Психоанализ поля

Отличие психотической личности от непсихотической обусловлено мельчайшим расщеплением всей той части индивида, которая имеет отношение к осознанию внешней и внутренней реальности, и изгнанием этих частиц, которые либо проникают внутрь объектов, либо поглощают их.

У. Бион Цитирует: Эдна О’Шонесси «Психоз: Безмыслие странного мира» #ЭднаОШонесси

Цицерон сказал: «Хотеть одного и того же и отвергать одно и то же — это и есть дружба». Таким образом, он описал отношения, которые мы назвали бы нарциссически зеркальными или близнецовыми, где другой — это объект-Я, а не истинный другой. На противоположном полюсе, за порогом выносимой инаковости, другой вырождается в чужака: чрезмерный уровень дистанции, который ставит нас лицом к лицу с опытом невыносимой чудовищности, именно чуждой сущности по сравнению с тем, чем мы себя ощущаем, а также по сравнению с тем, что мы готовы выдерживать в другом в рамках его неидентичности нам. Так что это действительно правда, что объект, если его признать в его обособленности и многообразии, заставляет работать психически, заставляет трудиться до утомления, иногда заставляет чувствовать себя плохо, разочаровывает. В развернутой, крайней форме мы видим это в любовных отношениях: при влюбленности между двумя создается иллюзия чудесного совпадения, состояния очарованности и мечтательности, в котором фраза Цицерона снова становится уместной. Но по мере развития отношений даже самые совместимые пары понимают, что это не совсем так и что, увы, другой человек — вот черт! — на самом деле другой! Он действительно другой, он не хочет того же, что и мы, он не отвергает то же самое, что и мы, как бы мы ни хотели переживать схожим образом и смотреть на вещи одинаково. Таким образом, инаковость — это само по себе фрустрирующее переживание, особенно после иллюзии идеального совпадения или сходства, и способность выдерживать это переживание вовсе не является чем-то само собой разумеющимся. Из исследований, касающихся раннего детского возраста, мы знаем, что для того, чтобы отношения ребенка с окружающей средой и с объектом складывались и развивались наиболее здоровым образом, необходима максимальная адаптация объектов, ухаживающих за новорожденным, и он, не будем забывать, происходит из контейнирующего, предусмотрительного, спокойного и стабильного внутриутробного мира: чем ребенок младше, тем более он «вправе» желать, чтобы объект и среда функционировали так, как он привык, как он считает необходимым. Затем постепенно будет происходить неизбежная и необходимая тренировка — справляться с небольшими и выносимыми фрустрациями, и с годами придет признание реальности во всех ее аспектах: окружающая среда должна будет дать ему почувствовать свою инаковость, иначе вырастет маленький диктатор, неспособный адаптироваться к естественным ограничениям, свойственным человеческому существованию. Телевидение и его технологические потомки так успешно развивались и выступали в качестве замены родителей для детей еще и потому, что они отвечали принципу удовольствия, то есть ограничивали фрустрацию, начиная с элемента присутствия/отсутствия базового объекта (матери или какого-то знакомого и постоянного опекуна). Стефано Болоньини Лука Николи «Фрейд и меняющийся мир. Психоанализ современности и его проблемы» #СтефаноБолоньини #ЛукаНиколи

Аналитическая работа с детьми, среди которых были тяжело больные, убедила Кляйн в том, что ребенок образует перенос и что его игра служит символом бессознательной фантазии и является эквивалентом свободной ассоциации взрослых. Поэтому она считала, что единственное, что должен делать аналитик, — это как можно более полно интерпретировать бессознательные фантазии и конфликты, основываясь на том, что говорит и делает маленький пациент, так же как и в анализе взрослых. Эти принципы, лежащие в основе кляйнианского подхода к детскому анализу, сохраняются и сегодня, и многие из них в той или иной степени принимаются британским детским психоанализом.

Патрисия Дэниэл «Детский анализ и понятие бессознательной фантазии» #ПатрисияДэниэл

Кляйн развивала свой очень конкретный, яркий язык частичных объектов и телесных функций в работе с маленькими детьми, для которых он был полным смысла и подходящим. Экстраполируя в обратном направлении, она предположила, что младенцы чувствуют и думают таким же самым образом, и, далее, что таков язык мышления и чувствования в бессознательном каждого человека. Проведенная впоследствии работа дала обширные примеры того, что яркие телесно обусловленные фантазии часто становятся сознательными в анализе взрослых, особенно часто — у психотических и пограничных пациентов. На всякого человека, кто прочитал описания Кляйн ее работы с детьми или клинические отчеты ее наиболее талантливых учеников и коллег, производит впечатление их клиническое воображение и их схватывание бессознательной фантазии. В менее искусных руках, однако, этот подход утрачивает свою свежесть и становится рутинным. Некоторые из ее более молодых и полных энтузиазма последователей предлагали, и все еще иногда продолжают предлагать, интерпретации о вербальном и бихевиоральном содержании, воспринимаемом в ригидно-символической форме, которая в настоящее время представляется вредной для понимания живых моментов эмоционального контакта. Такие интерпретации основаны не на восприимчивости аналитика к пациенту, а на желании аналитика найти в материале пациента подтверждение уже сформированных концепций аналитика. Память и желание, на языке Биона, заменяют гипотезу и восприимчивость. Такое предвзятое отношение может, конечно же, оперировать с любым набором аналитических концепций. Многие аналитики, возможно, в особенности Дональд Мелтцер, находят для себя подходящим интерпретировать бессознательную фантазию сразу на частично-объектном телесном языке, однако общая тенденция в настоящее время состоит в том, чтобы разговаривать с пациентом, в особенности с непсихотическим пациентом, не столько на языке анатомических структур (например, груди, пениса), сколько на языке психологических функций (например, видения, слышания, думания, удаления). Вместе с усилением акцента на функционировании концентрация на непосредственном переживании пациента в переносе часто приводит к открытию более глубоких слоев смысла, некоторые из которых могут рассматриваться как основанные на инфантильном телесном переживании. Слишком поспешное говорение о бессознательной фантазии в телесных или частично-объектных терминах может приводить аналитика и пациента к разговору о пациенте таким образом, как если бы тот был третьим лицом. Однако также имеется опасность, что, если аналитик чрезмерно концентрирует свое внимание на непосредственно происходящем, на «здесь и сейчас», он или она будут утрачивать видение тех инфантильных уровней переживания и фантазии, на которых основывается выражение «здесь и сейчас», так что, образно говоря, они вместе с водой выплескивают из ванны и ребенка. Оба уровня выражения должны слушаться совместно и связываться с переживанием. И действительно, некоторые коллеги говорили, что, по их мнению, концепции внутреннего мира и бессознательной фантазии становятся столь разжиженными, что нависла опасность утраты значительной части клинического богатства подхода Мелани Кляйн. Элизабет Ботт Спиллиус «Развитие в кляйнианском мышлении: общий обзор и личная точка зрения» #ЭлизабетСпиллиус

Failures of the facilitating environment have been experienced … before the immature and dependent ego has acquired a capacity to organise defences. Неудачи облегчающей среды переживаются на той стадии, когда незрелое и зависимое эго еще не приобрело способности организовывать защиты.

D. W. Winnicott «The Neonate and His Mother» #ДональдВинникотт

Это требует мужества рассматривать сновидения не как средство непосредственного соприкосновения с эмоциональной или психологической истиной, а как своего рода ложь, способную «согнуть» или преобразовать «O» в соответствии с нашей потребностью создавать значения и повествования, организующие эмоции, аффекты, случайности и события. Antonino Ferro Giuseppe Civitarese «The Analytic Field and Its Transformations»

Manuela is an extremely obliging ten-year-old girl in analysis. She sees her twelve-year-old sister as a rival. The sister has recently recovered from a serious illness and now her parents have given her the Alsatian puppy she always dreamt of. Manuela’s analyst is very annoyed by what he believes to be an unwise purchase and parental intrusion into Manuela’s analysis, because the girl has a “phobia of dogs”. He decides to take it up with the parents and reproaches them for having disturbed Manuela’s analysis without even stopping to think for a moment. By doing this, however, Manuela’s analyst leaves “a fact” (buying the dog) as a mere “fact”, that is, within the therapy, an “O”, without directing this “O” towards its subjectivisation within the analysis itself. He does not allow it as a “fact in itself”—if you will—to transform itself from being a β element into K, α, meaning, narrative. Indeed, in analysis any “O” can only take the path of column 2 in Bion’s Grid (precisely where we find lies), to be transformed into the subjective truth of that analysis. It would still be a misrepresentation/travesty/transformation of “O”, as Grotstein constantly reminds us (2007). After all, from this perspective the puppy could be dreamt of as the hooligan Manuela is afraid of, something alive and new that comes into her psychic life and into the analysis, and the parents who have bought it as a description of the analyst’s work, who has managed to bring something new and alive into the analysis. Of course other vertices are needed, too, but are not so cogently psychoanalytic. Basically, starting off a transformation means dreaming “the facts” into narremes that form part of a complete narrative. This involves having the courage to consider dreams not as a way of getting in touch with the emotional or psychological truth, but as a lie capable of bending “O” to our need for meanings and narratives that organise emotions, affects, contingencies, and events. Мануэла — чрезвычайно уступчивая десятилетняя девочка, проходящая психоаналитическое лечение. Она воспринимает свою двенадцатилетнюю сестру как соперницу. Недавно сестра оправилась после тяжёлой болезни, и родители подарили ей щенка немецкой овчарки — собаку, о которой она давно мечтала. Аналитик Мануэлы испытывает сильное раздражение, считая эту покупку неразумной и воспринимая её как вмешательство родителей в аналитический процесс, поскольку у девочки имеется «фобия собак». Он решает обсудить этот вопрос с родителями и упрекает их в том, что они нарушили ход анализа Мануэлы, даже не задумавшись о возможных последствиях. Однако, поступая таким образом, аналитик оставляет «факт» (покупку собаки) лишь «фактом», то есть внутри аналитического процесса сохраняет его как «O», не позволяя этому «O» пройти путь субъективации в рамках самого анализа. Он не даёт этому «факту-в-себе» — если воспользоваться подобным выражением — преобразоваться из β-элемента в K, затем в α, то есть обрести значение и стать частью повествования. Ведь в психоанализе любое «O» может быть достигнуто лишь через путь, соответствующий второй колонке Решётки Биона (именно той, где располагается ложь), чтобы затем преобразоваться в субъективную истину данного анализа. И всё же это остаётся репрезентацией, трансформацией или даже своеобразным переиначиванием «O», как постоянно напоминает нам Гротштейн (2007). В конце концов, с этой точки зрения щенок может быть увиден во сне как хулиган, которого боится Мануэла, — как нечто живое и новое, вторгающееся в её психическую жизнь и в аналитический процесс. Тогда родители, купившие щенка, становятся описанием работы аналитика, которому удалось привнести в анализ нечто новое и живое. Разумеется, возможны и другие вершины (vertices) рассмотрения, однако они уже не будут столь убедительно психоаналитическими. По существу, начало трансформации означает «сновидческую переработку» фактов, превращение их в нарремы — элементарные единицы повествования, образующие целостный нарратив.

Oftentimes that which makes us experience a sense of authenticity and vitality is something that imposes itself because of its particular sensory impact. Нередко именно то, что благодаря своей особой чувственной силе буквально навязывает себя нашему восприятию, вызывает у нас переживание подлинности и жизненности.

Giuseppe Civitarese Antonino Ferrо «Playing and Vitality in Psychoanalysis» #АнтониноФерро #ДжузеппеЧивитарезе

Анализ взрослого невротического пациента Чередование двух способов восприятия себя – как «мешка с яблоками» и как «бегемота» – можно было исследовать в связи с качеством контакта в переносе и переживанием сепарации. Оба эти переживания были связаны с нарушениями в период кормления. В состоянии «мешка с яблоками» пациент был раздражительным, высокомерным, нуждался в постоянном внимании и восхищении, легко подставлял себе синяки* (bruise – 1) ушибать; подставлять синяки; 2) задевать, оскорблять) и находился в постоянном ожидании катастрофы (например, боялся упасть, вставая с кушетки). В состоянии «бегемота» пациент был агрессивным, тираничным, язвительным и неумолимым в своих поступках. Оба состояния были связаны с организацией по типу «второй кожи» с доминированием проективной идентификации. Кожа «бегемота», как и ткань «мешка» выступала в качестве кожи объектов, внутри которой он существовал, при этом тонкокожие и легко бьющиеся яблоки в мешке представляли собой части сэлф, находящиеся внутри этого нечувствительного объекта. Э. Бик «Восприятие кожи в период ранних объектных отношений» #ЭстерБик

Эмерджентность — это явление, при котором более крупные сущности возникают в результате взаимодействия между более мелкими или простыми сущностями таким образом, что более крупные сущности проявляют свойства, которыми не обладали более мелкие или простые сущности.

Авнер Бергштейн «Психотическая часть личности. Экспедиции Биона в неизведанные области психической жизни» #АвнерБергштейн

Я осознаю, как трудно провести четкую линию между содержанием тревоги и чувствами параноика и депрессивного пациента, так как они очень тесно связаны друг с другом. Но их можно различить, если в качестве критерия дифференциации рассмотреть, относится ли тревога преследования главным образом к сохранению Эго — и в этом случае она является параноидной, — или же к сохранению хороших интернализированных объектов, с которыми Эго идентифицируется как целое. В последнем случае, который соответствует депрессивной позиции, тревога и чувства страдания имеют гораздо более сложную природу. Тревога о том, не будут ли хорошие объекты и вместе с ними Эго разрушены, или тревога о том, что они находятся в состоянии дезинтеграции, взаимосвязана с постоянными и отчаянными попытками сохранить хорошие объекты — как интернализированные, так и внешние. Мне кажется, что только тогда, когда Эго интроецирует объект как целое и устанавливает более зрелое отношение к внешнему миру и к реальным людям, оно становится способным понять бедствие, создаваемое собственным садизмом и особенно своим каннибализмом, и почувствовать страдание по этому поводу. Это страдание относится не только к прошлому, но и к настоящему, поскольку на этой ранней стадии развития садизм находится в самом разгаре. Требуется более полная идентификация с любимым объектом и более полное осознание его значения, чтобы Эго смогло осознать состояние дезинтеграции, к которому оно приводило и продолжает приводить свой любимый объект. Тогда Эго сталкивается с психическим фактом, что его любимые объекты находятся в состоянии распада — буквально «на куски», — и отчаяние, раскаяние и тревога, возникающие вследствие этого осознания, лежат в основе многочисленных ситуаций тревоги. Перечислю лишь некоторые из них. Возникает тревога о том, как собрать эти части воедино правильным образом и в нужное время; как выбрать правильные части и избавиться от плохих; как оживить объект после того, как он будет вновь собран. Существует также тревога о том, что выполнению этой задачи могут помешать как плохие объекты, так и собственная ненависть, и т. д. Как я обнаружила, ситуации тревоги этого типа лежат в основе не только депрессии, но и всех задержек в работе. Попытки сохранить любимый объект, восстановить и возродить его — попытки, которые в состоянии депрессии сопровождаются разочарованием, поскольку Эго сомневается в своей способности осуществить это восстановление, — являются определяющими факторами всех процессов сублимации и всего развития Эго. В этой связи я хотела бы напомнить о специфическом значении для сублимации тех частей, до которых был редуцирован любимый объект, и усилий собрать их воедино. Именно «совершенный» объект оказался расчлененным на части; поэтому попытка отменить состояние дезинтеграции, к которому он был сведен, предполагает необходимость вновь сделать его прекрасным и «совершенным». Более того, сама идея совершенства столь притягательна потому, что она опровергает мысль о дезинтеграции. У некоторых пациентов, которые отвернулись от своей матери вследствие нелюбви или ненависти либо использовали другие механизмы, чтобы убежать от нее, я обнаруживала, что в их внутреннем мире тем не менее существует образ прекрасной матери. Однако этот образ переживается лишь как изображение, а не как реальная личность. Реальный объект воспринимается как непривлекательный — более того, как испорченный, неисправимый и потому страшный человек. Прекрасный образ оказался отделен от реального объекта, но не был отвергнут и играет огромную роль в специфических формах сублимации этих пациентов. По-видимому, стремление к совершенству коренится в депрессивной тревоге о дезинтеграции, которая, таким образом, имеет огромное значение для всех процессов сублимации. М. Кляйн «К вопросу о психогенезе маниакально-депрессивных состояний» #МеланиКляйн

Перенос присутствует у пациента с самого начала лечения и в течение некоторого времени представляет собой наиболее важный фактор его успешного протекания.

З. Фрейд Цитируют: Джозеф Сандлер, Кристофер Дэр, Алекс Холдер «Пациент и психоаналитик: основы психоаналитического процесса» #ЗигмундФрейд

Эпизод, который, по словам Биона, убил его, произошел во время битвы при Амьене, и он описал его во всех военных автобиографиях и несколько раз возвращался к нему в «Воспоминаниях о будущем». В рассказе «Этот долгий уик-энд» охваченный паникой и неспособный найти дорогу к своей позиции в густом тумане, который покрывал поле боя, атакованный «пронзительными, безумными криками над головой и шквалом огня», Бион и его посыльные, братья Свитинг, спешат, «как будто мы куда-то идем». Внезапно один из братьев исчезает. «Что, черт возьми, с ним случилось? Заблудился в тумане? Остановился, чтобы завязать шнурки на ботинках? Он полностью исчез». Бион нетерпеливо приказывает другому брату не обращать внимания на исчезновение и «идти вперед», но обстрел слишком силен, и они укрываются в воронке от снаряда. Свитинг внезапно спрашивает своего командира, который отчаянно пытается сориентироваться в тумане: «Сэр! Сэр, почему я не могу кашлять?» Бион поражен этим вопросом. «Что за вопрос! Что за время…» Я посмотрел на его грудь… левая сторона его груди отсутствовала. Когда он увидел «клубы пара, вырывающиеся оттуда, где должен быть его левый бок…», Биона начало безудержно, беспомощно рвать; это было взрывной эвакуацией ужаса, вызванной его идентификацией со Свитингом: это легко могла быть его грудь, которую разнесло снарядом. Вакуум, образовавшийся в результате эвакуации его ужаса перед раной Свитинга, мгновенно заполняется отвращением, ненавистью и негодованием, и он приходит в ярость по отношению к мальчику: «О, ради Христа, заткнись». Свитинг пытается сесть, и снова Бион приходит в ярость: «Ложись, черт бы тебя побрал!» Мысли умирающего мальчика возвращаются к его детству. Он кричит: «Мама, мама, мама», и Бион ухватывается за возможность отвлечься от раны Свитинга: огонь менее смертоносен, чем умирающий мальчик. «Ну, слава Богу за его чертову мать. Теперь, по крайней мере, я мог немного успокоиться и обратить внимание на обстрел». Но когда мальчик снова обращает свое внимание на своего командира, умоляя: «Сэр! Вы напишете моей матери? Пожалуйста?», реакция Биона ужасна. «Я бы хотел, чтобы он заткнулся. Я хотел, чтобы он умер. Почему он не может умереть?» Затем он обращается к мальчику с мольбой: «Свитинг, пожалуйста, Свитинг… пожалуйста, пожалуйста, заткнись». Но конец наступает неотвратимо. «Вы напишете, сэр?» … А потом: «Я думаю, он умер. Или, возможно, это был я». «Свитинг. Пулеметчик. Танковый корпус. Умер от ран. Это был конец для него». Кто был ранен? Кто умер? Бион отчаянно пытался сохранить целостность своего разума — различие между умирающим Свитингом и самим собой — взрывной рвотой и своей яростью из-за попытки мальчика отвлечь внимание своего командира от его отчаянных попыток сориентироваться в тумане. То есть описание его реакции на рану Свитинга — это драматическое представление механизма, который является одним из краеугольных камней теории психотического сознания Биона, в которой эмоции, наводняющие разум, «настолько ужасны, что предпринимаются шаги по уничтожению осознания всех чувств, хотя это неотличимо от лишения самой жизни». Как становится очевидно, это механизм выживания. Смерть Биона показывает нам, что разрушение его сознания было успешным лишь частично. С одной стороны, взрыв неконтролируемых эмоций был мгновенно устранен, что обеспечило выживание. С другой стороны, разрушение осознания эмоций не удалось, и он был убит этим переживанием. Мы могли бы предположить, что взрывной ужас, вызванный раной Свитинга, уничтожил контактный барьер, разделяющий сознательные и бессознательные мысли, тем самым растворив разделение между жизнью и смертью, между ним и мной, между «быть живым» и «быть мертвым». В результате Бион умер «без феноменов… без слов, не оставив никаких следов и, таким образом, не умерев». Кэрол Биб Тарантелли “Меня разнесло на мелкие кусочки”: к теории Биона о катастрофической травме

Все преступления совершают именно дети (детские части психики). Зрелость подразумевает примат мышления над действием. #ЦитатыПоля

Ризенберг-Малкольм обсуждает особый тип психической организации, в которой преобладают перверсивные мазохистические элементы. Пациент обращается к самонаказанию, стремясь воспользоваться искуплением и страданием, чтобы избежать восприятия поврежденного состояния своих внутренних объектов и таким образом ускользнуть от вины. Это наказание назначается вместо репарации, т. е. восстановления внутренних объектов, подвергшихся нападению в фантазии; самонаказание оказывается дальнейшим нападением на объект, и в результате вина усиливается, а не ослабляется, что и приводит к тупику. Тема мощной деструктивной части самости, тиранизирующей зависимую, нуждающуюся часть самости и мешающей ей получить доступ к хорошим объектам, занимает центральные позиции в большинстве работ на эту тему. Перверсивный характер таких отношений между элементами самости упоминается всеми авторами, пишущими на эту тему, и именно ему уделяет основное свое внимание Ризенберг-Малкольм. Наиболее подробно эти перверсивные отношения исследовала Джозеф, показав, как страдание пациента может использоваться для триумфа над той его частью, что способна к развитию и к установлению отношений с жизнью и с хорошими объектами, которые ее репрезентируют. То, каким образом патологическая организация личности может служить прибежищем, хорошо иллюстрирует сон пациента А., описанный в работе Джозеф под названием «Зависимость от близкой смерти». «[Пациент] находится как бы в длинном гроте, практически пещере. Там темно и дымно, и все выглядит так, как если бы он и другие люди были взяты в плен разбойниками. Ощущается спутанность сознания, словно все они пьяны. Пленники расположены вдоль стены, и он сидит рядом с молодым мужчиной. Это мужчина лет двадцати пяти, спокойный на вид, с бородкой. Вдруг он поворачивается к пациенту и хватает его за гениталии, как если бы он был гомосексуалистом, и замахивается ножом на пациента, которого охватывает ужас. Пациент знает, что при попытке сопротивления этот сосед ударит его ножом, и это будет очень больно». В патологических организациях личности перверсия играет центральную роль и, на мой взгляд, является одним из элементов, которые обеспечивают целостность организации. Мы будем обсуждать это далее в восьмой и девятой главах. Иногда, как у пациента О’Шонесси, предоставляемое патологическими организациями личности прибежище соблазняет ощущением мира и спокойствия, но иногда, как у пациента А. Джозеф, прибежище ужасает, но, тем не менее, пациент обращается к нему, словно испытывая от него зависимость. Отчасти это происходит вследствие притягательности мазохизма, обеспечивающего сексуальное удовлетворение от боли и подчиненного положения, но другим решающим фактором является то, что пациент таким образом избавляется от тяги к жизни и здравомыслию, проецируя их в аналитика. Структура такой организации основана на расщеплениях в личности, приводящих к тому, что части самости сложным образом идентифицируются и вступают в альянсы с объектами. Так, Джозеф описывает, как над ее пациентом властвовала его агрессивная часть, которая не только пыталась контролировать и разрушать ее работу, но и была активно садистична по отношению к другим частям самости, которым можно было бы лучше помочь, не будь они мазохистически вовлечены в перверсию. Дж. Стайнер «Нарциссические объектные отношения и патологические организации личности» #ДжонСтайнер

Psychoanalytic interpretation is an inevitably broad theme, whose domain stretches from the intrapsychic processes of the analyst to the field of the analytic couple’s bi-personal interactions. Психоаналитическая интерпретация — неизбежно широкая тема, область которой простирается от интрапсихических процессов аналитика до поля двуличностных взаимодействий аналитической пары.

Giovanni Foresti «Psychoanalytic interpretation and clinical dialogue» #ДжованниФорести

Пациент — мужчина-гомосексуал в возрасте 30 лет. Вначале казалось, что его душевная ограниченность касалась только чувственного удовлетворения, однако вскоре стало очевидным, что пенис обозначал нечто гораздо большее. Вся жизнь пациента вращалась вокруг поклонения пенисам. Много раз за день он пускался в сексуальные авантюры в общественных уборных, преимущественно делая минет или становясь пассивным партнером в анальном сношении. Он постоянно превозносил пенисы — какие они сильные, вздымающиеся, благородные и т.д. Эти пенисы принадлежали мужчинам, которые, случалось, грабили его или избивали, однако это никак не изменяло его взгляды. Всякая сила, которую он получал от меня, отрицалась и приписывалась этим пенисам. Например, он получал некоторое облегчение своим страданиям на сеансе, затем утрачивал все понимание, которое я ему давал, и обращался за утешением к «великолепным» пенисам, лишь для того, чтобы снова погрузиться в депрессию. Эта схема повторялась вновь и вновь. По существу, содомия всегда была жестокой и использовалась для того, чтобы восторжествовать над хорошим внутренним объектом, в анализе связанным с моим пониманием. В контрпереносе он вызывал у меня чувство беспомощности и ощущение, что я ничего не могу сделать с мощным всемогуществом религии фаллического поклонения. Он пытался принудить меня поверить в его систему и признать мою бессильную зависть к его захватывающим подвигам. Когда такая картина фаллического мира начинала ломаться и он испытывал депрессию, то превозносил депрессивных писателей и пытался убедить меня в том, что истинные гиганты человеческой души — только те, кто видит тщету человеческой жизни; остальные же, подобные мне, — жалкие трусы. Снова происходили упорные, узкие, жестокие нападения на саму жизнь. Стала очевидной всемогущая жестокость, которая превращала творчество и радость в ничто по сравнению с его депрессией. Когда он переходил к гетеросексуальности, то безжалостно сосредоточивался лишь на недостатках своей подруги и истязал ее за изъяны с высокомерной убежденностью в своем божественном превосходстве. Он идентифицировался с идеальным объектом и чувствовал себя вправе измываться над реальной девушкой за ее несовершенство. После трудоемкого анализа пациент стал приближаться к пониманию своей жестокости и некоторому ощущению вины. Его козырем в отыгрывании был следующий прием: прийти на сеанс в безумном состоянии раньше назначенного времени и зайти в комнату ожидания. Вскоре после этого он покидал мой дом, зная, что я слышу, как он уходит, и демонстративно шествовал перед моим домом, зная, что я могу видеть его из окна. Он знал, что я его не позову, поэтому, заходя в мой кабинет минут через пять после начала сеанса, он уже был вооружен праведным упреком. Вот он — пациент, обезумевший от страдания, и я — крайне жестокий аналитик, поклоняющийся своей аналитической технике и ставящий ее превыше человечности и страдания. Я никогда не отступаю от своих правил, чтобы помочь ему, и теперь он мог доказать, что здесь замешана моя жестокость. Во всех проявлениях этой жестокости упорно поддерживалась нарциссическая зацикленность на том, что он прав, он знает настоящую истину и любит действительно достойные объекты. В конечном итоге вся «человечность» доставалась ему, я оставался ни с чем. Я практически не сомневаюсь в его основополагающей зависти к человечности и креативности, но хотел бы подчеркнуть, каким образом он сузил свое восприятие до «своего мира» и не допускал никакого более глубокого понимания. Его анализ, разумеется, не оставался таким постоянно, но я хочу подчеркнуть силу именно этой черты и ее могущество. Эта схема возрождалась при каждом кризисе. Какой бы ни была перверсия и узкая зацикленность, я полагаю, что в ней в конечном счете мучительно домогаются именно «хорошести», человечности и истины. На этом примере также видно, насколько болезненна вина пациента при понимании того, что он сделал; он вешал на меня этот грех, а сам был готов страдать, чтобы оправдать себя. Эрик Бренман «Жестокость и душевная ограниченность»  

The theory of transference undermines the idea that the mind holds up a mirror to nature. Теория переноса подрывает представление о том, что психика является зеркалом природы.

Giuseppe Civitarese «Metalepsis or the rhetoric of interpreting transference» #ДжузеппеЧивитарезе

Теперь я работал над предположением, что преследующий объект, не допускающий никакого творческого взаимоотношения, — это тот, который «не может выдерживать», но я все еще не понимал, что именно он не может выдерживать. Соблазнительно было предположить, что это всякое творческое взаимоотношение, что становилось невыносимым для преследующего объекта вследствие зависти и ненависти к творящей паре. К сожалению, это ни к чему не привело, поскольку данный дефект материала уже был прояснен и не вызвал никакого продвижения. Таким образом, вопрос о том, что именно невозможно выдерживать, ждал своего решения. Прежде чем продолжить обсуждение этой проблемы, я должен упомянуть об одной особенности материала, которая подвела к данной точке, — поскольку она поможет понять следующий шаг. За описываемый мною период отсылки к любопытству, высокомерию и тупости стали возникать чаще и более очевидным образом соотноситься друг с другом. Тупость была намеренной, и высокомерие, не всегда называвшееся этим словом, иногда проявлялось как упрек, иногда как соблазн, а иногда — как преступление. Кумулятивный эффект этих отсылок заключался в том, чтобы убедить меня, что их взаимосвязь зависит от их ассоциированности с преграждающим объектом. Любопытство и тупость возрастали или угасали одновременно; то есть если усиливалось любопытство, увеличивалась и тупость. Поэтому я ощутил, что мое знание о характере преграждающей силы несколько возросло. Чего объект не в состоянии выдерживать, стало понятнее на некоторых сеансах, когда выяснилось, что, покуда я как аналитик настаиваю на вербальной коммуникации как методе раскрытия проблем пациента, я ощущаю напрямую атакующие методы коммуникации пациента. Отсюда стало понятно, что, когда я идентифицировался с преграждающей силой, я не мог выдержать именно методы коммуникации пациента. В этой фазе мое использование вербальной коммуникации пациент ощущал увечащей атакой на его методы коммуникации. Начиная с этого момента оставалось всего лишь вопросом времени продемонстрировать, что связью пациента со мной была его способность применять механизм проективной идентификации. То есть его отношения со мной и его способность извлекать пользу из этой связи заключались в возможности отщеплять части своей психики и проецировать их в меня. У. Бион «О высокомерии» #УилфредБион

Пациент, о котором пойдет речь, никогда не вел себя так, чтобы я мог уверенно диагностировать психоз; однако он проявлял упомянутые мной выше черты, а именно — разрозненные отсылки к любопытству, высокомерию и тупости вместе с тем, что, по моим ощущениям, было неадекватным терапевтическим откликом. В период, о котором я рассказываю, значимость этих черт стала очевидной, и я смог в какой-то степени раскрыть перед пациентом их взаимосвязанность и возрастание частоты их появления на переднем плане его материала. Он называл свое поведение на сеансах безумным или сумасшедшим и выказывал тревогу относительно своей неспособности вести себя таким образом, который, как ему продемонстрировал его опыт анализа, способствует аналитическому прогрессу. Я же со своей стороны был поражен тем, что в течение нескольких сеансов подряд он как будто бы лишился того понимания и рассудительности, которыми, как я знал по предыдущему опыту, раньше обладал. Более того, материал почти полностью был того типа, с которым я был знаком по анализу пациентов-психотиков. То есть проективная идентификация была чрезвычайно активна, состояния спутанности и деперсонализации у пациента обнаруживались с легкостью и зачастую были очевидными. На несколько месяцев сеансы целиком заполонили психотические механизмы в такой степени, что меня удивляло, что пациент, по-видимому, продолжал свою внеаналитическую жизнь, насколько мне было известно, без существенных перемен к худшему. Я не буду описывать эту стадию дальше, поскольку она не отличается от предшествующих изложений работы с пациентом-психотиком. Я хочу сосредоточиться на том аспекте анализа, который связан с определенной формой внутреннего объекта. В своей простейшей форме этот материал проявился на сеансах, когда ассоциациям пациента не хватало согласованности, и они состояли из «фраз», в том или ином аспекте сильно пренебрегающих грамматикой разговорного английского. Так, мог упоминаться значимый объект, но при этом не хватало местоимения или глагола, или могла возникать значимая глагольная форма, например, «собираться кататься на коньках», но отсутствовало указание на то, кто это делает или где, и так далее — с практически неисчерпаемой вариативностью. Поэтому установление аналитически действенных отношений с помощью вербальной коммуникации выглядело невозможным. Аналитик и пациент образовали фрустрированную пару. Само по себе это не было новым, и в одном случае в ходе относительно здравого сеанса сам пациент заметил, что способ коммуникации был настолько изувечен, что не допускал творческой работы, и потерял надежду на возможность какого бы то ни было лечения. Он уже был неплохо знаком с сексуальной тревогой, присущей такому поведению, так что казалось логичным ожидать некоторого прогресса, и тем более было удивительно, что этого не происходило; тревога пациента нарастала. В конечном итоге я был вынужден предположить, на теоретических основаниях, что прогресс все же состоялся и что в поведении пациента произошла перемена, которую я не сумел заметить. С этим предположением в уме я попытался отыскать некую разоблачительную подсказку, которая бы указала, что это могла быть за перемена. Тем временем сеансы протекали почти как прежде. Я оставался в недоумении, покуда однажды, в момент просветления, пациент не сказал, что удивляется тому, что я способен выдерживать это. Это дало мне подсказку: теперь я знал хотя бы, что есть нечто, что я способен выдерживать, а пациент, очевидно, нет. Он уже понимал, что ощущает преграду в осуществлении своей цели установить творческий контакт со мной, и эта преграждающая сила иногда находится в нем, иногда во мне, а иногда занимает какое-то неизвестное место. Более того, эту преграду порождало не изувечивание вербальной коммуникации, но нечто другое. Пациент уже выяснил, что эта преграждающая сила, или объект, — вне его контроля. Следующий шаг вперед произошел, когда пациент сказал, что это я — преграждающая сила, и что моя выдающаяся особенность состоит в том, «что я не могу выдерживать».