. Рано покинув деревню, она бродила по России с 1920-х годов. Дорога уносила ее то во Владивосток, то в Абхазию, то в Центральную Азию и Якутию. На этом пути она потеряет ногу — но не желание странствий. В 1945 году, после конца войны, она зашла в родную деревню, но там она никому не была нужна. И из любопытства и интереса, она решила пересечь советскую границу вместе с возвращавшимися домой поляками. Путешествие унесет ее через Польшу в Югославию, а оттуда в Италию, где она довольно счастливо проживет 5 лет — пока не настанет ее черед возвращаться в СССР. Нина Кривошеина пока всего этого не знает. Ее страшит возвращение в СССР, фильтрация в лагере под Одессой и жизнь в России. Ее вместе с семьей отправляют в Ульяновск. Через год арестуют ее мужа Игоря. Он, переживший Бухенвальд и Дахау, выживет и в Озерлаге, и марфинской «шарашке». Сыну Никиту арестуют в 1957 году и три года он проведет в заключении. В начале 1970-х все Кривошеины уедут из СССР — обратно во Францию. О судьбе Анастасии Егоровой после возвращения в Россию мы ничего не знаем. Их Одиссея закончилась. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Анжелика Хьюстон и Лайза Миннелли во время путешествия по Мексике, 1975 год.

Издание «Кенотаф» решило отметить столетие написание романа-сказки Юрия Олеши «Три толстяка» и оценить его обложки из разных эпох. Если вы не согласны с нашим мнением по этому и другим вопросам, пишите в @thecenotaphbot. #обложки_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

‍125 лет назад родился Альфред Хичкок. О человеке, без которого его кино и жизнь едва были бы возможны (он признавал это сам) — его редакторе, соавторе, жене Альме Ревиль — читайте в письме, написанном самим Хичкоком — https://seance.ru/articles/alma-reville-hitch/ «Осмелюсь сказать, что с любым мужчиной, который, как я, назвал собаку Филипом Магнезийским, жить сложно. Альма по этому поводу молчит».

Анри Мари Раймон де Тулуз-Лотрек-Монфа 🎨 (1864–1901) – аристократ, распутник и пьяница, великий художник. Начало жизни Тулуз-Лотрека было на редкость благоприятным. Он родился в фамильном графском замке в Альби на юге Франции. Основатель рода служил Симону де Монфору и участвовал в альбигойских войнах. Семья была знатной и богатой. Как и все мальчики из аристократических семей, Анри рос в окружении лошадей и собак, которых он и начал рисовать. Родители заметили увлечение сына и поощряли его: уроки ребёнку давал профессиональный художник, а самом он с жадностью учился и развивал навык. Всё изменилось, когда Анри исполнилось 13 лет. Мальчик неудачно встал со стула и сломал шейку бедра. Через год он свалился в канаву, что закончилось переломом другой ноги. Травмы лечились очень долго, а потом выяснилось, что ноги расти перестали вовсе. Всему виной близкородственные браки, распространённые у аристократии: среди кузенов Анри к тому моменту уже было 4 карлика. Так или иначе, Тулуз-Лотрек всю жизнь хромал на обе ноги и передвигаться мог только с тростью. Непропорционально большая голова, очень короткие ноги, рост в 152 сантиметра — всё это закрывало для него военную карьеру, которую ему прочили родители. Да и на возможности удачного брака можно было поставить крест. В 1882 году мать переезжает в Париж и определяет Анри учеником в мастерскую к популярному живописцу Леону Бонну. За 2 года Тулуз-Лотрек сменил несколько мастерских, а потом открыл собственную. Вот тут всё и началось. Где в Париже 20-летний начинающий художник мог открыть мастерскую? — Только на Монмартре, где среди борделей, кабаков и кофеен жила и работала парижская богема. Комичная внешность не позволяла Анри организовать личную жизнь: все его влюблённости оканчивались крахом. По воспоминаниям его друзей и приятелей он был очень обаятельным и самоироничным человеком, что не отменяло его физических особенностей. Потому юный граф проводил много времени в обществе проституток и алкоголя. К продажным женщинам он относился с нежностью, а к пьянству — с истинной любовью (по сегодняшний день авторство некоторых алкогольных коктейлей приписывают именно ему). А выпив, Анри имел склонность к бесчинствам и дебошу. С творчеством всё тоже было очень непросто. Рисовал он по большей части таких же изгоев, как он сам — закулису «Мулен Руж»: танцовщиц, клоунесс и гулящих женщин. Критика и коллеги встречали его работы с вежливым интересом, а широкой публике он оставался малоизвестным. Душа же требовала славы. И она её получила. Известность пришла к Тулуз-Лотреку с неожиданной стороны. Он прославился прежде всего как оформитель и сценограф: обложки нотных сборников, театральные афиши, декорации и костюмы для спектаклей. Ясное дело, долго так не могло продолжаться. Богатырским здоровьем Анри не отличался, но и финансовых затруднений не имел, а потому к 30 годам стал законченным алкоголиком. Мать нанимала для него сиделок-мужчин, которые выводили его из запоев и помогали преодолевать приступы белой горячки. Она поместила его в клинику для лечения от алкоголизма, но Тулуз-Лотрек слишком любил абсент. В 36 лет непризнанный великий художник умер на руках матери от последствий сифилиса и пьянства.

Как важно быть масоном В 1913 году американский кинооператор Чарльз Рошер принял приглашение мексиканского революционера Панчо Вильи и отправился в Мексику, где бушевала революцию и гражданская война. Панчо Вилья хотел, чтобы ужасы войны и триумфальное шествие революционеров (по крайней мере таким оно ему виделось) было задокументировано в деталях. Англичанин Рошер, которого всего двумя годами ранее течение жизни прибило к Голливуду, с большим интересом принял предложение. А почему, собственно? В Мексике революция длилась уже три года и было непонятно, где ей может наступить конец. Поводом к началу революции стало долгое и непопулярное правление президента Порфирио Диаса. В 1911 году его подвело политическое чутье: он отправил в тюрьму своего оппонента на президентских выборах, крупного землевладельца Мадеро. Тот из тюрьмы призвал народ к восстанию — крестьяне призыв услышали. Президента Диаса и его вице-президента отправили в отставку — и, вскоре, казнили по приказу нового революционного президента Уэрты. Это вывело конфликт на новый уровень — фактически все переросло в гражданскую войну. А Панчо Вилья, бывший бандит и грабитель, стал одним из лидеров того крестьянского восстания, ведя войну против президента Уэрты. Он и верные ему силы, захватывали земли и скот богатых мексиканских латифундистов и раздавали их имущество беднякам. В общем, отправиться в Мексику было интересно. А Вилья был очень озабочен своим международным имиджем — и преуспел в его выстраивании. Рошер позднее жаловался на условия, в которых он оказался. «Некоторое время мы жили в товарном вагоне, но во время боев мы просто спали на земле. Наша еда состояла в основном из сушеной козлятины и лепешек. Наши камеры были погружены на ослов. Было настоящим удовольствием возвращаться в Чихуахуа (там был штаб сил Вильи) и иметь возможность искупаться, переодеться и вкусно поесть. <…> Мне приходилось снимать все: мужчин, роющих себе могилы… казни… сражения. Это было до начала Первой мировой войны. пули летали в воздухе надо мной». В общем Рошер насмотрелся на всякое: на убитых и казненных, на людей с отстреленной челюстью, на казни. А ближе к концу его работы в Мексике произошло вот что: «После многих захватывающих событий с Вильей я был схвачен федеральными (мексиканскими) силами и помещен под арест без связи с внешним миром. В городе Охинага, окруженном войсками Вильи, было пять тысяч федеральных солдат. Меня доставили к генералу Меркадо, и он вдруг заметил крошечную масонскую булавку. Я носил её в петлице. Он сделал мне тайное масонское приветствие, он тоже был масоном! Оказалось, что президент Мексики Уэрта был зятем этого генерала. Ну, меня в Охинаге принимали по-королевски. Потом (американский военачальник) Першинг заключил какое-то соглашение, и федеральным войскам было разрешено пересечь Рио-Гранде. Американские войска напали на них в Эль-Пасо и поместили их в концентрационный лагерь. Я передал генералу большую коробку сигар, пока он был в лагере. Боже, как он был рад! Позже они его освободили». Рошер благополучно потом вернулся в США — и сделал отличную карьеру в кино. А вот фильм, снятый им в Мексике, считается утерянным.

Равенство в смерти Белая Дьяволица, жовиальный циник… В цикле «Расходящиеся тропы» на календаре 1945 год — и Егор Сенников размышляет о том, как смертью уравниваются противоположности. В конечном счете, разница между теми, кто уехал и кто остался сводится к тому, сумели они остаться людьми или нет. Невидимые бухгалтеры сводят баланс: это в плюс, два в уме, здесь минус… Счет закрыт.  1945 год: стремительный бег извещений о смерти по глади газетных страниц, писем, телеграфных лент и киноэкранов. В этом море трупов отдельному имени легко затеряться; соседи по некрологам напирают со всех сторон. Она умирала долго. Те, кто помнили ее еще по Петербургу, по ранним годам эмиграции, не могли примириться с тем, что эта яркая женщина, так лихо отплясывавшая польку в Амбуазе в 1922 году, превратилась в худую маленькую старушку с седыми волосами. Бунин, ненавидевший похороны и прощания, постоял над телом, закрыл лицо левой рукой и заплакал. Великий писатель прощался с Зинаидой Гиппиус. Страстная женщина, поэтесса, светская дама, символ декаданса — все про нее. Гиппиус, очевидно считавшая себя умнее, чем она была на самом деле, была сложной – и в Петербурге, и в эмиграции. Парижская Зинаида даже как будто стала злее, чем была на родине.  До революции ее дом с супругом, писателем Дмитрием Мережковским, был салоном, где, например, робкий Гумилёв впервые повстречался с Белым. Саму себя она видела то ли звездой, то ли политической фигурой; в любом случае, персонажем до некоторой степени надмирным. Фигура, читающая стихи в белом хитоне — и спустя годы Пришвин, помня об этом, будет называть ее Белой Дьяволицей. Хозяйка салона, летом 1917 года дающая советы Керенскому. Перепридумывающая гендер. Холодная. Жесткая. Лицедействующая в своей показной религиозности. Яростная. Блевотина войны — октябрьское веселье! В эмиграции она хиреет; вне России ей тяжело. Смотрит — но не видит. Злится, но все больше не по адресу.  Пела скорый конец света — и оказалась в Париже, захваченном нацистами, где муж ее по радио сравнивал Гитлера с Жанной д’Арк. Проклинала всех старых знакомых, оставшихся в России; обвиняла их в том, что продались большевикам. Но голос ее становился все тише и тише. Пока совсем не умолк. Не плачь. Не плачь. Блажен, кто от людей Свои печали вольно скроет. За полгода до Гиппиус на ПМЖ в мир теней переехал Алексей Толстой, ее давний знакомый. Оба друг друга не любили: приятель писателя вспоминал, что «Толстой, смеясь, говорил, что Мережковский напоминал ему таракана с длинными усами, а Зинаида Гиппиус — глисту». Гиппиус же, хоть и отдавала ему должное как писателю, презирала его за возвращение в СССР, за цинизм, за предательство эмигрантских идеалов. И за талант, добавим мы. За наслаждение жизнью. Толстой был большой человек — как в таланте, так и в пороках и страхах. Лауреат всего на свете, ведущий писатель, «красный граф» — он знал, что умирает и страшился этого. Избегавший (как и Бунин) даже разговоров о смерти, он сам себя в нее тащил в последние годы — работая во время войны в Комиссии по расследованию злодеяний фашистских оккупантов. Он был в Харькове с Эренбургом, когда там прошел первый процесс над нацистами; вернулся оттуда пожелтевшим и постаревшим. Он писал — и ему становилось хуже. Раневская вспоминала, как встретила его на Малой Никитской; тот бросился к ней из машины и сказал, что не может быть в ней — там «пахнет». Раневская чувствовала лишь запах духов. А Толстой — запах смерти. «Пахнет, пахнет, всюду пахнет». Толстой бравировал своим цинизмом, Гиппиус ограждала себя язвительностью; оба они скрывали под этой броней свою душу. Толстой умирал в Кремлевской больнице; рядом в те дни лежал Эйзенштейн. Он не любил Толстого; они были во всем противоположны. И вот он сидит у тела. «Я гляжу совершенно безразлично на его тело, уложенное в маленькой спальне при его комнате в санатории. Челюсть подвязана бинтом. Руки сложены на груди. И белеет хрящ на осунувшемся и потемневшем носу». Смерть всех уравняла — в который раз. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

О вещих снах В 1937 году, на пике террора, Пришвин вернулся к идее написать о строительстве Беломорканала как о глубоком историческом и философском проекте переделки природы и человека: «12 июля. Петров день. Начал работу над книгой „Канал“, надеюсь выжать из нее все соки, какие в ней есть». Он понимал, что такая книга будет актом насилия над собой: «С этим каналом я как писатель, в сущности, сам попал на канал, и мне надо преодолеть „свою волю“…» Он добавил: «А я попал невинно…» Книга «Канал» была его личным трудовым лагерем, в котором Пришвин работал над «перековкой» себя. В течение всего 1937 года дневниковые записи о ходе работы над «Каналом» соседствуют с хроникой другого проекта: Союз писателей строил в центре Москвы кооперативный дом, оснащенный по последнему слову бытовой техники. Многие писатели добивались привилегии получить квартиру в Доме писателей (считалось, что он строился по указу самого Сталина). Пришвин вступил в эту борьбу, несмотря на отвращение. Он понимал, что место в Доме писателей прямо зависит от места писателя в сталинской иерархии («Тренев пишет пьесу по личному поручению Сталина и Вишневский тоже, отчего и вселились»). Пришвин все еще жил с женой в Загорске, в деревенском домике, без водопровода и канализации, однако с годами такие условия стали для него физически тяжелы. Кроме того, Пришвин начал переоценивать идею убежища: «Квартира в Лаврушинском против Третьяковки начинает казаться безумной мечтой о тихом убежище в горле вулкана. И тем не менее расчет совершенно правильный: убежище возможно только в самом горле…» В течение всего года в дневнике записи о строительстве «моего канала» (понятие, совмещавшее книгу «Канал» и проект перековки себя в процессе писания книги) и строительстве квартиры были параллельными. В августе 1937 года квартира была готова. Вопреки первоначальному плану, Ефросинья Павловна осталась в Загорске: их брак не пережил перемен. Шестого августа Пришвин записал в дневнике: «Вот наконец желанная квартира, а жить не с кем». Эти события развивались в обстановке усиливавшегося террора, которую Пришвин фиксирует в дневнике: 25 октября 1937 года он записал, что все «активные» люди в Загорске арестованы; 25 декабря — слух о том, что арестован он сам. Однако вопреки его ожиданиям он оставался на свободе. В сентябре 1938 года, после месяца, проведенного в лесу, на охоте, Пришвин записал еще один ужасный сон: «22 сентября [1938]. Охота мне дорога из-того, что я работаю ногами и не думаю, но все, что пропущено, в голове потом является сразу с такой силой, какой не добьешься в правильной жизни. <…> Кошмарный сон, — будто бы среди множества людей я как в лесу, заваленном сучьями в три яруса: люди вплотную везде вокруг и даже подо мной. Я плюнул туда вниз и, взглянув туда, в направлении плевка, увидел, что два доктора режут кому-то толстую ногу. Я вздрогнул и ахнул от ужаса. „Вот барчонок какой, — раздался голос снизу, — неужели еще не привык?“ И я, сконфуженный, поправился очень ловко: „Я не тому ужаснулся, что человека режут, а что я, недоглядев, плюнул туда“. И тут я заметил, что всюду по серым, лежащим на земле людям перебегают большие крысы. Одна и по мне поперек прошла по животу, другая ближе, и я даже отпихнул рукой. И вдруг она остановилась и глянула на меня страшно, готовая броситься, и я понял, что она сейчас находится в своих крысиных правах, имеющих силу перед правами человека, и я смертельно обидел ее, и обиженная крыса может сделать со мной что только ей захочется…»» Из книги Ирины Паперно «Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах. Опыт чтения»

📓🎬Вот полный список героев книги «Свидетели Игр», которая вышла сегодня на Букмейте (список из пресс-релиза «Кинопоиска» и приурочена к премьере сериала «Игры» Евгения Стычкина. Авторы книги - Юрий Сапрыкин, Станислав Гридасов, Марина Крылова: 📍Людмила Павлова (сотрудница оргкомитета и дочь министра спорта СССР) - о работе оргкомитета и счастливой Олимпийской Москве 📍Владимир Гескин (журналист газеты «Советский спорт») - о «Советском спорте», типографских машинах и контактах с иностранцами 📍Наталья Калугина (переводчица) - о трудностях перевода и спортивном братстве 📍Леонид Мирошнеченко (сотрудник отдела протокола оргкомитета Олимпийских игр в Москве) - о почётных гостях и дегустации напитков с лордом 📍Михаил Фаворов (заведующий инфекционным отделением медицинского центра Олимпийской деревни) - о болезнях в Олимпийской деревне и тренировках на случай чумы 📍Игорь Куперман (участник церемоний открытия и закрытия Олимпиады в составе группы военнослужащих, создававших живые картины на трибунах)  - о слезе мишки и хоккейном матче под столом 📍Всеволод Кукушкин (сотрудник спортивной редакции информационного агентства ТАСС) - о первых компьютерах и кубинском роме 📍Олег Хлобустов (оперативный сотрудник управления КГБ) - о работе КГБ на Олимпиаде: как охраняли, как высылали из города, как работали с иностранцами 📍Михаил Прозуменщиков (историк) - об обслуживании Олимпиады в политбюро и фальшивой газете «Правда» 📍Владимир Сальников (четырёхкратный Олимпийский чемпион) - о соревнованиях и мировом рекорде 📍Лев Лещенко (народный артист России) - о дружбе со спортсменами и финальной песне Олимпиады 📍Вениамин Смехов (актёр) - о жизни Таганки и смерти Высоцкого  📍Екатерина Кулиничева (историк моды и спорта) - о смысле парадной формы и оттенках бежевого цвета 📍Анна Броновицкая (историк архитектуры) — о красоте велотрека и последний оттепельных надеждах 📍Александра Санькова (историк дизайна) - о дизайнерском счастье и запахе медведя Премьера сериала «Игры» 3 августа на «Кинопоиске», в проекте 8 серий

Из листовки Петроградского совета рабочих и красноармейских депутатов, 25 августа 1918 года

С кладбищем и могилами должно также обращаться осторожно и почтительно. Не подобает, не следует переносить на кладбище всякие слухи и сплетни, подобные тем, которыми пробавляются в салонах живых. Воейков говаривал: с мертвыми церемониться нечего: ими хоть забор городи. К сожалению, у нас случается, что по поводу мертвых городят всякую чепуху, а иногда, если и говорят правду, то такую, которую лучше бы промолчать. Не всякая правда идет в дело и в прок; правда не кстати, не во время неприлично сказанная, не далеко отстоит от лжи: часто смешивается с нею. Хороша историческая истина, когда она просветляет историю, событие или лице: когда старое объясняется, обновляется еще неизданными, неизвестными указаньями, источниками, хранившимися дотоле под спудом. Но к сожалению оно бывает так не всегда. Все, что есть в печи, все на стол мечи. Ройся в уголках, в завалинах, в подвалах и выноси из избы как можно более сора. В печи бывает и то, например сажа, чем не следует убирать обеденный стол. Всякий сор не есть еще святой пепел древности, мало ли что найдется в доме, где живут живые люди, но не все же найденное выставлять на показ и на обнюхиванье, а наши новейшие преподобные Несторы и журналисты тщательно все собирают, переливают в сосуды свои, боясь проронить каплю, упустить из вида малейшую соринку, пылинку, грязинку. Нет сомнения, что возникшая страсть охотиться на полянах и в дремучих лесах старины, дело полезное и похвальное. Нельзя не поблагодарить охотников за их труды и усердное поливание; но и здесь кстати сказать: pas trop de zèle. За неимением в настоящее время свежей и сочной домашней живности, мы только и лакомимся, – по крайней мере я, и как знаю, многие и другие, – что питательною, вкусною добычею, которою нередко почивают нас наши исторические и литературные Нимроды. Но зачем в живую и лакомую пищу впускают они иногда тук и тину: иногда такое, что ни рыба, ни мясо. Повара должны иметь чуткое обоняние, чтобы хорошенько разнюхать все сомнительное. Изыскатели старых материалов должны обладать подобным чутьем, которое в деле письменной стряпни называется тактом, а такта у нас часто и не имеется. Не говорим уже о поварах, которые пожалуй и имели бы достаточно чутья, но для личной наживы подают на стол своим застольникам припасы сомнительные, иногда совершенно негодные, и такою контрабандою портят весь обед. Впрочем, есть и потребители, которым нужна пища с острым душком: их грубое и толстокожее нёбо требует пересола, переквашенья, чего то в роде мертвечины. Искусный повар, образованный в хорошей школе и уважающий достоинство свое, никогда не согласится потворствовать их одичалым аппетитам. В поваренном искусстве есть также свой такт и свой слог, своя вера. Писатель также не должен угождать всем требователям и всем вкусам. Петр Андреевич Вяземский, 1875 год

И вот он — долгожданный разговор об исторических смыслах российского футбола. Руслан Гафаров, Сергей Простаков и Егор Сенников решили ответить на вопрос: что заставляет в 2024 году следить за российским футболом? Но в итоге их разговор от обсуждения чисто футбольных вещей быстро перешёл к главными сюжетам издания «Кенотаф»: почва и судьба, время и место, память и забвение, напряжение исторического момента. Самое время подписаться на наш Boosty: https://boosty.to/thecenotaph А также высказаться о российском футболе в комментариях: @thecenotaphbot

Политическая борьба и здоровье

Балдуин IV Прокаженный 👑 (1161—1185) — самый любимый и несчастный правитель Иерусалимского королевства. Родился в семье Агнес де Куртене, эдесской графини, и Амори, графа Аскалона и Яффы, вскоре после рождения сына получившего королевскую корону в наследство от умершего бездетным брата Балдуина III. Уже в 1163 году их брак аннулировали из-за слишком близкой степени родства, и король Амори I женился на византийской принцессе Марии Комнин. Церковь обычно очень охотно расторгала брак супругов при жизни даже из-за такого повода, но этот случай был важным для интересов государства: Союз с византийцами обеспечивал королевство поддержкой мощнейшего на тот момент флота. Агнес же согласилась на развод при одном условии: Её сын останется королевским наследником. Король согласился. Юный Балдуин оставался при дворе и воспитывался учёным-историком Гийомом Тирским, как будущий король. Он же первым обнаружил у мальчика признаки заражения проказы: Балдуин на время полностью утратил чувствительность кожи, что было симптомом заболевания. Болезнь прогрессировала, делая жизнь Балдуина невыносимой, но принцем он всё равно остался и даже прошёл полноценную военную подготовку, изучив и само искусство стратегии, и прекрасно овладев верховной ездой и мечом, несмотря на постепенное омертвение правой руки. 11 июля 1174 года умер Амори I, а уже 15 июля состоялась коронация 13-летнего Балдуина. 3 года правление осуществляли регенты, которые вели между собой ожесточённую борьбу за власть, но в 16 лет Балдуин IV начал самостоятельное правление. Центральное место в его планах занимал поход в Египет, житницу и важный центр Ближнего Востока. Одновременно же король шёл по пути консолидации сил с другими крестоносцами: через династический брак породнился с графом Триполи, выкупил из плена бывшего князя Антиохии Рено де Шатильона (там он провёл 15 лет) за огромную сумму — 120 000 золотых. В 1177 году Саладин выступил против Иерусалима, взяв ряд городов на южных рубежах. Ответный удар ограниченных, но хорошо обученных сил крестоносцев при Монжизаре завершился убедительной победой над мусульманами. К 1179 году успех оставил крестоносцев и они заключили временное перемирие с сарацинами: благодаря готовности Балдуина к мирному урегулированию проблем, даже с таким мощным правителем, как Саладин, в ту пору удавалось договариваться о взаимопонимании. Но войны всё равно продолжались, и король на протяжении всех походов король лично участвовал в бою: несмотря на недуг, несколько раз был сбит с лошади, но стойко держался и вёл своих воинов в атаку, приказывая крепко привязывать меч к его латной рукавице, чтобы тот не упал в пылу сражения. Подданные любили правителя, искреннего и смелого. К 1183 году король с больным организмом уже едва мог ходить, вынужденный слоями одежды прикрывать незаживающие раны, почти потеряв зрение. Он сознавал, что не сможет оставить наследников, и потому выдал замуж своих сестёр за влиятельных феодалов Ги де Лузиньяна и Онфруа IV. Со временем отношения короля и Ги ухудшились из-за стратегических упущений последнего, и наследником Балдуин IV выбрал своего племянника, тоже Балдуина, под опекой графа Триполи. В возрасте 24 лет король скончался, измученный усилением проказы, измученный борьбой с мусульманами, но ещё сильнее — непрекращающимися распрями своих подданных. Кстати, мы не случайно упоминали порывистого Рено де Шатильона, после освобождения ставшего во главе Трансиордании. Впоследствии ветеран-крестоносец оказал короне довольно медвежью услугу, развязав в 1187 году войну с Саладином, которая привела к потере Иерусалима, пленению и казни само де Шатильона. А королевство Иерусалимское с того времени сильно сузилось и ослабло, постепенно прекратив существование к 1291 года.

Донесение русского военного агента, полковника барона Винекена, из Вены об убийстве в Сараеве. 28 июня 1914 года. Текст донесения: "Сегодня утром в Сараеве убиты выстрелами из револьвера наследник престола и его супруга.

И немного вырезок из советских газет в июне 1968 года — после убийства кандидата в президенты США Роберта Кеннеди (родного брата убитого в 1963 году Джона Фитцжеральда Кеннеди)

ucho od śledzia