Facultative.Archi

Guz G., Martelaro N., Schubert G., Dortheimer J. Quantifying Architectural Experience Using Visual Language Models: Does AI Dream of Rendered Spaces? // CAAD Futures 2025 – Catalytic Interfaces: Conference Proceedings. Hong Kong: University of Hong Kong, 2025. Vol. 1. P. 467–482 Этот пост — часть рассылки Facultative. #технологии #исследования

В ЖЭКе На самый нижний уровень управления дискуссию переводят авторы статьи AI and the Transformation of Accountability and Discretion in Urban Governance. Их интересует, как AI перераспределяет право профессионального суждения между разными уровнями администрации, алгоритмами, руководителями и гражданами. Отправная точка статьи — классическая теория street-level bureaucracy Майкла Липски. Муниципальный служащий почти никогда не действует как робот, выполняющий инструкции: правила бывают противоречивыми, ситуации — нестандартными, а конкретные случаи требуют индивидуального подхода. Поэтому возможность выбирать между несколькими допустимыми действиями — не баг бюрократии, а фича, необходимое условие ее работы. Но чем больше свободы получает чиновник, тем сложнее контролировать единообразие решений. Отсюда традиционное напряжение между автономией и контролем: гибкость позволяет учитывать обстоятельства, а жесткие инструкции облегчают надзор, но лишают чиновника пространства для маневра. Авторы считают, что AI меняет этот баланс. Алгоритмы уже используются для контроля тендеров, в службах занятости, при распределении социальной помощи и в других административных процессах. Во многих случаях AI помогает отделить простые и типичные ситуации от сложных: первые обработать быстрее, вторым уделить больше внимания. Автоматизация тем самым не устраняет профессиональное суждение, а перераспределяет внимание и усилия. Чиновник делал нечто подобное и раньше — где-то сразу ставил печать, а где-то чесал в затылке, — но теперь сам этот выбор фиксируется системой. Однако такое перераспределение может иметь и негативные последствия. Алгоритм становится еще одним стимулом, подталкивающим чиновника к определенным решениям: например, выбирать более простые случаи, чтобы легче выполнить показатели. Непрозрачность системы может, наоборот, заставлять сотрудников выборочно игнорировать ее рекомендации, а усиление контроля — искать способы обходить процедуры, чтобы сохранить автономию. Наконец, есть риск, что чиновник фактически будет лишь подписывать резолюции, подготовленные AI. Goldsmith S., Yang J. AI and the Transformation of Accountability and Discretion in Urban Governance // Urban Governance. 2026. Vol. 6, no. 2. P. 159–171 Этот пост — часть рассылки Facultative. #исследования #технологии

AI и управление На национальном уровне Как AI внедряется в государственное управление? На этот вопрос отвечает отчет Artificial Intelligence and Democracy, подготовленный в 2024 году организацией European Parliamentary Technology Assessment (EPTA). Он построен вокруг трех тем: AI в политических кампаниях и общественной дискуссии; AI в парламентах и публичном управлении; демократический контроль над его использованием. Хотя основной масштаб исследования — национальный, многие выводы применимы и к муниципальному уровню. Первая часть посвящена генеративному AI как инструменту политической коммуникации. Авторы перечисляют уже известные риски: реалистичные deepfake-видео и аудио, массовое производство сообщений в соцсетях, автоматизацию пропаганды, микротаргетинг. Хотя еще нет доказательств, что AI систематически и масштабно влияет на исход выборов, но, кажется, что сама убежденность в повсеместности фейков способна подрывать доверие к информационной среде. Эти риски легко представить себе и на муниципальном уровне — во время выборов местных депутатов, публичных слушаний проектов и планов развития города. Для темы городского управления особенно важна вторая часть отчета. Она показывает, как AI входит в рутинные бюрократические процедуры: классификация документов, подготовка и обработка поправок, расшифровка и перевод, чат-боты, взаимодействие с гражданами, кибербезопасность. Вокруг AI быстро складывается новая административная инфраструктура. Одни правительства выпускают рекомендации для служащих, другие вводят оценку рисков до запуска систем, третьи создают межведомственные AI-лаборатории. В Барселоне, например, разработан специальный протокол, который сопровождает алгоритмическую систему от закупки до эксплуатации и определяет требования к защите прав граждан, надзору и ответственности. В Каталонии параллельно создаются публичный реестр алгоритмов и комиссия по контролю за применением AI в государственных услугах. Artificial Intelligence and Democracy: report / European Parliamentary Technology Assessment Network. Oslo, 2024 Между городом и государством Развитие AI и инфраструктуры данных требует больших ресурсов, доступных прежде всего национальным государствам. Это ставит города в зависимое положение, пишут авторы статьи Algorithmic Governance and Surveillance Federalism: Transforming the Digital State in India and ASEAN. Они вводят понятие surveillance federalism для описания ситуации, в которой власть концентрируется там, где накапливаются данные, устанавливаются стандарты и создаются цифровые платформы. В частности, это приводит к изменению баланса между муниципальным и национальным уровнями власти. Обычно автономию муниципалитета оценивают через бюджет и политические полномочия. Авторы предлагают учитывать и цифровую автономию. Город может по-прежнему предоставлять услугу горожанину (например, социальное жилье), но при этом идентифицировать жителей через национальную систему цифровых паспортов, передавать данные в централизованное хранилище, использовать заданные сверху интерфейсы и принимать решения внутри национальной платформы. Формально функция остается муниципальной, но архитектура управления ею — уже нет. Национальный уровень власти при этом все чаще задает чисто технократический подход к любой задаче. Спорные политические вопросы представляются как задачи оптимизации, а вместо обсуждения целей предлагается вычислить «наилучшее» решение. Житель оказывается не столько политическим субъектом, сколько набором данных для обработки. Для города это означает ослабление локальной политики: то, что раньше обсуждалось между жителями и администрацией, все чаще переводится в техническую процедуру, определяемую на более высоком уровне. Ganaie N. A., Mir T. A., Jaysingh M. D., Rath D. M. Algorithmic governance and surveillance federalism: transforming the digital state in India and ASEAN // Frontiers in Political Science. 2026. Vol. 8. Art. 1757636 Этот пост — часть рассылки Facultative. #исследования #технологии

Artificial Intelligence and Democracy: report / European Parliamentary Technology Assessment Network. Oslo, 2024 Ganaie N. A., Mir T. A., Jaysingh M. D., Rath D. M. Algorithmic governance and surveillance federalism: transforming the digital state in India and ASEAN // Frontiers in Political Science. 2026. Vol. 8. Art. 1757636 Goldsmith S., Yang J. AI and the Transformation of Accountability and Discretion in Urban Governance // Urban Governance. 2026. Vol. 6, no. 2. P. 159–171 Этот пост — часть рассылки Facultative. #технологии #исследования

Профессор Технологического университета Квинсленда Тан Йигитджанлар выпустил двухтомник Urban Artificial Intelligence, развивающий близкие темы. Первый том, A Guidebook for Understanding Concepts and Technologies, — попытка систематически описать, как искусственный интеллект уже применяется в городском планировании и управлении. В отличие от предыдущей книги, где AI urbanism рассматривается прежде всего как социально-технический и политический феномен, подход Йигитджанлара более прагматичен и оптимистичен. AI, по его мнению, может помогать городам анализировать большие массивы данных, управлять транспортом и инфраструктурой, следить за состоянием среды, прогнозировать риски и поддерживать принятие решений. Но по мере того как AI глубже входит в системы управления, растут и риски: безработица и неравенство, дискриминация при доступе к городским сервисам, угрозы приватности, экологические издержки вычислительной инфраструктуры, ограничение участия горожан в принятии решений. Этим вопросам посвящен второй том: A Guidebook for Understanding Perceptions and Ethics. Здесь Йигитджанлар сосредоточен на двух проблемах: как жители воспринимают внедрение AI и как муниципальные власти должны использовать его, не нарушая их права. Чат-боты, автоматизация документооборота, прогнозирование на основе больших данных, оптимизация работы городских служб — все это уже становится частью муниципального управления. Проблема в том, что такие инструменты нередко внедряются потому, что «технология уже доступна», «в других городах это работает» или «так можно сэкономить», без полноценной оценки последствий. Местная власть не всегда понимает издержки, выгоды и риски — причем не только в среднем, но и для разных социальных групп и территорий. Yigitcanlar T. Urban Artificial Intelligence: A Guidebook for Understanding Concepts and Technologies. London, New York: CRC Press, 2025 Yigitcanlar T. Urban Artificial Intelligence: A Guidebook for Understanding Perceptions and Ethics. London, New York: CRC Press, 2025 Этот пост — часть рассылки Facultative. #технологии #исследования

Можно подумать, что Facultative интересуется только наследием и прошлым. Но это не так. Главная тема нового выпуска рассылки — искусственный интеллект и его влияние на архитектуру, градостроительство, городское управление и архитектурное образование. Начнем с двух относительно фундаментальных обзоров. Редакторы сборника Artificial Intelligence and the City: Urbanistic Perspectives on AI спрашивают, что происходит с городом, когда «искусственные интеллекты» включаются в планирование и управление повседневной жизнью. О множестве «интеллектов» они говорят не случайно: робот-доставщик частной компании, муниципальная система управления транспортом и алгоритм оценки недвижимости в компьютере девелопера не образуют единой системы. Но вместе они создают новую городскую среду, которую авторы называют AI urbanism — урбанизмом искусственных интеллектов. Один из самых интересных тезисов книги состоит в том, что AI и город взаимно производят друг друга. Искусственный интеллект зависит от электросетей, серверов, датчиков, баз данных и постоянного потока человеческой активности. Но и город меняется под его влиянием: данные и алгоритмы делают одни районы, маршруты и функции более заметными и значимыми, а другие, наоборот, выводят из поля зрения. Муниципальные системы, коммерческие платформы и частные устройства создают общее пространство данных и взаимодействующих алгоритмов. Но разные его части неодинаково прозрачны и доступны для контроля. Для муниципального управления внедрение AI означает не только автоматизацию существующих процедур, но и зависимость решений, которые принимают власти, от коммерческих платформ, закрытых алгоритмов и неравномерно собранных данных. Artificial Intelligence and the City: Urbanistic Perspectives on AI / ed. by Cugurullo F., Caprotti F., Cook M., Karvonen A., McGuirk P., Marvin S. London, New York: Routledge, 2024 Этот пост — часть рассылки Facultative. #технологии #исследования

Artificial Intelligence and the City: Urbanistic Perspectives on AI / ed. by Cugurullo F., Caprotti F., Cook M., Karvonen A., McGuirk P., Marvin S. London, New York: Routledge, 2024 Yigitcanlar T. Urban Artificial Intelligence: A Guidebook for Understanding Concepts and Technologies. London, New York: CRC Press, 2025 Yigitcanlar T. Urban Artificial Intelligence: A Guidebook for Understanding Perceptions and Ethics. London, New York: CRC Press, 2025 Этот пост — часть рассылки Facultative. #технологии #исследования

Политическое устройство Афин было буквально разложено по пространству агоры. В булевтерии заседал Совет пятисот, сформированный после реформ Клисфена из представителей десяти фил; в соседнем толосе постоянно работали и дежурили пританы; у монумента эпонимов публиковались решения. Большие народные собрания проходили на Пниксе, но их повестка формулировалась на агоре, которая действовала как своеобразное фойе политического процесса: здесь можно было узнать новости, обсуждали решения. Это было место перехода от частной жизни к роли гражданина. Одновременно агора оставалась рынком, местом концентрации лавок ремесленников, пространством коллективной памяти. Стои создавали укрытие для торговли и для философских бесед, а росписи в них представляли военные победы, мифы и политических героев. Памятники могли исчезать или заменяться после очередного конфликта, поэтому история города не только сохранялась на площади, но и постоянно редактировалась. Агора была не фоном демократии, а ее действующим механизмом — пространством, где институты, информация, повседневность и символы становились частью одного городского порядка. Римский форум соединял религиозную, административную, судебную и торговую жизнь города, но делал это в более упорядоченной форме, чем афинская агора. Витрувий описывал форум как вытянутое пространство, соразмерное населению города и окруженное портиками, храмами, базиликами и лавками. Этой модели особенно близок форум Помпей (можно посмотреть 3d-реконструкцию с подробными комментариями на YouTube). Один его конец занимал храм Юпитера, напротив располагались здания городского управления, а вдоль сторон — базилика, рынки, святилища и общественные комплексы. Площадь одновременно служила местом торговли, суда, выборов, религиозных церемоний и публичных зрелищ. Рынок соседствовал с храмом, административные здания — с императорским культом: форум представлял устройство общества как единый порядок, в котором хозяйственная жизнь, местное самоуправление и религия поддерживали друг друга. Императорские форумы в Риме использовали эту модель, но радикально ее изменили. Главный городской Forum Romanum складывался постепенно и сохранял следы разных эпох, но форумы Цезаря, Августа и Траяна создавались сразу как целостные ансамбли с политическими программами. Форум Цезаря был замкнут вокруг храма Венеры-Прародительницы, покровительницы рода Юлиев; форум Августа завершался храмом Марса Мстителя и превращал победу в гражданской войне в государственный миф; форум Траяна соединял огромную базилику, колонну и монументальные пространства в рассказ о военной славе императора. Храм, статуя правителя, осевая композиция и замкнутый периметр направляли движение и взгляд к центру власти. Императорские форумы объединяли функции агоры и Акрополя: они оставались общественным пространством, но одновременно были святилищем государства и правителя, и форумы делали это с помощью тщательно продуманной, жестко фиксированной архитектурной композиции. #архив #площадь

Определение площади Архив курса На сайте Facultative публикуются архивы прошедших курсов. Это фрагмент архива курса «Определение площади», занятие, посвященное площадям античности. Занятие первое. Агора и форум Афинская агора мало похожа на площадь в привычном смысле: у нее нет четкого геометрического контура и ясного центра. Она складывалась постепенно, заполняясь храмами, административными зданиями, мастерскими, памятниками, торговыми рядами и маршрутами процессий. Именно эта пространственная неоднородность определяла ее общественную роль. В отличие от Акрополя — возвышенного сакрального центра, агора находилась внизу, внутри повседневной жизни. «Победа Агоры над Акрополем», по выражению историка Харийса Туманса, обозначала перенос политической жизни от священной высоты к пространству дискуссии и участия граждан в политическом процессе. Однако религия отсюда не исчезла: рядом с политическими учреждениями сохранялись храмы, культы и изображения героев. Агора соединяла светскую власть с традицией и мифом, показывая, что политическая структура возникала как постепенная переработка сакрального порядка.

Павсаний, «Описание Эллады» (II в. н.э.): «Если идти по направлению к портику, который по картинам называется «Пестрым», то перед ним находится бронзовый Гермес, называемый «Рыночным», и вблизи ворота… В этой стое прежде всего имеется картина — афиняне у аргивской Энои, выстроенные против лакедемонян; изображен не разгар боя, не сражение, уже развернувшееся, где можно показать проявление храбрости, но только еще начало битвы, когда они только сходятся для рукопашной схватки. На средней части стены изображены афиняне и Тесей, сражающиеся с амазонками… За битвой с амазонками изображены эллины после взятия Трои и цари, собравшиеся (на совещание) о дерзостном поступке Аякса по отношению к Кассандре. На картине изображены сам Аякс, пленницы, в их числе и Кассандра. Последняя картина изображала сражавшихся при Марафоне. Из беотийцев одни жители Платеи и все войско Аттики вступили в рукопашный бой с варварами… Перед стоей находятся бронзовые статуи — Солона, написавшего законы для афинян, а немного дальше — Селевка».

#архив #площадь

1) Афинская агора, реконструкция; 2) Агора в Коринфе; 3) Форум в Помпеях, реконструкция; 4) Форум в Помпеях, макет раскопок; 5) Императорские форумы Рима, наложенные на карту города; 6) Императорские форумы Рима, реконструкция. #архив #площадь

Herscher A. Violence Taking Place: The Architecture of the Kosovo Conflict. Stanford, CA: Stanford University Press, 2010 Эта книга посвящена разрушению архитектуры во время конфликта в Косове 1998–1999 годов. Опираясь на материалы международных трибуналов, отчеты правозащитных организаций, оценки ущерба военными, документы послевоенного восстановления, Эндрю Хершер исследует систематическое уничтожение мечетей, церквей и исторической застройки албанских и сербских городов. Хершер предлагает рассматривать разрушение не как побочный результат войны, а как особую форму производства пространства: уничтожая здания и культурные памятники, государственные и военизированные структуры меняют демографическую и символическую карту территории, стирают следы присутствия определенных сообществ и создают новый политический порядок. Stanek Ł. Architecture in Global Socialism: Eastern Europe, West Africa, and the Middle East in the Cold War. Princeton, NJ : Princeton University Press, 2020 Книга Лукаша Станека исследует работу архитекторов и градостроителей из социалистических стран Восточной Европы в Гане, Нигерии, Ираке, Кувейте и ОАЭ во второй половине ХХ века. Опираясь на материалы государственных и частных архивов на четырех континентах, интервью с участниками событий и полевые исследования, автор восстанавливает систему взаимодействий, в рамках которых перемещались специалисты, проекты, строительные технологии и управленческие модели. Из отдельных архитектурных проектов и строительных подрядов складывались модели модернизации, которые государства Глобального Юга пытались применить в своих обстоятельствах. Книга пересматривает привычную историю модернизма, выводя на первый план не западное влияние, а сложные и неоднозначные связи между социалистическими государствами и постколониальными странами. Grossman V. A Concrete Alliance: Communism and Modern Architecture in Postwar France. New Haven; London: Yale University Press, 2024 После Второй мировой войны пригороды Парижа были основательно перестроены — результат тесного взаимодействия между архитекторами-модернистами, чиновниками, интеллектуалами и руководством Французской коммунистической партии. Исследование Ванессы Гроссман восстанавливает механику этого процесса, опираясь на муниципальные и партийные архивы, переписку, генеральные планы и документы Atelier d’urbanisme et d’architecture. Таким образом, главный предмет книги — не столько архитектура, сколько бюрократические механизмы, которые дают возможность появиться экспериментальным градостроительным планам, сложным типологиям жилья, новым общественным пространствам. Cayer A. Incorporating Architects: How American Architecture Became a Practice of Empire. Oakland, CA: University of California Press, 2025 Главный герой этой книги — крупные проектные корпорации вроде AECOM, которые занимаются не только проектированием, но и консалтингом, технологиями, управлением строительством в самых крупных государственных проектах по всему миру. Аарон Кейер исследует, как в американской архитектурной практике после Второй мировой войны возникли такие корпорации, как через них архитекторы все глубже включались в государственные структуры, в военную экономику и участвовали в глобальной экспансии США. Отдельная тема книги — архитектурное образование: Кейер прослеживает, как корпорации начали влиять на университетские программы, на аккредитацию и профессиональные стандарты, рассматривая архитектурные школы как свой кадровый резерв. Исследование Кейера тоже построено на документах: контракты, бюджеты, служебные записки, отчеты и внутренние материалы компаний. #чтение #исследования

В последние годы появляется все больше исследований по истории архитектуры, основанных на глубокой работе с документами. Это во многом реакция на прежний перекос: долгое время историки говорили прежде всего об эстетике, идеологиях и биографиях, оставляя в тени саму механику архитектурного производства. Между тем архитектура, пожалуй, сильнее многих других сфер культуры зависит от экономики, управления, власти и социальных отношений. Поэтому исследователи все чаще обращаются не только к «фасаду», но и к «конструктиву»: как именно возникали проекты, кто принимал решения, кто на кого влиял или давил, где речь шла о вдохновении, а где — о приказе, протоколе или договоре. Вот несколько примеров таких работ. Van Zanten D. Building Paris: Architectural Institutions and the Transformation of the French Capital, 1830–1870. Cambridge: Cambridge University Press, 1994 Историк архитектуры Дэвид Ван Зантен в конце 1980-х написал книгу про архитекторов, которые задали эстетическую программу османизации Парижа — Анри Лабруста, Феликса Дюбана, Жозефа-Луи Дюка и Леона Водуайе. Спустя несколько лет он взялся за ту же историю, но с другого конца. На основе муниципальных архивов, правительственных постановлений, планов участков, бюджетов общественных работ и документов о сделках с землей он показал, как новая городская среда возникала из взаимодействия государственных ведомств, частных предпринимателей и рынка недвижимости. Главная тема книги — административные, правовые и финансовые механизмы, которые сделали возможным Париж эпохи Османа, которые сделали архитектора участником бюрократической и экономической системы. Blau E. The Architecture of Red Vienna, 1919–1934. Cambridge, MA: MIT Press, 1999 Книга Ив Блау посвящена масштабной программе муниципального жилищного строительства, которую в межвоенный период проводило социал-демократическое правительство Вены. Опираясь на городские архивы, налоговые документы, материалы профсоюзов, демографическую статистику и планы застройки, Блау показывает, как муниципалитет создал систему массового жилья, почти не зависевшую от частного рынка. Налоги на состоятельных горожан, централизованная организация строительства и сеть общественных служб превращали Gemeindebauten (муниципальное жилье) в инфраструктуру социалистического государства благосостояния: не только дома, но и прачечные, детские сады, дворы. Архитектура здесь — одновременно результат городской политики и инструмент управления. Dutta A. The Bureaucracy of Beauty: Design in the Age of its Global Reproducibility. New York: Routledge, 2006 Профессор MIT Ариндама Дутта исследует, как Британская империя сделала дизайн, художественное образование и представления о «красоте» инструментом экономического и административного контроля над колониями. Опираясь на архивы Департамента науки и искусства, Совета по торговле, патентного ведомства и школ дизайна в колониях, Дутта прослеживает, как государственные институты формировали единые стандарты производства и вкуса. Главный тезис книги состоит в том, что распространение британских моделей дизайна было не естественным культурным процессом, а частью политики империи, которая помогала укреплять позиции метрополии на рынке. #чтение #исследования

1) Van Zanten D. Building Paris: Architectural Institutions and the Transformation of the French Capital, 1830–1870. Cambridge: Cambridge University Press, 1994; 2) Blau E. The Architecture of Red Vienna, 1919–1934. Cambridge, MA: MIT Press, 1999; 3) Dutta A. The Bureaucracy of Beauty: Design in the Age of its Global Reproducibility. New York: Routledge, 2006 4) Herscher A. Violence Taking Place: The Architecture of the Kosovo Conflict. Stanford, CA: Stanford University Press, 2010 5) Stanek Ł. Architecture in Global Socialism: Eastern Europe, West Africa, and the Middle East in the Cold War. Princeton, NJ : Princeton University Press, 2020 6) Grossman V. A Concrete Alliance: Communism and Modern Architecture in Postwar France. New Haven; London: Yale University Press, 2024 7) Cayer A. Incorporating Architects: How American Architecture Became a Practice of Empire. Oakland, CA: University of California Press, 2025 #чтение #исследования

Все это само по себе интересно и жутко, но анализ событий занимает в книге лишь около одной пятой. Остальное — документы: газетные статьи и доносы, стенограммы заседаний, резолюции собраний. Особенно интересно читать стенограмму выступления самого Щусева. Он отрицает обвинения и, в свою очередь, называет оппонентов плохими архитекторами, халтурщиками, лентяями и завистниками. По этим обсуждениям можно составить очень точное представление о том, как была устроена большая мастерская и вся сфера «большой архитектуры» в 1930-х годах: откуда приходили заказы, как они согласовывались, сколько людей участвовало в работе, как распределялись задачи и вознаграждение. Но вопросы комиссии касаются не только производственных конфликтов, поэтому Щусеву приходится объяснять и свой подход к архитектуре в целом: чем он отличается от Жолтовского и конструктивистов, как относится к власти, политике и проблеме стиля. Это не манифест и не подготовленная лекция, в его ответах смешиваются искреннее стремление объясниться, самолюбование, попытки воздействовать на обвинителей и размышления вслух о том, что значит быть архитектором в СССР 1930-х годов. Но бросается в глаза одно отличие Щусева от его оппонентов, которое не хочется романтизировать, но которое все же вызывает уважение. Тема стиля и вкуса возникает постоянно, но у обвинителей она звучит чаще всего абстрактно: эстетика рассматривается как проявление политической сознательности. Щусев говорит о вкусе по-другому: да, я поступил именно так, потому что иначе получилась бы плохая архитектура. И предметно, с упоминанием мелких деталей, вроде рисунка дверных ручек, объясняет, почему именно так распределял работу между сотрудниками, почему одним частям проекта уделял больше времени и ресурсов, а другим меньше, почему подписал такую-то смету или заставил переделывать такие-то чертежи. Здесь словно проходит граница между двумя типами профессионала. Один занят прежде всего собственной карьерой и готов произнести сколько угодно правильных слов. Другой может быть не менее амбициозным и не меньшим интриганом, но все же, кажется, остается по-настоящему привязан к архитектуре — к проекту, зданию, детали, к ремеслу. Все это вместе составляет изнанку советской архитектуры, о которой многие, вероятно, догадываются — «непростые были времена», — но с которой мало кто действительно знаком и которую предпочитают не обсуждать. Выставки, книги и лекции последних лет чаще поддерживают уже сложившуюся мифологию, которая опирается на несколько крупных фигур — от Мельникова и Весниных до Жолтовского, пару движений и институций, несколько ярких проектов и событий — Наркомфин, Дворец Советов, ВДНХ. А механика архитектурного производства остается в стороне. Но ведь историю архитектуры изучают в том числе затем, чтобы находить решения, которые можно использовать сегодня, и видеть ошибки, которых хотелось бы избежать. Почему же это должно касаться только планов, фасадов и положения зданий в городе — и не касаться экономики архитектуры, политики, отношений между архитекторами, заказчиками и властью? Несколько месяцев из биографии Щусева дают повод подумать, что тоталитарная архитектура — это, возможно, не определенный стиль зданий, а стиль отношений; не пропорции фасада, а пропорции участия власти и идеологии в архитектурном производстве. Все это звучит как общее место. Но настоящий смысл таких обобщений раскрывается только тогда, когда можно погрузиться в конкретную историю, проследить за событиями шаг за шагом, попытаться понять логику. Сборники документов, подобные подготовленному Петром Дружининым «Делу Щусева», дают такую возможность. Стоит ею воспользоваться. Этот пост — часть рассылки Facultative. #исследования #чтение

Главный герой нового выпуска рассылки — советский архитектор Алексей Щусев. В издательстве «Кучково поле. Музеон» вышла книга исследователя Петра Дружинина «Дело Щусева. 1937 год в истории советской архитектуры». Издательство любезно поделилось книгой со мной, и я ее прочитал. Думаю, что вместе с уже упоминавшимся в рассылке томом «Москва на стройке. Полный каталог архитектуры. 1917–1941» Александра Дуднева и Константина Гудкова, издание о Щусеве — это важный шаг к новому пониманию архитектуры середины прошлого века. В книге Петра Дружинина нет жутких тайн или невероятных открытий. Общая канва описанных в книге событий известна каждому, кто интересовался Щусевым. Речь идет о 1937-м годе, начале Большого террора. В это же время проходит и первый съезд Союза архитекторов — обзор первых лет истории Союза см. в статье Марка Мееровича в «Проекте Байкал», подробности об организации первого съезда — в статье Юлии Старостенко в «Архитектурном наследстве». А главный доклад съезда — «Задачи советской архитектуры» Каро Алабяна можно найти тут. Среди выступавших на Съезде был и Алексей Щусев, в чем нет ничего удивительного. Ведь он был одним из крупнейших советских архитекторов, автором мавзолея Ленина и многих других объектов. В частности, Щусев говорил там и о важности обращения к классике: «В архитектуре непосредственными преемниками Рима являемся только мы, только в социалистическом обществе и при социалистической технике возможно строительство в еще больших масштабах и еще большего художественного совершенства». Правда, Щусев был непростым человеком и далеко не безупречным начальником, и часто конфликтовал с другими. Особенно острым оказался спор вокруг гостиницы «Москва»: архитекторы Леонид Савельев и Освальд Стапран обвиняли Щусева в том, что он присвоил себе авторство их работы, и вообще, всячески мешал спокойно проектировать и строить. 30 августа 1937 года «Правда» опубликовала письмо Савельева и Стапрана «Жизнь и деятельность архитектора Щусева»:

«К своей творческой работе Щусев относится нечестно… В целях стяжания большей славы и удовлетворения своих личных интересов Щусев докатился до прямого присвоения чужих проектов, до подлогов […] Мы, беспартийные советские архитекторы, не можем без чувства глубокого возмущения говорить о Щусеве, известном среди архитекторов своими антисоветскими, контрреволюционными настроениями. Характерно, что ближайшими к нему людьми были темные личности вроде Лузана, Александрова и Шухаева, ныне арестованных органами НКВД», — так писали Савельев и Стапран, подробно описывая конфликт с Щусевым, но делая из него выводы более широкие.

Статья дала старт громкой публичной кампании: выходили все новые разоблачительные статьи и о самом Щусеве, и о «щусевщине», проходили собрания архитекторов в мастерских, в московской организации Союза архитекторов и в региональных отделениях, принимались резолюции, писались новые письма в газеты. В сентябре 1937 года специальная комиссия провела десять заседаний, вызывая и допрашивая коллег, помощников и учеников Щусева: от бухгалтера мастерской и рядовых архитекторов до Гольца, Колли, Чечулина и Жолтовского. На последнем заседании комиссия несколько часов допрашивала самого Щусева. Ему настоятельно рекомендовали признать хотя бы часть обвинений справедливыми, пообещать исправиться. Но он отказался и попытался ответить на все претензии. Это сопротивление истолковали как еще одно доказательство его принципиальной враждебности советскому строю. Многое в этой истории остается неясным. Кто действительно инициировал кампанию против Щусева? Что все-таки спасло Щусева от окончательного падения? В книге есть комментарии к распространенным в исследовательской литературе версиям, есть очень аккуратно сформулированные версии самого Петра Дружинина. Этот пост — часть рассылки Facultative. #исследования #чтение

Дружинин П.А. Дело Щусева. 1937 год в истории советской архитектуры. Москва: Кучково поле Музеон, 2024 Этот пост — часть рассылки Facultative. #исследования #чтение

Новый курс в архиве — «Определение площади» — На какую-нибудь площадь нужно вступить со всех четырех сторон света, чтобы она стала твоей, да и покинуть ее во все стороны тоже. Иначе она два, три раза перебежит вам дорогу, когда вы совсем не ожидаете встречи с ней. Вальтер Беньямин, «Московский дневник» (1927) Площадь — не просто свободное место между зданиями. Название еще ничего не гарантирует. В городах многие пространства называются площадями, хотя фактически они заняты потоками транспорта и для пешехода доступны лишь по краям. Есть пространства, которые не имеют статуса площади, но действуют как полноценные общественные пространства. Исходный вопрос состоит не в том, какую геометрическую форму должна иметь площадь, а в том, какие отношения между городом, архитектурой и коллективной жизнью позволяют ей состояться. Эту проблему можно рассматривать через три взаимосвязанных измерения, как это сформулировал Анри Лефевр: спроектированное пространство, повседневные практики его использования и переживаемые образы. Площадь проектируют архитекторы и городские власти: задают ее границы, проезды и переходы, устанавливают памятники, фиксируют правила движения. Одновременно ее ежедневно «производят» люди — прохожие, торговцы, посетители кафе, участники праздников и протестов, которые устанавливают свои правила. Наконец, она существует в текстах, картах, фотографиях и кино, которые выделяют одни события, фиксируют одни образы и оставляют незаметными другие. Образы, в свою очередь, могут направлять действия архитекторов и властей («важно сохранить память места») и вдохновлять жителей («лучшая площадь для свидания»)… Именно постоянное взаимодействие всех измерений создает площадь как архитектурное, социальное и символическое пространство. Кроме взаимодействия между измерениями, есть и взаимодействие между временами. Каждая новая модель общественного пространства возникает не с нуля. Она заимствует элементы прежних городских структур — агоры, форума, рыночной площади, парадного ансамбля, транспортного узла, — но переосмысляет их в новых политических, социальных и технологических условиях. Изменяются формы власти, способы передвижения по городу, ритмы повседневной жизни, представления о публичности, интересы власти, потребности рынка. А вместе с ними меняются границы площади, ее масштаб, сценарии использования и визуальный порядок. Архитекторы играют в этом процессе ключевую роль: они не только оформляют уже сложившиеся практики, но и предлагают новые пространственные структуры. Поэтому история площади — это история постоянной переработки унаследованных моделей архитекторами в ответ на новые требования общества и власти. #площадь #архив

1) Михаил Кауфман, Илья Копалин, Иван Беляков, Петр Зотов, «Москва. Пробег кино-глаза» (1927); 2) Форум в Помпеях, макет раскопок; 3) Франческо Росселли ди Лоренцо, Повешение и сожжение Джироламо Савонаролы во Флоренции (ок. 1500); 4) Жюль Ардуэн-Мансар, площадь Людовика Великого — Вандомская площадь (1699, фотография — 1929); 5) План Чикаго (1909); 6) Кэбот-сквер, Кэнэри-Уорф, Лондон. #архив #площадь

Есть несколько причин, по которым мне кажется, что проекты Смильяна выстраиваются в соответствии с собственной поэтической логикой, а не исходя из функции. Одна из них состоит в том, что часто их нижняя часть сложена из необработанных валунов, тогда как сверху в некоторых случаях возникает легкая, почти надутая конструкция (Folly, павильон Serpentine Gallery). В других случаях нижнюю часть образует старая, уже существующая архитектура, а поверх нее располагается легкая современная конструкция (Nave, Чилийский музей доколумбова искусства, 2014). Развивая тот же прием, в некоторых других работах (House for the Poem of the Right Angle; Copper House 2, 2005) конструкция словно легко парит над естественным рельефом. Мне кажется, эти проекты объединяет один и тот же контраст: земная нижняя часть и воздушная верхняя. Это различие между низом и верхом, между земным и воздушным можно выразить и иначе: как подвижное и неподвижное, вечное и эфемерное или, возможно, древнее и современное. Особенно интересно мне здесь то, что речь идет не только о пространственных, но и о временных сопоставлениях. Более того, две контрастные части соединены непосредственно — почти без попытки согласовать их друг с другом, без посредующего звена и без какой-либо переходной зоны. Их соединение — не гармоническая градация и не органическое слияние, а скорее материальный процесс сложения, почти столкновение лоб в лоб. Всякий раз, когда я вижу этот принцип сложения в действии, мне кажется, будто проект намеренно оставлен незавершенным. Он словно обещает, что в ближайшем будущем к нему будет добавлено что-то еще; возникает ощущение течения времени, последовательного накопления вещей одна за другой. Иными словами, в этом физическом процессе сложения я вижу своего рода окно в измерение времени. Размышляя в этом направлении, я постепенно пришел к ощущению, что пространство-время — главная тема архитектуры Смильяна. Если само представление о «пространстве-времени» как о чем-то едином кажется слишком японским, это можно было бы сформулировать иначе: как «временное пространство» или «пространственное время». Его архитектура существует в мире, где время и пространство едины. Разумеется, утверждение о том, что архитектурное произведение представляет собой пространственно-временную сущность, может показаться очевидным; возможно, архитектура по самой своей природе и есть пространственно-временное поле. Даже если принять за общее правило, что в момент своего появления здание является чисто пространственным объектом, с течением времени, проходя через разные эпохи, оно становится пространственно-временным. Однако в практике Смильяна заметно стремление с самого начала создать нечто пространственно-временное, не дожидаясь, пока здание просуществует долгие годы. Мне кажется, он пытается достичь этого состояния, используя поэтическую природу самой архитектуры. Я не могу предсказать, как всё это будет развиваться в дальнейшем, но два направления, в которых Смильян прокладывает новые пути, — архитектура, выстроенная по поэтической логике, и архитектура как пространственно-временная сущность — открывают перед современной архитектурой огромные возможности. #практика #критика

Завершим неделю, посвященную притцкеровскому лауреату Смильяну Радичу, переводом эссе, которое написал другой замечательный архитектор и тоже лауреат — Рюэ Нисидзава (бюро SANAA). Эссе вышло в номере журнала a+u, который посвящен Радичу. Оригинал — в комментариях. Архитектура Смильяна Радича Рюэ Нисидзава Кажется, впервые я увидел проект Смильяна Радича во время своей первой или второй поездки в Чили. Южная Америка — континент, столь удаленный от Японии, — представлялась мне местом, глубоко укорененным в собственной, совершенно особой истории и традиции. Но архитектура Смильяна, как мне тогда показалось, несла в себе какую-то свою традицию, словно отсылая к миру мифа. Поначалу я думал, что эти ее особенности должны происходить из каких-то чилийских — или, шире, латиноамериканских — источников, и не слишком глубоко об этом размышлял. Однако позднее, повидав разные его постройки в Чили и за ее пределами, я пришел к мысли, что в некотором отношении архитектуру Смильяна действительно можно считать по своей природе чилийской, но в другом — нельзя. Я стал задумываться, к какому краю и к какому миру вообще могут принадлежать истории и традиции, заключенные в его работах. И постепенно выделил два аспекта творчества Смильяна, которые представляются мне центральными для его практики — и при этом совершенно своеобразными: это поэзия и пространство-время. Архитектура Смильяна кажется мне поэтической, и, думаю, я далеко не единственный, кто воспринимает ее именно так. Если понимать поэзию как своего рода кампанию по освобождению слов от их повседневных значений, то, возможно, работы Смильяна кажутся поэтическими отчасти потому, что устройство его сооружений невозможно объяснить через функцию или назначение. Обычно именно таким образом мы и объясняем архитектурное произведение: в нем есть гостиная, спальня, ванная и кухня; оно состоит из колонн, балок и крыши; в нем есть общественные и приватные части. Однако для многих зрителей — и для меня в том числе — сущность архитектуры Смильяна находится где-то в другом месте. Архитектура Смильяна поэтична потому, что существует — или стремится существовать — в состоянии свободы от значения. Архитектурные сооружения во многих отношениях утилитарны, а начиная в особенности с современной эпохи их создают, как правило, с вполне определенными назначением и смыслом. Иначе говоря, когда их значение или контекст меняются, они оказываются под угрозой сноса. В такую эпоху, как наша, архитектура, стремящаяся освободиться от значения, примечательна уже сама по себе. #практика #критика