Психоанализ поля

Независимо от того, насколько хорошим или плохим может оказаться сотрудничество, аналитик не должен терять сам или лишать своего пациента чувства отдельности, которое связано со знанием того, что обстоятельства, которые привели к анализу, и последствия, которые могут возникнуть в будущем, являются ответственностью, которая не может быть ни с кем разделена. Обсуждения технических или других вопросов с коллегами или родственниками никогда не должны заслонять эту основополагающую отдельность.

У. Бион «Элементы психоанализа» #УилфредБион

В некоторых случаях аналитику необходимо «утратить» свою установку на нейтральность и эмпатию, и если он не способен ее преодолеть, значит, пациенту удалось реактивировать его невротический переносный потенциал. Это сделает аналитика неадекватным в данном конкретном случае. Гительсон ссылается на пример из собственной практики, описывая случай молодой женщины, которую к мысли о необходимости аналитической терапии привели сложности в супружеской жизни. В начале пробного анализа пациентка постоянно жаловалась на несправедливость своей жизни, оказавшейся очень сложной. В конце восьмой недели анализа пациентка сообщила аналитику о своем сновидении, которое он и использует как иллюстрацию. В сновидении Гительсон имел близкие отношения с персонажем, который отчетливо репрезентировал коллегу (женщину), передавшую ему эту пациентку. Сама пациентка в сновидении видела себя ребенком, однако у нее было отчетливое ощущение, что это именно она. В этом сне двое взрослых людей лежали в постели и каким-то образом постоянно задевали ребенка своими ногами. Гительсон, проанализировав материал, пришел к выводу, что в данном случае он как аналитик представляет собой фактор, вносящий помехи в аналитическую ситуацию. Для пациентки эти помехи вновь репрезентировали типичную межличностную ситуацию из ее детства — борьбу разводившихся родителей за право опеки над ребенком. Гительсон добавляет, что его собственный невротический переносный потенциал, который на тот момент не был в достаточной мере подвергнут анализу, оказал тотальное влияние на восприятие им образа пациентки. Гительсон особо подчеркивает, что с его стороны это была не эпизодическая реакция, а реакция на пациентку как на целостную личность. Гительсон утверждает, что реакцию подобного типа нельзя назвать контрпереносом, поскольку здесь пациентка полностью, в целом, становится для аналитика объектом переноса. Более того, и сама пациентка понимает это. Гительсон добавляет, что пациентка смогла успешно пройти лечение у аналитика, которому он передал ее. Горацио Этчегоен «Контрперенос» #ГорациоЭтчегоен

The psyche, by contrast, can be ill itself, that is to say distorted by emotional developmental failures, in spite of a healthy brain basis for its functioning. В отличие от интеллекта, сама психика может быть больна, то есть искажена неудачами эмоционального развития, несмотря на здоровую мозговую основу её функционирования.

D. W. Winnicott «The Psyche- Soma and the Mind» #ДональдВинникотт

У г-на Ф. был стабильный брак и несколько детей. Жена его выступала главным образом контейнером лучших его частей. Он как-то справлялся с работой архитектора, но с чрезвычайной заторможенностью, больше радуясь деловой или инженерной стороне своей профессии, чем ее художественным аспектам. Также у него были затруднения в общении с клиентами или коллегами, из-за тайных стремления к контролю и параноидности, хотя и довольно успешно маскируемых. В начале анализа он был чрезвычайно пассивен. Вскоре стало очевидно, что он живет преимущественно во всемогущественной фантазии жизни во мне и полного мною обладания. В своих снах он часто оказывался в зданиях, крепостях, на пустынных островах и т.д. Было очевидно, что он совершенно не осознает, что я существую не только как среда, в которой он живет. В то же время он втайне захватывал мои крайне идеализированные свойства. На выходных и при перерывах в анализе он никогда не думал обо мне и не скучал по мне, но реагировал очень сильно. Он либо погружался в сонное замкнутое состояние, либо осуществлял маниакальное отыгрывание. Например, он мог часами накачивать мускулы груди и плеч, которые для него репрезентировали груди. Или же становился чрезвычайно анальным, фантазируя, что проникает в женские зады - или, в идеале, в свой собственный зад. Эти состояния всегда сопровождались чувством преследования - он вечно воевал с  людьми, вторгающимися в его работу и дом. В его снах крепости были под осадой, и в одном из них пустынный остров, на котором он жил, был окружен каннибалами на лодках, готовящимися к высадке. Он нарциссически находился внутри меня и был идентифицированным со мной, а его депрессивная, навязчиво вторгающаяся, каннибалистическая самость была спроецирована вовне. Он отдавал себе отчет в своей деструктивности минимально, а с чувством преследования справлялся главным образом при помощи отрицания. Вот типичный для него сон: Он видел девушку-мима, свою знакомую. Во сне она изображала чрезвычайно утрированную фигуру. Она находилась в комнате со странным потолком, круглым, вогнутым и также кричаще ярким. Потолок пациент проассоциировал и с маткой (из-за его цвета и яркости), и с грудью. Он тут же признал, что девушка-мим это он сам, поскольку на предыдущем сеансе говорил о том, что имитирует меня. Так что он и находился внутри матки/груди, и был ею. В последнее время эта структура начала постепенно отступать. Преодолевая сильное сопротивление, пациент перешел на лучшую работу в большей фирме. Это переход вызывал сопротивление, потому что значил, что Ф. частично отказывается от фантазии, что живет в моем доме, владеет им и выполняет мою работу: поэтому не имело значения, что Ф. делает на работе и что обеспечивает своей семье и своему собственному дому. В то же время в его снах и ассоциациях возникла новая фигура, которую он называл «маленький мужчина». Маленький мужчина контролировал всех и каждого, особенно его мать. Раньше пациент верил, что в отсутствии отца он был маленьким мужчиной своей матери, всемогущим образом обладая ею и ее контролируя. Теперь ему стало ясно, что в детстве он был мал и открыт переживаниям лишения, ревности и особенно - зависти к большим. Его нарциссическая структура и вера во всемогущество маленького мужчины ограждала его от этих переживаний. Пациента сильно потрясло это открытие. За пару недель до того, как возник материал, который я опишу ниже, пациент увидел в книжном магазине экземпляр моей новой книги, и на несколько дней удалил из памяти этот факт. Только материал его снов открыл для меня эту возможность. Вскоре после того, как Ф. признал данный факт, он начал понедельничный сеанс, заявив, что воняет своими ветрaми, и ему нравился этот запах, который обычно его скорее огорчал, но он увидел хорошие сны. Далее в комментариях ⏭️ Х. Сигал «Некоторые клинические приложения разработок Мелани Кляйн: выход из нарциссизма» #ХаннаСигал

The analyst needs to hope that the meanings can be shared by the couple without saturating the violent aspects brought to the fore by interpretations of content. Аналитику необходимо сохранять надежду, что смыслы смогут быть разделены аналитической парой без насыщения и преждевременного заполнения тех насильственных аспектов, которые выходят на первый план благодаря интерпретациям содержания.

A. Ferro «Supervision in Psychoanalysis» #АнтониноФерро

Аналитик работала с пациенткой, которой, казалось, очень трудно было помочь: шизоидная, злая, с несчастливым детством, с возможно эмоционально недоступными родителями. Аналитик была не удовлетворена работой на представленной сессии и ее результатами. Пациентка рассказала подробности о некоторых людях и ситуациях.           Коллеги на семинаре почувствовали, что многие интерпретации  казались вполне соответствующими ситуации. Затем на семинаре продолжилась тяжелая работа в попытке понять больше. Были предложены различные  мнения по поводу различных аспектов, но никто не был удовлетворен этими предложениями. Медленно до нас дошло, что это, возможно, намек на то, что наша проблема на семинаре является отражением проблемы аналитика в переносе, и, возможно, в переносе имела место проекция внутреннего мира пациентки, которую она (пациентка) не могла понять и придать происходящему смысл. Она демонстрировала то, что воспринималось, как если иметь мать, не способную настраиваться на ребенка, и, по нашему предположению, не способную так же придать смысл чувствам ребенка, но ведущую себя так, как будто она могла это делать, как это делали мы на семинаре. Т.о., пациентка развила защиты, помогавшие ей спорить или выдвигать явно логичные идеи, которые никого не удовлетворяли, но которые позволяли замалчивать непонимание и давали ей возможность держаться за них. В подобных ситуациях аналитик сражается за то, чтобы дать подробную интерпретацию значений отдельных ассоциаций, затем она изживает защитную систему пациентки, придавая псевдосмысл непонятному, вместо того, чтобы попытаться войти в контакт с опытом пациентки жить в мире непонимания. Последнее является достаточно тревожным для аналитика. Более комфортно считать, что понимаешь «материал», чем переживать с пациенткой роль матери, которая не может понимать ребенка/пациента.      Думаю, что в данном случае (если то, что я описываю, верно) ключом к переносу является наше серьезное отношение к удивительному явлению, возникшему на семинаре, наше отчаянное желание и стремление понять вместо того, чтобы застрять на отдельных ассоциациях, принесенных пациенткой, которые сами по себе могли бы оказаться не лишенными большого смысла. Благодаря нашему контрпереносу, чувствуя насущную потребность понять любой ценой, мы, по нашему мнению, пережили проективную идентификацию, как часть внутреннего мира пациентки, и дистрес, вкус которого мы ощутили на семинаре.      Считаю, что этот тип проективной идентификации глубоко бессознателен и не вербализован. Если мы будем работать только с той частью, которая вербализована, мы никогда не сможем принять в расчет объектные отношения, разыгрывающиеся в переносе. В данном примере мы имеем дело с отношениями между непонимающей матерью и младенцем, который чувствует невозможность быть понятым, и таким образом формируется его личность. Если мы не пройдем через это, мы, возможно, достигнем некоторого понимания, даже видимых сдвигов в материале, но реальные психические изменения, которые останутся за пределами лечения, вряд ли будут возможны. То, что происходит в подобных случаях, связано с серьезными нарушениями очень ранних отношений с матерью, но кроме всего прочего, связано с формированием псевдо-нормальной структуры личности, т.о., пациентка смогла повзрослеть без особых срывов и функционировать более или менее успешно во многих сферах своей жизни. Интерпретации, направленные только на ассоциации, затронут более взрослую часть личности, в то время как часть, действительно нуждающаяся в понимании, проявляется через давление на аналитика. Мы можем ощутить здесь проживание в переносе чего-то, относящегося к ранним объектным отношениям пациентки, ее защитную организацию, ее способ взаимодействия, ее конфликт в целом. Б. Джозеф «Перенос: ситуация в целом» #БеттиДжозеф

Memory and desire are linked to sensorial elements … the analyst should be “without memory or desire”. Память и желание связаны с чувственными элементами… поэтому аналитик должен быть “без памяти и желания”

W. R. Bion «Attention and Interpretation» #УилфредБион

Much of our understanding of the transference comes through our understanding of how our patients act on us to feel things… Значительная часть нашего понимания переноса возникает благодаря пониманию того, каким образом наши пациенты побуждают нас испытывать определённые чувства…

Б. Джозеф «Transference: The Total Situation» #БеттиДжозеф

Различие между психосоматическим заболеванием и другими психическими патологиями с участием тела Психосоматические заболевания Эти пациенты локализуют свои внутренние конфликты на уровне нейровегетативной нервной системы, которая становится основным средством их выражения. Таким образом, целая зона личности таких пациентов находит свое выражение при помощи висцеральной кодировки. Больной орган, в котором расположены бессознательные объектные связи, патологически изменяет свои функции и структуру, и степень патологии приводит к самым разным угрозам для жизни. Тем не менее такие пациенты реже всего жалуются на недомогание, поскольку им не хватает эмпатии к собственному телу и заботы о нем. Выбор органа отвечает предрасположенности, связанной с комплементарными последовательностями пациента. Больной орган испытывает тираническое давление частичных объектов, которые это не смогло символизировать (в отличие от вытеснения). Так что это проявление садомазохистской связи между объектом-тираном и нарушенными аспектами эго, которые оказались в раннем возрасте отторгнуты от внутреннего мира. Поскольку такие люди идеализируют подчиняющий их объект, в ходе анализа они хотят, чтобы к ним выдвигались требования, а отсутствие требований и толерантность считывают как отсутствие заинтересованности. ⸻ Поскольку они и сами не знают, что происходит с расположенными в теле эмоциями, окружающие их люди тоже не могут установить эту связь. Поэтому такие люди не пытаются сообщить близким о своих симптомах, продолжают игнорировать свои болезненные и телесные усилия и стремятся заставить окружающих выдвигать им требования. У психосоматических пациентов иногда появляются ипохондрические реакции, не связанные напрямую с состоянием здоровья. Например, пациент с язвой может беспокоиться из-за возможности трансформации язвы в раковое образование. Такой парадокс: человека совершенно не волнует имеющаяся у него язва, зато проявляет ипохондрическое беспокойство из-за рака, которого нет. Здесь следует отметить, что таких анализантов не следует путать с психотиками. Как пишет Давид Либерман: «Причиной заблуждения становится то, что симптоматическое медицинское или хирургическое лечение ряда тяжелых и хронических заболеваний (например, успешная операция на митральном клапане благодаря достижениям сердечно-сосудистой хирургии или состояние при прогрессирующем деформирующем ревматизме, чудесным образом улучшенное кортикоидами) может привести к усугублению нарушения кодов, из-за чего вытеснение симптома приводит к появлению нового сверхтребования адаптации. Поскольку у пациента нет другого регистра симптомов для замены, начинается психотическая дезорганизация. Этого бы не произошло, если бы мы, психоаналитики, приняли во внимание один факт, который нам хорошо известен, но в этом случае был нами упущен: удаление симптома без повышения уровня самопонимания пациента не просто бесполезно, но и вредно. Я считаю, что в данном случае медицинское образование большинства аналитиков стало эпистемологической помехой». Либерман Д.,Грассано де Пикколо Э.,Неборак де Димант С.,Пистинер де Кортиньяс Л.

Seeing and being seen are important aspects of narcissism. Видеть и быть увиденным — важнейшие аспекты нарциссизма.

John Steiner «Seeing and Being Seen: Narcissistic Pride and Narcissistic Humiliation» #ДжонСтайнер

Публикация лекций, прочитанных в Сорбонне в 1950–1951 учебном году, The child’s relations with others (Merleau-Ponty, 1951), свидетельствует об уровне знания Мерло-Понти работ Кляйн. Дело в том, что с помощью концепции проективной идентификации Кляйн разрабатывает интерсубъективную теорию психики, чрезвычайно продвинутую и в некотором смысле дополняющую теорию Мерло-Понти. Цитирую Анджелино: (Angelino, 2005, p. 374): Мелани Кляйн очаровывает Мерло-Понти, «потому что ее работы богаты весьма конкретными, более того, жестокими, чуть ли не шокирующими описаниями наших отношений с другими людьми и с вещами, подтверждающими его мысли о роли, которую играют телесность и влечения (либидо и агрессия) в наших отношениях c миром». Как известно, Кляйн детально и даже обсессивно изучает механизмы первичных интроекций-проекций и идентификаций ребенка, когда он еще погружен в состояние частичного неразличения себя и объекта. Это правда, что сама Кляйн допускает существование примитивного эго уже с рождения, но, как уточняет Кристева (Kristeva, 2000, p. 62f), «это хрупкое эго не отделено по-настоящему, как “субъект” от “объекта”, однако оно не перестает поглощать грудь и извергать грудь во внешний мир, конструируя-опустошая себя и одновременно конструируя-опустошая другого». Тем не менее существенным моментом является то, что модель, созданная Кляйн, оказывается ценной не только для изображения отношений, связывающих субъекта с его окружением на стадии, о которой Фрейд говорит как о концепции первичного нарциссизма, но также и тогда, когда субъект уже не находится на столь элементарной стадии формирования эго. Как и Кляйн, Мерло-Понти считает, что идентичность постижима лишь в различии, в пересечении своего тела с миром вещей и других людей. Быть самим собой возможно, только проецируя себя за пределы Я в Другого, и наоборот. Субъект (S) конструируется только путем переноса себя в объект (О), который таким образом трансформируется (O’), и затем реинтроецирует у объекта то, что он в него вложил, модифицируя, в свою очередь, самого себя (S’) (структура хиазма — аббревиатура, которую мы из него получаем и которая, кажется, иронически намекает на своего рода призыв, обращенный к другому: SOO’S’). Таким образом, точки зрения Кляйн и Мерло-Понти можно считать взаимодополняющими. Любопытно, что тот факт, что интерес Кляйн направлен главным образом на бессознательную и психическую реальность, заставляет ее пренебречь «плотским» измерением чувствующего и чувствуемого тела (хотя тело является главным героем бессознательных фантазмов субъекта). Вместо этого концентрация Мерло-Понти на телесном опыте приводит его к мыслям, очень близким к современным теориям о невытесненном или «сенсориальном» бессознательном, а также о процедурных, а не декларативных воспоминаниях. А. Ферро, Д. Чивитарезе "Аналитическое поле и его трансформации" #Кляйн #МерлоПонти #Баранже

Любовь и ненависть борются друг с другом в сознании младенца; и эта борьба в известной степени сохраняется на протяжении всей жизни.

М. Кляйн «Зависть и благодарность» #МеланиКляйн

Моя пациентка, как и Человек-с-волками у Фрейда, боялась сновидений и в результате страдала от длительных периодов бессонницы. Также ее очень пугали собственные мысли днем, и она была вынуждена освобождать от них свой разум, вновь и вновь смывая воду в туалете. Внешний мир, вследствие наполненности ее эвакуированными мыслями, стал ощущаться чем-то угрожающим. Пациентка размещала эту неизвестную угрозу на максимально возможном отдалении, и находила невозможным выбираться за персональную границу, которая приблизительно совпадала с окраинами Лондона. Также внутри Лондона у нее существовали запретные зоны, ассоциативно связанные с различными травматическими переживаниями. Одной из них была Миддлсекская больница, сочетавшая реальные воспоминания о госпитализации в детстве со страхом перед ее названием из-за ужаса пациентки при мысли о «срединном сексе» (middle sex) как двуспинном звере родительского сношения. Это означало, что она должна была не только избегать этой больницы, но и устранять всякий риск увидеть ее название на бумаге или помыслить какую бы то ни было ассоциацию, которая могла бы о ней напомнить. Таким образом, пациентке угрожали изнутри ее собственные потенциальные мысли, а извне — опасности, которые она размещала в физическом окружении. Если она оставалась в собственных комнатах, они наполнялись ее мыслями; если она сбегала вовне, то сталкивалась с опасным миром. Ее ситуацию символизировало одно покрывающее воспоминание, которое часто приходило ей в голову, — об эпизоде, произошедшем во время Второй мировой войны, когда она была подростком. В своем возвращающемся воспоминании мисс А. находится в коллективном бомбоубежище во время бомбардировки. Она чувствует, как ее удушает тревога матери, и ей срочно нужно оттуда убежать, но на пороге бомбоубежища она приходит в ужас, видя падающие бомбы и улицы в огне. На выходе из бомбоубежища ее встречает охранник, который преграждает ей путь и приказывает остаться. Ее конфликт между страхом перед тем, что находится внутри, и ужасом перед тем, что находится снаружи, был интенсивным и очевидно неразрешимым. Она рухнула в дверях, не потеряв сознания, но утратив дар речи и все телесные ощущения; она помнила, что не чувствовала иголок, которыми ее колол врач, проводящий осмотр. После этого страх повторения данного травматического состояния использовался как внутренняя угроза, принуждая пациентку к компульсивному выполнению различных действий. «Если ты не вымоешь голову, у тебя появятся те чувства», — говорил внутренний голос. Чувствами, которых она так боялась, было «отсутствие чувств». Другой повторяющийся страх заключался в том, что она будет как будто мертва и ее похоронят заживо. Фрейд высказывался именно об этой фантазии, столь актуальной для мисс А. Он писал в сноске от 1909 года: «Не так давно я научился ценить значимость фантазий и бессознательных мыслей о жизни в матке. Они содержат объяснение примечательному страху, который испытывают многие люди, страху быть похороненным заживо; и они также служат глубочайшей бессознательной опорой для веры в жизнь после смерти, которая представляет собой лишь проекцию в будущее этой жуткой жизни до рождения». (Freud, 1900a) Когда мисс А. была ребенком преддошкольного возраста, ее мать забрали в больницу для неотложной помощи в связи с трубной внематочной беременностью. Она подслушала, как две ее тетки обсуждали это в страшных словах — что ребенка нужно убить, чтобы спасти мать. Потом она воображала себя нерожденным ребенком, оказавшимся во внутренней трубе матери в ситуации, когда только одна из них может выжить за счет другой. Когда она была подростком, они с матерью во время бомбардировки спасались на станции лондонского метро (tube, «трубы»), где мисс А. пережила сильную паническую атаку. Эта паническая атака служила травматическим воспоминанием, означавшим, что далее и всегда мисс А. не могла пользоваться метро. Далее в комментариях ⏭️ Рональд Бриттон «Травма в кляйнианском психоанализе» #РональдБриттон

Музыка - одно из самых наглядных доказательств концепции проективной идентификации. #ЦитатыПоля

Например, на мой комментарий, что он звучит саркастично или насмешливо, У. Бион мог ответить, что я «прозорлив», и этот ответ я также воспринимал как саркастический. Реагировал ли У. Бион на сарказм или агрессию, которые я не осознавал в самом себе? Вопрос до сих пор остается открытым. Джемс Гуч «Психоаналитическая техника с точки зрения У. Биона» У. Бион

Вспоминаю одну сессию во время первого года моего анализа, когда У. Бион начал интерпретацию чего-то сказанного мной, связь с чем была в то время очевидной. Интерпретация была дана типичным кляйнианским языком частичных объектов. Меня крайне возмутил такой бессмысленный набор жаргонных слов, но прежде чем я смог выразить свое недовольство и разочарование, У. Бион сказал приблизительно следующее: «Я не имею представления, есть ли какая-то правда в том, что я сейчас сказал, и имеет ли это какой-то смысл в более конкретных и практических терминах. Однако у тебя он может быть; поэтому я сказал это на тот случай, если у тебя имеется какое-то знание по этому поводу». Я застыл от изумления. Мне показалось, что комната буквально засияла. На меня нахлынул поток ассоциаций, действительно эмоционально живых, вместе с чувствами удивления, радости, открытия, надежды и тому подобного. Я понял, что таким способом со временем можно проводить непрерывный самоанализ. Этот случай показывает также веру У. Биона в психоанализ и его эстетические качества, желание преодолеть препятствие, не упустить шанс и использовать связь, которую мы установили. Потом было много таких примеров. Я вспоминаю еще один случай, когда я не был согласен с интерпретацией, где он говорил об эмоциональном переживании, к которому хотел привлечь мое внимание. Я уже был готов высказать свое несогласие, когда он сказал: «Возможно, подобные вещи ты переживал в отношениях со своей теткой». В одно мгновение, благодаря воспоминанию именно о таком переживании с моей теткой, оно проявилось в сознании. Это еще один пример того, как он мог использовать свои собственные психоаналитические объекты для того, чтобы успешно с помощью интуиции понять мои. Характерным для техники У. Биона было использование вопросов. Когда я говорил о чем-то в концептуальных терминах, он часто, если не почти всегда, спрашивал, думаю ли я о чем-то специфическом. Если нет, то он просил меня подумать о чем-нибудь специфическом, добавляя: «Специфические детали помогут мне лучше понять твои переживания и подскажут мне, что сказать». Здесь, я думаю, он помогал искать не только мои внутренние объекты, но также мои ассоциации, которые выделили бы его собственные объекты в надежде на то, что они будут находиться в близком сходстве с моими. В случае успеха он не только понимал мое эмоциональное (психическое) переживание, но мог также привлечь внимание к дополнительным психическим или «протопсихическим» переживаниям, ожившим во мне благодаря использованию им эмоций, пробудившихся в нем в силу специфических деталей моих ассоциаций на его вопросы. Примечательная последовательность переживаний возникала в случаях, когда я, не поняв сразу интерпретацию, спрашивал, не мог бы он ее повторить, и сталкивался с необычным для него ответом типа «слишком поздно» или «мы уже слишком далеко ушли». Аналогичная последовательность реплик возникала, когда он мог спросить, что я имел в виду в своей предыдущей фразе, сопровождая это комментарием, что мы могли уже уйти слишком далеко от этого, чтобы мне повторять это опять. Вначале я ощущал разочарование и был озадачен его комментариями о том, что слишком поздно повторять то, что он сказал, и временами чувствовал, что он умышленно удерживает информацию. Однако сейчас я думаю, а временами подозревал еще и тогда, что подобные реплики объяснялись мимолетной природой психоаналитических объектов, в особенности тогда, когда он нуждался в доступе к своим психоаналитическим объектам, чтобы дать живую интерпретацию. Вместо того чтобы прибегать к памяти и желанию, которые не являются подходящими для психической реальности, он фокусировался на тех вещах, которые можно только наблюдать и описывать в момент их появления в аналитике или анализанде. Повторяющимся, даже довольно часто встречающимся свойством техники У. Биона было использование сарказма, который иногда шокировал, ошеломлял, пугал и смущал меня и к которому я на самом деле так и не смог привыкнуть. В ответ, со временем, я становился более жестким и стойким.

Сложность работы с шизофреническими и шизоидными пациентами заключается не только в том, что они не могут общаться с нами, но и в том, что они не могут общаться с самими собой. Разные части их эго могут быть расщеплены и не иметь связи друг с другом.

Ханна Сигал «Заметки о формировании символов» #ХаннаСигал

Я думал, как же мне сделать то, что мне нужно было сделать, и довольно неуместно затеял разговор о черной маме: — Ты когда-нибудь сердишься на маму? Я связал мысль о черной маме с ее соперничеством с матерью, поскольку они обе любят одного и того же мужчину — папу. Было совершенно очевидно, что она глубоко привязана к своему отцу, и такая интерпретация была вполне обоснована. На определенном уровне это должно быть правдой. Прибрав все, Габриела произнесла: — Я хотела бы привести сюда папу и маму. Выходя в приемную, она сказала: — Я убралась. В течение всего этого времени Габриела вместе со мной складывала игрушки под полку, в том числе и своего собственного мишку, и мы снова завязали бант у барашка на шее. Затем я побеседовал с матерью, пока отец присматривал за Пиглей в приемной. Д. В. Винникотт «Пигля» #ДональдВинникотт

3 февраля 1964 года «Пиглю» привезли родители, и сначала мы все на некоторое время собрались в кабинете. Габриела выглядела серьезной, и как только она появилась в дверях, мне стало очевидно, что она приехала работать. Я отвел всех троих в приемную, а затем попытался увести Пиглю обратно в мой кабинет. Она не проявила особой готовности к этому переходу и, пока мы шли, сказала своей матери: «Я слишком стесняюсь!» Поэтому я позвал мать вместе с ней, но сказал, чтобы она ни в чем не помогала, и она села на кушетку рядом с Пиглей. К этому времени я уже подружился с плюшевым мишкой, который сидел на полу у моего письменного стола. Теперь я находился в задней части комнаты и, сидя на полу, играл с игрушками. Я сказал Пигле (которую фактически не видел): «Принеси сюда мишку, я хочу показать ему игрушки». Она тут же принесла мишку и стала помогать мне знакомить его с игрушками. Затем она стала играть с ними уже сама, в основном извлекая из груды части игрушечных поездов. Она все время говорила: «Я достала… (и называла, что именно)». Минут через пять мать выскользнула в приемную. Мы оставили дверь открытой, что было важно для Пигли, которая проверяла обстановку. Потом стала повторять: «Вот еще один… а вот еще один». Это говорилось в основном о грузовиках и паровозах, но, казалось, о чем именно, было неважно. Поэтому я использовал ее реплики как коммуникацию: «Еще один ребенок. Детка-Сузи»*. Очевидно, это было правильно, ибо она тут же стала мне рассказывать о появлении на свет Детки-Сузи так, как она это помнила: «Я была ребеночком. Лежала в кроватке. Спала. Только-только пососала из бутылочки». Потом что-то насчет лизания, как я подумал. И я спросил: — Говоришь, ты лизала? А она: — Нет, не лизала. (На самом деле, как я выяснил позднее, у нее никогда не было бутылочки, но она видела малыша, изображенного на бутылке.) Тогда я повторил: — А потом был другой ребенок, — помогая ей продолжить рассказ о рождении. Затем она взяла круглый предмет с крестовиной, который когда-то был частью вагонной оси, и сказала: — Откуда это? Я ответил, исходя из практических соображений, а затем спросил: — А откуда появился ребенок? Она ответила: — Из кроватки. При этом она взяла фигурку мужчины и попыталась посадить ее в автомобильчик на сиденье водителя. Фигурка была слишком большая и не умещалась; девочка попыталась впихнуть ее через окошко или еще как-нибудь. — Не лезет; застряла. Затем она взяла маленькую палочку, просунула ее через окошко и заметила: — А палочка проходит. Я сказал что-то насчет мужчины, который вставляет что-то в женщину, чтобы делать детей. Она сказала: — У меня есть кошка. В следующий раз я принесу котеночка, в другой день. В этот момент ей захотелось к матери, и она открыла дверь. Я сказал что-то про разговор с мишкой. Появилась некоторая тревожность, с которой надо было что-то делать. Я попытался это выразить: — Ты напугалась; тебе снятся страшные сны? — О бабаке, — ответила она. Это слово ее мать уже называла мне в связи с малышкой, Деткой-Сузи. В это время Габриела сняла ленточку с игрушечного барашка и обернула ее вокруг своей шеи. Кажется, я спросил ее: — А что ест бабака? — Не знаю, — ответила она. — Я взяла голубой… ой, нет, это воздушный шарик. (Габриела привезла с собой спущенный шарик; собственно, игра и началась с того, что она тщетно орудовала с этой вещицей, о которой сейчас говорила.) Она взяла маленькую электрическую лампочку с матовой поверхностью, на которой было нарисовано мужское лицо. Сказала: — Нарисуй человечка. Я нарисовал мужское лицо на лампе еще раз. Габриела взяла пластмассовые корзиночки для клубники и сказала: — Можно я что-нибудь положу сюда? Затем стала все складывать в коробочки, очень целенаправленно. Вокруг было множество мелочей и штук восемь разных коробок. Я заметил по этому поводу: — Ты делаешь детей, как стряпаешь, собирая все вместе. Она ответила что-то вроде: — Я должна все прибрать. Нельзя оставлять беспорядок. В конце концов абсолютно все, вплоть до самой мелкой вещички, было собрано и сложено в эти шесть коробок.

Бион восхвалял ложь не только потому, что ложь требует мыслителя, но прежде всего потому, что значение имеет та истина, которая выносима для нашего мышления.

А. Ферро «Недра психики» #АнтониноФерро