PSYхология с Любовью 💛🤝❤️

ПОЧЕМУ ДАЖЕ БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ НЕ ВСЕГДА ДАЮТ ОЩУЩЕНИЕ БЕЗОПАСНОСТИ Иногда человек приходит на терапию и говорит: «Я хорошо зарабатываю, но деньги у меня будто не задерживаются». Или: «Я могу позволить себе гораздо больше, но каждый раз чувствую вину, когда трачу на себя». На первый взгляд кажется, что здесь вопрос только в финансовых привычках. Но мне важно посмотреть глубже. Потому что отношение к деньгам формируется не только из того, сколько мы зарабатываем. Оно формируется ещё и из того, что мы слышали о деньгах в семье. «Это всё не твоё». «Мы тебя вырастили - теперь ты нам должен». «Сам ты деньгами распоряжаться не умеешь». «Богатство до добра не доводит». Для ребёнка такие фразы постепенно могут становиться убеждениями: «Если у меня есть деньги, я кому-то должен». «Тратить на себя - эгоистично». «Чтобы быть хорошим сыном или дочерью, я должен отдавать». И человек вырастает. Начинает хорошо зарабатывать, но деньги по-прежнему могут вызывать тревогу, вину или ощущение долга. Он может спокойно тратить на других, но испытывать вину, покупая что-то для себя. Может помогать близким больше, чем действительно хочет. Или тревожиться каждый раз, когда на счёте появляется крупная сумма. В EMDR мы можем работать не только с самой мыслью «мне нельзя иметь много денег», но и с опытом, из которого она сформировалась. Например, с ситуацией, когда ребёнка заставили отдать свои деньги. Или когда его стыдили за желание что-то купить. И постепенно убеждение «я должен отдавать всё семье» может перестать ощущаться как безусловное правило. Человек начинает замечать: «Я уже взрослый». «Деньги, которые я заработал, принадлежат мне». «Я могу помогать близким и при этом иметь собственные границы». Поэтому мне здесь гораздо интереснее не вопрос: «Как научить человека правильно обращаться с деньгами?» А другой: «Почему деньги вызывают у него именно такие чувства?» Понимание этого механизма позволяет постепенно принимать финансовые решения не только из страха, вины или чувства долга, а из собственного выбора. Ваша, Елена ♥️

ЧТО ПРОИСХОДИТ С РЕБЁНКОМ, КОТОРОМУ НЕ РАЗРЕШАЮТ ЧУВСТВОВАТЬ Сейчас можно услышать много критики в адрес психологов: «Во всём опять виноваты родители». Но задача специалиста вообще не в том, чтобы найти виноватого. Мне важно другое: понять, в какой среде формировался человек и чему эта среда научила его по отношению к собственным чувствам. Представьте ребёнка, который говорит: «Мне страшно». А в ответ слышит: «Ерунда. Чего ты боишься?» Он злится: «Не смей злиться на мать». Ему больно: «Ничего страшного не произошло, тебе не больно» Он расстроен: «Другим гораздо тяжелее, а ты из-за такой мелочи плачешь». С точки зрения взрослого это могут быть обычные фразы. Для ребёнка постепенно складывается совсем другое сообщение: «Моим чувствам нельзя доверять». Такое окружение называют инвалидирующим. Ребёнка не учат распознавать свои эмоции, понимать, что с ним происходит, и справляться с сильными переживаниями. От него требуют контролировать эмоции, но не дают инструментов, как это делать. В результате человек может вырасти взрослым, который не понимает, что именно с ним происходит. «Я не знаю, мне действительно плохо или я всё преувеличиваю». «Может, со мной что-то не так, раз я это чувствую?» «Наверное, я не имею права так реагировать». А когда обычные способы выразить свои чувства не работают, человек может постепенно переходить к более сильным реакциям. В книге Марши Линехан, посвящённой когнитивно-поведенческой терапии расстройств личности, этот механизм описан как одна из важных частей развития эмоциональной дисрегуляции. И здесь особенно важно: речь не только о родителях и не только о плохом отношении. Инвалидирующей может быть любая среда, в которой человек регулярно получает сообщение, что его переживания неправильные, чрезмерные или не заслуживают внимания. Исследования действительно обнаруживают связь между неблагоприятным детским опытом и последующими психологическими трудностями, в том числе с пограничным расстройством личности. При этом детская травма или сексуализированное насилие сами по себе не означают, что у человека обязательно разовьётся ПРЛ. Это один из факторов риска среди множества других. Поэтому мне гораздо интереснее не вопрос: «Кто виноват в том, каким стал этот человек?» А другой: «Как человек научен относится к своим чувствам и эмоциям? Как он их регулирует? Доверяет ли он себе?» Понимание этого механизма даёт гораздо больше для терапии, чем поиск виноватого. Ваша, Елена ♥️

ПОЧЕМУ МЫ ПОСТОЯННО СРАВНИВАЕМ СЕБЯ С ДРУГИМИ «А почему четыре, а не пять?» «А вот Саша уже получил пятёрку». «Посмотри на Петю - он учится лучше». «А у Маши уже получилось». Для ребёнка такие фразы постепенно становятся не просто замечаниями взрослых. Они формируют способ смотреть на себя: чтобы понять, достаточно ли я хорош, нужно посмотреть, как у других. Ребёнок ещё не умеет самостоятельно оценивать свои способности и достижения. Он ориентируется на реакцию родителей. И если похвала часто зависит от результата, а внимание появляется в основном там, где есть успех, внутри может закрепиться ощущение: со мной что-то не так, я пока недостаточно хорош. С возрастом эта привычка никуда не исчезает. Взрослый человек уже может иметь хорошую работу, зарабатывать больше, чем когда-либо мечтал, иметь семью, путешествовать, заниматься любимым делом. Но внутри всё равно может звучать знакомое: «А почему у них лучше?» Причём сравнение редко заканчивается на одном результате. Вы едете во Вьетнам, а мама присылает фотографию знакомых с Мальдив: «Вот посмотри, как люди отдыхают». Вы покупаете квартиру, а кто-то уже купил дом. Вы развиваете бизнес, а другой человек открыл второй. Вы смотрите на собственную жизнь и вместо удовлетворения начинаете искать, где именно вы опять не дотянули. Социальные сети делают этот процесс практически бесконечным. Человек открывает ленту не только посмотреть, как живут другие, но и проверить себя: где я сейчас относительно них? И парадокс в том, что после такого сравнения легче не становится. Чужой успех может вызывать не восхищение, а раздражение, зависть и сильное недовольство собой: «У него получилось. А со мной что не так?» В основе такого переживания часто находится не сам чужой успех, а собственное ощущение недостаточности. В схемотерапии это может быть связано со схемой дефективности и поиском одобрения: человеку всё время требуется подтверждение собственной ценности, а ориентиром становятся достижения и реакция окружающих. Тогда возникает замкнутый круг. Человек сравнивает себя с другими, находит то, в чём проигрывает, испытывает недовольство собой и снова идёт смотреть, как живут другие. И даже очередное достижение не даёт ощущения «мне достаточно». В такой ситуации важно смотреть не только на то, с кем вы себя сравниваете. Гораздо важнее понять: почему ваша собственная ценность каждый раз оказывается зависимой от того, насколько хорошо у кого-то другого? Ваша, Елена ♥️

ПОЧЕМУ МЫ СНОВА ВЫБИРАЕМ ОТНОШЕНИЯ, В КОТОРЫХ НАС НЕ ВЫБИРАЮТ После отношений, в которых было много неопределённости, человек может решить: «Больше никогда не хочу такого». Но проходит время, появляется новый человек - и знакомый сценарий повторяется. Здесь важно понимать одну вещь: психика привыкает не только к хорошему. Она привыкает к знакомому. Если в прошлых отношениях любовь была связана с ожиданием, тревогой и необходимостью постоянно заслуживать внимание партнёра, такое напряжение постепенно становится привычным состоянием. Человек может постоянно следить за настроением другого, искать признаки охлаждения, ждать сообщения, пытаться понять, что произошло, и думать, что сделать, чтобы вернуть близость. В таких отношениях много эмоциональных перепадов: сегодня человек рядом, завтра отдаляется, потом снова проявляет тепло. И именно эта непредсказуемость может удерживать особенно сильно. Когда после этого появляются спокойные отношения, где партнёр последователен, открыт и не заставляет постоянно сомневаться в своих чувствах, они могут казаться непривычными. «Мне с ним спокойно, но почему я ничего не чувствую?» Хотя отсутствие постоянного напряжения ещё не означает отсутствие чувств. Иногда человек путает любовь с тем эмоциональным напряжением, к которому привык. И тогда проблема уже не только в выборе конкретного партнёра. Важно понять, какие отношения сам человек привык считать близостью и любовью. Если отношения каждый раз должны быть завоеванием, ожиданием и доказательством собственной ценности, стоит остановиться и посмотреть на этот сценарий внимательнее. Не только на то, кого мы выбираем, но и на то, какое место в этих отношениях отводим себе. Ваша, Елена ♥️

ПОЧЕМУ НАС НЕ ВСЕГДА ТЯНЕТ К ТЕМ, КТО НАМ ПОДХОДИТ? Представьте: перед вами человек, с которым всё вроде бы хорошо. Он внимательный, уважает ваши границы, умеет разговаривать, не исчезает на несколько дней, у вас похожие взгляды на жизнь. Рядом спокойно. Но внутри ничего не происходит. Нет сильного волнения. Нет желания постоянно проверять телефон. Нет ощущения, что вас буквально тянет к этому человеку. И появляется мысль: «Наверное, это просто не мой человек». Но что, если дело не всегда в человеке? Мы привыкли воспринимать сильное притяжение как доказательство совместимости. Чем сильнее эмоции, тем сильнее кажется чувство. При этом сильные переживания могут появляться совсем по другим причинам. Например, человек то приближает нас, то отдаляется. Мы ждём его сообщения, радуемся, когда он появляется, тревожимся, когда снова исчезает. Получается эмоциональная карусель: напряжение, надежда, облегчение, снова напряжение. Такое состояние действительно может ощущаться как очень сильная влюблённость. А спокойный человек рядом с нами на этом фоне может казаться «скучным». Хотя именно с ним впервые появляется возможность строить отношения без постоянного ожидания следующего эмоционального всплеска. Есть ещё одна интересная вещь. Наше представление о близости формируется задолго до первых романтических отношений. То, как с нами разговаривали, насколько доступными были родители, можно ли было показывать свои чувства, приходилось ли заслуживать внимание - всё это становится частью нашего опыта. И во взрослом возрасте мы можем бессознательно искать знакомые ощущения. Не обязательно знакомого человека. Именно ощущения. Если близость для нас когда-то была связана с ожиданием, тревогой и попытками заслужить внимание, спокойные отношения могут поначалу восприниматься непривычно. А непривычное легко принять за отсутствие чувств. Отсюда и возникает парадокс: человек может быть нам очень подходящим, но эмоционально «не цеплять». И здесь полезно задать себе несколько вопросов: • Мне действительно неинтересен этот человек или рядом с ним просто спокойно? • Я хочу быть с ним или мне нужна именно сильная эмоциональная реакция? • Что я чувствую, когда человек становится ближе? • Какие отношения кажутся мне привлекательными - спокойные или те, где постоянно приходится добиваться внимания? • Не путаю ли я тревогу с влюблённостью? Это не означает, что нужно заставлять себя строить отношения с человеком, к которому совсем нет интереса. Но прежде чем решить «между нами нет химии», бывает полезно понять, что именно мы называем химией. А у вас бывало, что человек сначала казался совершенно неинтересным, а чувства появлялись уже позже?

ЛЕНЬ, ДЕПРЕССИЯ И ГРЕХ УНЫНИЯ. ЭТО НЕ ОДНО И ТО ЖЕ Ко мне обратился молодой человек, 23 лет. Он почти перестал выходить из дома, с трудом вставал с кровати, потерял интерес к тому, что раньше приносило удовольствие, не мог сосредоточиться, постоянно чувствовал усталость. После первичной диагностики и консультации психиатра была диагностирована клиническая депрессия. Но едва ли не тяжелее самой болезни оказалось отношение близких. «Возьми себя в руки». «Хватит лениться». «Это просто уныние, а уныние — грех». К симптомам депрессии добавлялось чувство вины: я не просто не справляюсь — я сам виноват в том, что со мной происходит. После назначенного психиатром лечения антидепрессантом из группы СИОЗС и психотерапии примерно через два месяца состояние заметно улучшилось. Появились силы, интерес к жизни, желание общаться и строить планы. Терапия продолжалась около полугода: мы работали уже не только с симптомами, но и с психологическими факторами, поддерживавшими его уязвимость к депрессии. Этот случай хорошо показывает, почему лень, уныние и депрессию важно не смешивать. Лень — вообще не медицинский диагноз, а бытовое обозначение нежелания прилагать усилия. Человек может откладывать трудное или неприятное, но его способность хотеть, радоваться, интересоваться и включаться в привлекательную деятельность в целом сохранена. Хотя и за тем, что мы привычно называем ленью, могут скрываться тревога, страх неудачи, перфекционизм, протест или истощение. Уныние — категория духовная. В христианской традиции это состояние внутреннего отказа от надежды и духовного усилия, малодушие, нерадение, переживание бессмысленности. У святых отцов уныние описывается не как психиатрическое заболевание, а как состояние души и отношения человека к собственной духовной жизни. Депрессия — психическое расстройство с определёнными диагностическими критериями. Устойчиво сниженное настроение и/или утрата интереса и удовольствия сохраняются большую часть дня почти ежедневно не менее двух недель. Могут появляться выраженная утомляемость, нарушения сна и аппетита, заторможенность, трудности концентрации, чувство никчёмности и вины, безнадёжность, иногда — мысли о смерти. Внешне всё это действительно может выглядеть похоже: человек лежит, ничего не делает, избегает общения, перестаёт интересоваться привычными вещами. Но внешнее поведение ещё ничего не говорит о его причине. При том, что принято называть ленью, человек чаще может, но не хочет прилагать усилие. При депрессии человек очень часто хочет, но не может: у него нарушена сама способность испытывать удовольствие, инициировать деятельность, концентрироваться, выдерживать обычную нагрузку. А уныние вообще нельзя диагностировать по тому, что человек лежит на диване, мало работает или говорит: «Мне ничего не хочется». Это духовное понятие, а не название любого состояния сниженной активности. Именно поэтому мне кажется опасным ставить знак равенства между этими тремя состояниями. Депрессия не становится ленью оттого, что окружающим трудно её понять. И она не становится грехом оттого, что человек верующий. Иногда прежде, чем призывать человека «взять себя в руки», гораздо важнее понять, что именно сейчас не позволяет ему эти руки поднять. Ваша, Елена ♥️

А ЧТО ЦЕРКОВЬ ГОВОРИТ О РАЗВОДЕ? В сегодняшнем Reels мы разбирали вопрос о разводе с точки зрения психологии. А сейчас я хочу посмотреть на него с другой стороны — с точки зрения христианства. Для православного человека брак имеет особое значение. Это не просто отношения двух людей и не только юридический союз. В Церкви брак воспринимается как Таинство и как союз, который предполагает верность и стремление сохранить семью на всю жизнь. В «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви» прямо говорится о нерасторжимости православного брака. Там же развод называется крайней мерой. И здесь возникает закономерный вопрос: значит ли это, что христианин должен сохранять брак при любых обстоятельствах? Если обратиться к Евангелию, мы увидим, что Христос говорит о разводе в связи с прелюбодеянием: «Кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния…» Именно прелюбодеяние в церковной традиции рассматривается как основание для расторжения брака. При этом история церковного отношения к браку гораздо шире: В «Основах социальной концепции РПЦ» перечислены и другие обстоятельства, которые могут быть основанием для расторжения церковного брака: посягательство на жизнь или здоровье супруга или детей, тяжёлая душевная болезнь, хронический алкоголизм или наркомания и ряд других ситуаций. И мне кажется важным обратить внимание именно на это. Когда мы говорим: «Православие против развода», легко представить себе очень простое правило: какой бы ни была семейная жизнь, супруги должны оставаться вместе. Но церковная позиция устроена сложнее. Церковь действительно призывает сохранять брак, работать над отношениями, проходить через семейные кризисы, искать возможность примирения. В том же документе говорится о пастырской задаче оберегать целостность брака и предотвращать развод в ситуациях семейных конфликтов. Но есть ситуации, когда вопрос уже выходит далеко за пределы обычного семейного конфликта. Когда один из супругов угрожает жизни или здоровью другого человека. Когда в семье присутствует тяжёлая зависимость, которую человек не признаёт и не хочет лечить. Когда тяжёлое заболевание создаёт серьёзную угрозу для самого человека или его близких. Когда супружеская верность уже разрушена. Здесь мы снова приходим к вопросу, который обсуждали в психологическом Reels: всегда ли сохранение брака является высшей ценностью? Христианство очень высоко ставит ценность семьи. Но это не означает, что человек должен закрывать глаза на разрушение собственной жизни или подвергать опасности детей и близких ради формального сохранения брака. И здесь мне кажется особенно важным не искать универсальный ответ вроде «разводиться всегда» или «разводиться нельзя». Каждая такая ситуация требует отдельного рассмотрения. В ней есть и духовная сторона, и человеческая, и семейная, и порой медицинская. Если человек верующий, ему может быть важно обсудить происходящее не только с психологом, но и со священником. У каждого специалиста здесь своя область ответственности. А ещё я бы предложила задуматься над одним вопросом: если брак должен сохраняться, то что именно мы пытаемся сохранить? Сам факт совместной жизни? Или любовь, верность, уважение, заботу и возможность двух людей действительно оставаться семьёй? Мне кажется, этот вопрос гораздо сложнее, чем просто «можно ли православному человеку разводиться». Ваша, Елена 🤍

Я особенный(ая) Иногда за взрослым ощущением «я особенная», «я чувствую людей», «у меня невероятная интуиция», «мне снятся вещие сны» стоит довольно печальная детская история. Мама рассказывает маленькой дочери об изменах отца, плачет, советуется с ней, делится страхами и говорит: «Только ты меня понимаешь». Отец делает сына своим союзником в конфликте с матерью. Ребёнок становится хранителем взрослых тайн, утешителем, советчиком, эмоциональной опорой. Но детская психика не может подумать: «Мои родители нарушают межпоколенческие границы и возлагают на меня непосильную эмоциональную нагрузку». Она находит другое объяснение: «Наверное, я особенный. Я взрослее других. Я глубже чувствую. Я понимаю то, чего не понимают остальные». И постепенно нагрузка превращается в идентичность. Кроме того, такой ребёнок действительно учится невероятно тонко считывать людей. По выражению лица, голосу, шагам за дверью, едва заметному изменению настроения. То, что позднее может переживаться как «особая интуиция», иногда оказывается прекрасно натренированной гипервигилантностью: нервная система научилась замечать малейшие сигналы, поскольку когда-то от этого зависело чувство безопасности. Это совершенно не означает, что любую интуицию, необычный опыт или духовные переживания следует объявить следствием травмы. Психологу вообще полезно сохранять скромность перед тем, чего он не может знать. Мне интереснее другое: какую функцию вера в собственную исключительность выполняет в психике конкретного человека? Иногда ответ находится в детстве. И поэтому несколько вещей, которые родителю действительно важно не делать: — не посвящать ребёнка в подробности супружеских конфликтов, измен, сексуальной жизни и других взрослых отношений; — не делать его судьёй между мамой и папой и не спрашивать: «Кто из нас прав?»; — не использовать ребёнка как психолога, которому можно регулярно изливать собственное отчаяние, страх, одиночество и обиды; — не превращать его в доверенное лицо фразами «только тебе я могу это рассказать», «ты единственный, кто меня понимает»; — не возлагать на него ответственность за своё эмоциональное состояние: «не расстраивай меня», «если бы не ты, я не знаю, что бы со мной было»; — не делать ребёнка своим союзником против второго родителя; — не восхищаться его «не по годам взрослостью», если за этой взрослостью стоит необходимость заботиться о взрослых вместо того, чтобы оставаться ребёнком. Ребёнку не нужно быть особенным, чтобы заслужить близость с родителем. Ему гораздо нужнее иметь рядом взрослого, рядом с которым можно не угадывать, не спасать, не утешать, не хранить чужие тайны и не понимать больше, чем способен вместить его возраст. Просто быть ребёнком. Ваша, Елена ♥️

Утренняя мысль. Об определённости Не пытайтесь обрести покой, сделав будущее определённым. Это всё равно не получится. Попробуйте определить свою позицию сегодня: что для вас главное, каким вам важно быть и что вы можете делать сейчас. В Евангелии удивительно точно об этом: «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». (Мф. 6:21). «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его». (Мф. 6:33). «Не заботьтесь о завтрашнем дне… довольно для каждого дня своей заботы». (Мф. 6:34). Может быть, определённость — это не когда я знаю, что будет. А когда я знаю, куда направлено моё сердце и что мне делать сегодня.

6 сентября ушёл из жизни Павел Моисеевич Касьяник — один из тех, кто стоял у истоков схема-терапии в России. Учёный, психолог, преподаватель, тренер и супервизор ISST, человек, у которого учились поколения специалистов. Для меня большая честь, что мне довелось быть знакомой с Павлом Моисеевичем и однажды оказаться рядом с ним в этом кадре. Светлая память великому профессионалу и Учителю!

МАМА ИЛИ ЖЕНА: КОГО МУЖЧИНА ВЫБИРАЕТ? Вопрос «кто важнее - мама или жена?» на самом деле не про соревнование двух женщин. Он про место каждого человека в системе отношений. Семья мужчины и женщины - это диада. Двое взрослых людей, которые создали собственную семью и становятся друг для друга главными партнёрами. У родителей остаётся своё важное место. Но это уже расширенная семья, которая не должна определять жизнь пары. Проблемы начинаются, когда мама продолжает оставаться тем человеком, который «лучше всех знает», как сыну жить, с кем ему быть, как воспитывать детей и строить отношения с женой. А мужчина принимает её мнение как последнее слово. С точки зрения теории привязанности это может быть связано с тем, что эмоциональная связь с родителем остаётся настолько сильной, что собственная семья не становится самостоятельной системой. В схемотерапии здесь могут проявляться схемы подчинения, поиска одобрения, страха отвержения или недостаточной автономии. И мужчина может искренне говорить:

«Я просто очень люблю маму».

Но вопрос не в том, любит ли он её. Вопрос в другом: может ли он любить мать и при этом не позволять ей управлять своей взрослой жизнью? Зрелая сепарация - это не отказ от родителей. Это способность сказать:

«Мама, я тебя люблю и уважаю. Но решения о моей семье мы принимаем с женой».

Жена не становится «важнее мамы». Она становится партнёром в новой семье, которую мужчина создал уже сам.

Кейс из практики. «Бог меня накажет» Все детали изменены, история носит собирательный характер и публикуется с соблюдением принципов профессиональной этики и конфиденциальности. Ко мне обратилась женщина средних лет, верующая христианка. И принесла она в кабинет не кризис веры, а огромный страх. «Мне всё время кажется, что если я что-нибудь сделаю не так, Бог меня накажет. Посмотрите, сколько вокруг войн, болезней, смертей. Наверное, Господь наказывает нас за то, какие мы грешные. Иногда мне кажется, что прощения вообще нет». Постепенно стало понятно, что тревога давно вышла за пределы собственно религиозных вопросов. Клиентка постоянно ожидала беды, перепроверяла свои решения, мучительно сомневалась, правильно ли поступила, и пыталась предусмотреть последствия практически каждого своего шага. Клинически это соответствовало симптоматике тревожного расстройства. Но меня заинтересовало другое: какого Бога она видит перед собой, когда боится? И постепенно проявился очень знакомый образ. Строгий. Наблюдающий. Замечающий прежде всего ошибку. Тот, перед Кем необходимо быть достаточно хорошей, иначе последует наказание. В схем-терапевтической концептуализации за этим образом довольно отчётливо обнаруживался мощный режим Требовательного и Карающего Критика. В психологии религии существует целое направление исследований отношений человека с Богом через теорию привязанности. Психологи Ли Киркпатрик, Пер Гранквист, Марио Микулинсер и Филлип Шейвер показали, что воспринимаемые отношения верующего с Богом могут психологически функционировать как отношения привязанности, а наши ранние модели близости, безопасности и отношений со значимыми взрослыми могут отражаться и в том, каким мы переживаем Бога. Это не означает, что Бог является «проекцией родителей». И тем более психология ничего не может сказать о Самом Боге. Она может исследовать только нашу психическую репрезентацию Бога. И вот эта разница стала центральной в нашей работе. Мы очень чётко разделили психологию и духовную жизнь. Вопросы вероучения, греха, покаяния, Промысла Божия клиентка обсуждала со своим священником. В терапии же мы исследовали другое: почему любое несчастье её психика автоматически интерпретирует как наказание? Почему ошибка означает не «я ошиблась», а «теперь со мной обязательно случится что-то страшное»? Почему перед Богом она переживает тот же ужас, который когда-то испытывала перед осуждающей фигурой взрослого? Мы работали с Карающим Критиком, тревогой, гиперответственностью, чувством вины, катастрофизацией и убеждением, что безопасность необходимо заслуживать безошибочностью. И постепенно произошло очень важное изменение. Не вера стала слабее. Страх стал меньше примешиваться к вере. Клиентка начала различать реальное нравственное чувство и тревожную вину, покаяние и самонаказание, ответственность и иллюзию тотального контроля. А происходящие в жизни страдания перестали автоматически становиться для неё доказательством того, что Бог отвернулся или перестал любить. Мне кажется, это очень тонкая граница, о которой редко говорят. Психотерапия не должна объяснять человеку, Кто такой Бог. Это вообще не компетенция психолога. Но психотерапия может однажды помочь человеку обнаружить, что между ним и Богом много лет стоит чья-то другая фигура. Критикующая. Требовательная. Карающая. И, возможно, однажды появляется возможность посмотреть чуть дальше неё. Ваша, Елена 🤍

КОГДА РОДИТЕЛИ ПРОДОЛЖАЮТ ЖИТЬ ВНУТРИ НАС Можно давно жить отдельно от родителей. Самостоятельно зарабатывать, принимать решения, воспитывать собственных детей и даже практически не обращаться к маме и папе за советом. И всё равно в некоторых ситуациях чувствовать себя рядом с ними маленьким ребёнком. Потому что сепарация — это не только про то, насколько далеко вы живёте от родителей. Отношения с родителями постепенно становятся частью нашей внутренней реальности. Мы усваиваем не только их слова, но и то, каким, по их мнению, должен быть хороший ребёнок. Что правильно. Что неправильно. За что можно гордиться собой. А за что должно быть стыдно. Со временем родителям уже не обязательно что-то говорить. Мы начинаем говорить это себе сами. «Не стоит им перечить». «Мама расстроится». «Нужно быть благодарной». «Хорошая дочь так не поступает». «Не надо делать то, что их огорчит». «А что они обо мне подумают?» И иногда человек даже не замечает, что принимает решение не исходя из собственного желания, а пытаясь избежать воображаемого родительского недовольства. Можно выбрать профессию, которую действительно не любишь, потому что «так надёжнее». Можно отказаться от отношений, которые родители никогда бы не одобрили. Можно годами доказывать, что ты успешный, состоявшийся и достойный. Можно испытывать чувство вины каждый раз, когда выбираешь себя. И при этом искренне считать, что «я просто такой человек». Вот здесь становится особенно интересно. Потому что то, что когда-то было внешним требованием, со временем может превратиться во внутренний голос. И тогда уже не нужно, чтобы кто-то говорил: «Ты должна». Внутри уже есть тот, кто скажет это за них. Причём этот внутренний голос не всегда звучит жёстко. Иногда он очень убедителен и даже заботлив. «Подумай о родителях». «Ну зачем их расстраивать?» «Ты же не хочешь быть эгоисткой». «Можно было бы поступить и получше». И мы принимаем эти мысли за собственные. Но важный вопрос здесь не в том, чей именно голос мы слышим. А в том, можем ли мы остановиться и спросить себя: «А чего хочу я?» Не мама. Не папа. Не тот ребёнок, который когда-то очень хотел быть хорошим. А я - взрослый человек, который сейчас принимает это решение. Сепарация не означает перестать любить родителей, спорить с ними по каждому поводу или вычеркнуть их из своей жизни. Она скорее про то, чтобы отношения с родителями перестали быть единственным ориентиром, по которому вы определяете, правильно ли живёте. Родительский голос может оставаться внутри. Но постепенно появляется возможность услышать рядом с ним свой собственный. И, возможно, именно с этого начинается настоящая взрослая свобода. Ваша, Елена ♥️

Обсессия. Наверное, одна из самых мучительных вещей в близости — невозможность получить гарантию. Можно прожить вместе двадцать лет, родить детей, пройти болезни, кризисы, переезды, знать привычки друг друга до мельчайших подробностей — и всё равно рядом остается отдельный человек. С собственной волей. Собственным внутренним миром. И возможностью однажды выбрать не меня. Для психики, которая когда-то уже пережила расставание, непредсказуемость любви может быть почти невыносима. Тогда появляется соблазн уменьшить свободу другого хотя бы настолько, чтобы стало спокойнее: чаще писать, спрашивать, проверять, требовать подтверждений, болезненно реагировать на дистанцию, становиться незаменимым, иногда даже бессознательно создавать такую систему отношений, из которой партнеру трудно выйти. И мне кажется, Obsession Карри Баркера доводит именно эту фантазию до предела. Беар получает то, чего иногда втайне хочется очень испуганной части человека: абсолютную гарантию, что его не оставят. Только вместе с возможностью быть отвергнутым исчезает и возможность быть выбранным. В схема-терапии я бы думала здесь о той точке, где схема покинутости перестает просто причинять боль и начинает организовывать отношения вокруг себя. Человек уже не столько встречается с другим, сколько пытается сделать всё возможное, чтобы никогда больше не встретиться с собственным переживанием брошенности. И трагедия в том, что это действительно может уменьшить тревогу. Но вместе с тревогой постепенно уменьшается пространство, в котором другой может оставаться другим. Наверное, поэтому меня так зацепила почти богословская по своей сути мысль этого хоррора: любовь невозможно отделить от свободы. Бог не лишает человека возможности отвернуться даже от Него — и в этой пугающей свободе человеческого «да» появляется его настоящая цена. Беар хотел уничтожить возможность услышать «нет». Но вместе с ней уничтожил и смысл долгожданного «да». Ваша, Елена ♥️

С 1 сентября 🤍 Начинается новый учебный год, и порой для нас, родителей, он даже волнительнее, чем для самих детей. Мне хочется пожелать нам больше взрослой мудрости: быть мягче, гибче, любознательнее рядом со своими детьми. Учиться видеть в них отдельных, уникальных людей — не наше продолжение, не воплощение наших ожиданий, а людей со своим характером, желаниями и собственным жизненным путём. Мы смотрим на детей через призму своего опыта и легко начинаем верить, что точно знаем, как для них будет правильно. Но мы не знаем. И, может быть, наша задача гораздо скромнее и одновременно сложнее: не доказывать свою значимость через их достижения, а быть рядом, помогать, интересоваться, поддерживать. У них впереди большая жизнь. И наше принятие, любовь и ощущение «меня любят не за пятёрки и победы, меня любят просто потому, что я есть» — один из самых важных подарков, которые мы можем им дать. С новым учебным годом нас и наших детей 🤍

Язык самообмана. Ваш путеводитель 🤍 Сохраняйте себе и учитесь различать послания собственного разума. Для записи на консультацию пишите личные сообщения: @Gannelena Ваша, Елена ♥️

Кейс из практики. «Почините мою жену. Она сломалась» Все детали изменены, история носит собирательный характер и публикуется с соблюдением принципов профессиональной этики и конфиденциальности. Именно с этих слов началась моя первая встреча с семейной парой около 30–35 лет. «Она постоянно плачет. Говорит, что устала, что больше так не может. Ничем особенно не занимается, не работает, я полностью обеспечиваю семью. Я не понимаю, чего ей не хватает. Сделайте с ней что-нибудь» К этому моменту супруги прожили вместе около десяти лет. Пока мужчина рассказывал, что с его женой «что-то не так», я смотрела на сидевшую рядом молодую женщину. Она была подавлена и напугана. Когда я спросила, как происходящее видит она, женщина заплакала. Постепенно выяснилось, что супруг годами критиковал практически всё: её внешность, фигуру, волосы, приготовленную еду, манеру разговаривать, ведение хозяйства. Когда женщина говорила, что больше не выдерживает и, возможно, им стоит расстаться, реакция становилась агрессивной. Были и эпизоды физического насилия. Муж этого особенно не отрицал. «Она меня доводит. Я же не просто так срываюсь». В этой фразе находилась значительная часть происходящего. Ответственность за его агрессию постепенно была перенесена на неё. Семейная терапия не состоялась: мужчина отказался продолжать работу. Дальше мы работали индивидуально с клиенткой. За годы брака она почти утратила доверие к собственному восприятию. Если муж недоволен - значит, она сделала что-то неправильно. Если он кричит - она спровоцировала. Если ударил - довела. Если ей плохо рядом с ним - проблема снова в ней. И такая система отношений возникла не на пустом месте. Клиентка выросла в семье с зависимым отцом и матерью, которая годами несла семью на себе. Очень рано она усвоила знакомую многим идею: отношения нужно сохранять, трудности - терпеть, а ответственность за эмоциональное состояние близких брать на себя. В работе мы постепенно разбирали сильнейшее чувство вины, схемы дефективности и самопожертвования, внутреннего критика. За годы отношений голос внешнего критика уже успел стать внутренним: мужу даже не обязательно было говорить ей, что она «не такая» - она прекрасно умела делать это сама. Работа продолжалась около двух лет. И происходило не какое-то эффектное превращение. Скорее, женщина постепенно возвращалась в собственную жизнь. У неё появились интересы, хобби. Она вернулась к работе, которую когда-то любила, стала заниматься творчеством, восстановила социальные связи. Постепенно появлялась способность замечать свои желания, несогласие, злость, усталость - и не считать каждое из этих чувств доказательством своей неблагодарности или «неправильности». Она не ушла от мужа в период нашей терапии. И для меня это тоже принципиально важно сказать. Задача психолога не заключается в том, чтобы принять за взрослого человека решение - разводиться ему или оставаться. Там, где есть насилие, необходимо прямо называть происходящее насилием, оценивать риски и заботиться о безопасности. Но решение о собственной жизни всё равно принадлежит самому человеку. По мере того как состояние клиентки стабилизировалось, менялась и семейная динамика. По её словам, супруг стал вести себя спокойнее и менее враждебно. Я намеренно не связываю эти изменения причинно: ответственность за агрессивное поведение взрослого человека принадлежит только ему. Через два года мы завершили терапию. Я не знаю, сохранился ли впоследствии этот брак. Но я хорошо помню женщину, которая пришла ко мне практически уверенной в том, что она сломана. И женщину, с которой мы прощались. Она уже знала одну простую вещь, которую ей пришлось возвращать себе почти два года: с ней всё было не так не потому, что она была «не такая». Ей было плохо в отношениях, в которых ей долго объясняли, что причина происходящего - она сама. И, пожалуй, одна из самых разрушительных сторон насилия заключается именно в этом: спустя какое-то время человеку уже не нужен другой, чтобы продолжать его обвинять. Он начинает делать это сам.

А что, если женщины откладывают материнство не потому, что не хотят детей, а потому, что слишком хорошо понимают, во что сегодня может превратиться материнство? Сегодня утром прочитала интересную статистику: за последние два года спрос на заморозку яйцеклеток и эмбрионов в России вырос на 150%. Среди причин называют карьеру, отсутствие подходящего партнёра, страх не успеть родить и психологическую неготовность к материнству. Но мне кажется, здесь есть ещё один фактор, о котором говорят значительно реже. На дворе 2026 год, но у себя в кабинете я довольно часто слышу представления о семье, обязанностях мужчины и женщины, которые как будто пришли к нам ещё из времён крепостного права. Беременность, роды, восстановление после родов, первые годы жизни ребёнка по-прежнему воспринимаются как что-то, что женщина должна каким-то образом встроить в свою обычную жизнь. Родила — и желательно довольно быстро вернуться в форму, в работу, в сексуальную жизнь, продолжать зарабатывать, заниматься домом и при этом быть хорошей матерью. А мужчина нередко искренне уверен, что свою часть ответственности выполнил: «Я же оплатил контракт на роды. Что ещё нужно?» И вот здесь мне становится особенно интересно посмотреть на так называемую «психологическую неготовность женщины к материнству». А точно ли это неготовность к материнству? Или женщина боится оказаться в положении, где она на какое-то время становится объективно более уязвимой и зависимой от другого человека, а уверенности, что эту зависимость выдержат с любовью, уважением и заботой, у неё нет? Рождение ребёнка действительно делает семью финансово более уязвимой. Беременность и роды требуют огромного физического ресурса. Младенцу невозможно сказать: «Маме пора возвращаться к прежней продуктивности». Отношения с ребёнком требуют времени, присутствия, эмоциональной включённости — и никакими деньгами это время заменить невозможно. И за словами женщины «я пока не готова» иногда может стоять совсем другая фраза: «Я не уверена, что мне будет на кого опереться, когда я сама на какое-то время перестану быть сильной». И тогда замороженные яйцеклетки становятся интересным психологическим феноменом нашего времени. Возможностью сохранить материнство на потом — до того момента, когда рядом появится человек или возникнет такая жизнь, внутри которой женщине будет не так страшно позволить себе быть уязвимой. Ваша, Елена 🤍

Кейс из практики: когда отдых становится возможен только через боль Все детали изменены, история носит собирательный характер и публикуется с соблюдением принципов профессиональной этики и конфиденциальности. Ко мне обратилась женщина 45 лет с периодическими приступами сильнейшей боли в спине. Боль возникала внезапно и иногда была настолько интенсивной, что клиентка буквально теряла возможность продолжать то, что делала, и вынуждена была лечь. К моменту обращения она прошла необходимые медицинские обследования. На МРТ были обнаружены небольшие протрузии, однако, по заключению наблюдавших её врачей, выявленные изменения не объясняли интенсивность приступов. Назначавшиеся обезболивающие также не давали ожидаемого эффекта. Когда мы начали собирать анамнез, появилась интересная деталь. Клиентка выросла в полной семье. После рождения младшего ребёнка значительная часть родительского внимания закономерно переключилась на малыша, а от неё, как от старшей, всё чаще ожидали самостоятельности, собранности и способности справляться самой. Она выросла человеком с очень высоким уровнем ответственности и контроля. Отдыхать просто потому, что устала, ей было трудно. Пока оставались дела, позволить себе остановиться практически невозможно. И тогда в терапии появилось детское воспоминание. Мама клиентки сама много лет страдала похожими приступами необъяснимой боли. Девочка помнила картинку: мама внезапно хватается за спину, ложится и несколько дней проводит в постели. Мы выбрали это воспоминание мишенью для переработки в EMDR. И в процессе работы проявилась деталь, которую взрослая женщина прежде никогда не замечала. Маленькая девочка смотрела на лежащую маму и одновременно с тревогой думала: «Теперь мама может отдыхать». Это не означало, что ребёнок сознательно решил когда-нибудь заболеть таким же образом. Психика вообще редко работает настолько прямолинейно. Но в её опыте могла закрепиться очень важная ассоциация: для того чтобы остановиться, нужна достаточно серьёзная причина. Просто устать — недостаточно. Просто захотеть побыть одной — недостаточно. Просто нуждаться в заботе — недостаточно. Боль такую причину давала. Наша терапия продолжалась около полутора лет. Мы работали не только с отдельными эпизодами боли, но и с тем, что поддерживало весь паттерн: гиперконтролем, тревогой, переживанием собственной дефективности, невозможностью принимать свои ограничения и тем, что в схема/терапии можно рассматривать как своеобразную защиту от позитивного аффекта — трудность выдерживать удовольствие, покой и заботу о себе без последующего чувства вины. Постепенно клиентка училась останавливаться до того, как тело заставит её остановиться. Замечать усталость. Отдыхать без оправдания. Получать удовольствие без необходимости сначала его заслужить. Позволять себе быть не только функциональной, сильной и полезной. Параллельно менялась и картина боли. По словам клиентки, приступы становились реже и менее интенсивными, а со временем практически перестали её беспокоить. При этом медицинское наблюдение, разумеется, оставалось необходимой частью заботы о здоровье. Этот случай для меня совсем не о том, что «все болезни от нервов». Я вообще считаю подобные формулировки опасным упрощением. Он о другом. Тело оказывается включено в ту систему правил, по которым человек научился жить очень давно. И одно из самых жестоких таких правил звучит удивительно буднично: «Я имею право остановиться только тогда, когда больше физически не могу идти». Тогда терапия становится не поиском психологической причины каждой боли, а постепенным возвращением человеку другого права — права беречь себя ещё до того, как для этого понадобится болезнь. Ваша, Елена ♥️

«Невозможно из пустого кувшина ребенку что-то дать» Мой опыт больничного служения. Ваша, Елена 🤍