Психоанализ поля

Liliana has a dream in which she is in a doctor’s waiting room, when she sees a middle-aged woman arrive holding in her hand a syringe which is full of a liquid that turns people red. The woman wants to inject this liquid into a teenager in the room, but Liliana fights to stop her, and the woman only manages to inject half of the vial. Liliana is suffering a crisis of shame that causes her a variety of inhibitions. It seems that now she can fight, at least in part, against the injection that causes red flushes and embarrassment. I do not interpret the dream in a decodifying way but comment on the events. The following day Liliana tells me about a relative of hers who is married to a girl who is very respectable but rather stiff and inhibited. He has now met a young girl from the south of Italy, who has eyes that burn with passion and who comes across as “feisty”. The relative does not know what to do; maybe he is falling in love with this girl, but what effect would this have on family peace? This “story”, if one listens to it as if it were a dream, seems to me to continue the story of the day before: the teenager, if not inhibited by injections of shame and embarrassment, turns into this “passionate girl from the south” who introduces intense emotions into the field. Without being aware of it, I am pleased to welcome the casting of this “new character”—a real step towards symbolisation—and perhaps show my fondness for living emotions rather than the tranquillity that comes from the emotional quiet of a bland diet. The next day the patient changes the setting and starts to speak of her daughter, a high school student who would like to change schools because she has a teacher who wants her pupils to think exactly like her, something her daughter can’t stand because she sees it as abuse and oppression. At the time I fall into the trap of a story that comes from an “external event” Liliana is facing until I realise that it is simply continuing our common dream. Liliana is speaking to me of my coming down in favour of the girl from the south the day before and how she experienced my “preference” as mistreatment and abuse of power, whereas what I should be doing is giving her time and the freedom to take up a position of her own. Our need not to know anything new, to confirm the idea that we have of ourselves as individuals and as analysts, has a strength and a tenacity that surprise us on every occasion. We feel so fragile that we are ready to dress ourselves up in any lie we think will protect us from that which we fear. No wonder then if in the Paris seminar, to move our feelings, Bion also attributed eyes to stone and described analytical work as both hard and exciting. Далее в комментариях ⏭️ Antonino Ferro Giuseppe Civitarese «The analytic field and its transformations» #АнтониноФерро #ДжузеппеЧивитарезе

The clinician thinks of her/his own therapeutic activity as an artistic one, allowing her/him to demonstrate creativity and originality in each clinical encounter within an analytic field taken as a potential space of dreams and of play.

Клиницист рассматривает собственную терапевтическую деятельность как разновидность искусства, что позволяет ему проявлять творческое начало и оригинальность в каждой клинической встрече, понимая аналитическое поле как потенциальное пространство сновидения и игры.

Thomas Rabeyron «Transformational processes and the analytical field: A nex paradigm for models ans clinical practices» #ТомасРабейрон

В статье 1952 года, ставшей классикой, Сигал совершила прорыв в психоаналитической эстетике. Критикуя ранние подходы Фрейда и других, которые сводили искусство либо к универсальному содержанию (эдипов комплекс), либо к биографии художника, она задалась центральным вопросом: чем великое, живое искусство отличается от посредственного? Почему «Царь Эдип» остаётся шедевром, а бесчисленные подражания забыты, если темы те же? И как художнику удаётся передать свой внутренний опыт аудитории? Ответ Сигал был глубоко кляйнианским и коренился в её клинической работе с заблокированными художниками. Она поместила в центр эстетического акта способность к депрессивной позиции и работе горя. Художник, по Сигал, подобно невротику, страдает от боли разрушенного внутреннего мира. Но, в отличие от невротика, он не прибегает к магическим, всемогущим решениям (отрицанию, маниакальной репарации). Он обладает развитой способностью выносить боль вины, связанную с осознанием ущерба, нанесённого любимым внутренним объектам (прежде всего, материнской груди). Произведение искусства становится актом подлинной репарации — не отрицанием ущерба, а его признанием и творческим преодолением. Форма и красота произведения рождаются из этой напряжённой внутренней работы по преобразованию хаоса деструктивных импульсов в нечто целостное и значимое. Зритель или читатель, соприкасаясь с таким произведением, бессознательно идентифицируется с этой борьбой художника. Он не просто видит изображённое страдание, но получает утешение от самой возможности его эстетического преодоления, от свидетельства тому, что боль может быть вынесена, выражена и тем самым — хотя бы отчасти — исцелена. В этом Сигал видела ключ к бессмертию великого искусства. Она обращалась к Прусту, для которого писание было работой горя, а книга — «огромным кладбищем». Уродство, таким образом, не противоположно прекрасному в искусстве; противоположность прекрасному — эстетическая безразличность. Безобразное, будучи частью человеческого опыта, может стать основой для глубокого эстетического переживания, если оно преображено в форму — как в греческой трагедии, где ужасное содержание облекается в совершенную, гармоничную структуру. Эта теория напрямую связана с её разработкой проблемы символизма. Невозможность горевать, неспособность принять сепарацию от объекта, приводит к нарушению символической функции. Слово воспринимается не как символ, представляющий объект на расстоянии, а как его опасный, конкретный заместитель, посягающий на фантазийное слияние. Сигал, а позднее Бион, связала это с эдипальной ситуацией: трёхстороннее отношение (ребёнок — мать — отец/фаллос) создаёт необходимое психическое пространство, где один элемент может означать другой. Триангулярность аналитической ситуации (пациент — аналитик — интерпретация/слово) воспроизводит эту динамику, и сопротивление речи часто есть сопротивление признанию этого третьего, разделяющего элемента. М. Е. Златкин «Диалектика психики: разум, страсть и наследие Ханны Сигал в пространстве психоаналитической мысли» #ХаннаСигал

Psychoanalysis is concerned with the person, more precisely with “that” person and his or her specific functioning. Once we enter the specific encounter between analyst and patient, psychoanalysis concerns itself with the functioning of the field in which they are immersed and how that functions.

Психоанализ имеет дело с человеком, точнее — с «этим» конкретным человеком и присущим именно ему способом психического функционирования. Как только мы вступаем в пространство уникальной встречи аналитика и пациента, предметом психоанализа становится функционирование поля, в которое они оба погружены, и закономерности его работы.

A. Ferro «Psychoanalytic Practice Today» #АнтониноФерро

Эго приходит к пониманию своей любви к хорошему объекту, целому объекту и, в добавок, к реальному объекту вместе с ошеломляющим пониманием вины перед ним. Полная идентификация с объектом, основанная на либидной привязанности, сперва к груди, а затем к целой личности, идет рука об руку с тревогой за него, с виной и раскаянием, с чувством ответственности за сохранение его невредимым, за защиту от преследователей и Ид, и с печалью, относящейся к ожиданию неизбежной потери его. Эти эмоции, либо сознательные, либо бессознательные, на мой взгляд, являются существенными и фундаментальными элементами чувства, которое мы называем любовью. В этой связи я могу сказать, что мы знакомы с самоупреками депрессивного человека, которые представляют собой упреки против объекта. Но, на мой взгляд, ненависть Эго к Ид, которая главенствует в этой фазе, отвечает гораздо больше за его чувство недостойности и отчаяние, чем это делают его упреки против объекта. Я часто обнаруживала, что эти упреки и ненависть к плохим объектам вторично усиливаются как защита против ненависти к Ид, которая еще более непереносима. В соответствии с современным анализом именно бессознательное знание Эго, что ненависть действительно также существует, равно как и любовь, и что она может в любой момент взять верх, приносит печаль, чувство вины и отчаяние, которые лежат в основе печали. Эта тревога также ответственна за сомнения в хороших качествах любимого объекта. Как указывал З. Фрейд, сомнение является в реальности сомнением в своей собственной любви: «человек, который сомневается в своей собственной любви, может, или скорее должен, сомневаться в каждой меньшей вещи». Параноик, следует сказать, также интроецировал целый и реальный объект, но не был способен достичь полной идентификации с ним или, если достиг, не был способен сохранить ее. Упомяну несколько причин, которые ответственны за эту неудачу: тревога преследования слишком велика; подозрения и тревоги фантастической природы стоят на пути полной и стабильной интроекции хорошего и реального объекта. Как бы он ни был интроецирован, существует малая возможность поддерживать его как хороший объект, так как сомнения и подозрения всех видов вскоре превратят любимый объект обратно в преследователя. Таким образом, это отношение к целым объектам и к реальному миру все еще находится под влиянием его раннего отношения к интернализированным частичным объектам и выделениям как преследователям и может вновь дать дорогу последним. Мне кажется, что для параноика характерно то, что, хотя по поводу своей тревоги преследования и своих подозрений он развивает очень сильную и острую способность к наблюдению за внешним миром и реальными объектами, это наблюдение и его чувство реальности тем не менее нарушены, так как тревога преследования заставляет его глядеть на людей главным образом с точки зрения того, являются ли они преследователями или нет. Там, где тревога преследования относительно Эго господствует, полная и стабильная идентификация с другим объектом, в смысле видения и понимания его таким, как он реально существует, и полная способность любить невозможны. Другой важной причиной, почему параноик не может сохранить свое отношение к целому объекту, состоит в том, что, когда тревоги преследования и тревоги за самого себя столь сильны, он не может выдержать дополнительную нагрузку тревог за любимый объект и, кроме того, чувств вины и раскаяния, которые сопровождают эту депрессивную позицию. Более того, в этой позиции он значительно меньше может использовать проекцию из-за страха выбросить свои хорошие объекты и таким образом потерять их и, с другой стороны, из-за страха испортить хорошие внешние объекты, выбрасывая то плохое, что находится внутри него. Мелани Кляйн «К вопросу о психогенезе маниакально-депрессивных состояний» #МеланиКляйн

Сложно представить себе удовлетворительный результат анализа без того, чтобы анализант примирился с самим собой или стал един с собой.

У. Бион «Внимание и интерпретация» #УилфредБион

Мистер М. был единственным ребенком, рожденным в трудных родах с помощью кесарева сечения. Мать говорила ему, что не имела больше детей, потому что не смогла бы вновь пережить роды. Она также говорила ему, что чувствовала себя очень подавленной все те 6 месяцев, что кормила его грудью. Мистер М. воспринимал свою мать как обременительную, но заботливую. Его отец был исполненным благих намерений, но холодным и отстраненным человеком, недовольным отсутствием профессионального признания. Мистер М. чувствовал, что отец «психологизирует» о нем. Мистер М. вспоминал свое детство как несчастливое, одинокое, а время от времени – ужасающее. По ночам он нуждался в том, чтобы в его спальне горел свет и настойчиво требовал, чтобы свет оставляли в коридоре, ведущем в спальню родителей. Он спал урывками и страдал энурезом. В возрасте 7 лет он стал остро нервозным и страдал от ночных кошмаров. Должно быть, это был период, когда его защитная организация рухнула. Родители отвели его к аналитику, который лечил его два года. Они придерживались мнения, что этот детский анализ помог ему, даже если и не устранил его проблемы. В этом родители мистера М., полагаю, были правы. Его первый анализ, по-видимому, помог ему переустановить столь нужную ему защитную организацию, хотя это не повлияло на лежащую в основании проблему. Мистер М. продолжил свое обучение в школе, ненавидя ее и боясь других детей. Изолированный и несчастный, он поступил в университет. Его отец убеждал его начать еще один анализ, но мистер М. не был расположен к этому. Два года спустя его отец внезапно скончался. Поначалу мистер М. никак не мог принять факт смерти своего отца. Позже, оставшись в доме наедине с матерью, он стал подавленным, у него начали нарастать ощущения страха и болезни. Ему было 22, когда он пришел ко мне в анализ. На предварительном интервью я увидела слабого молодого человека в состоянии острой тревоги. Мистер М. говорил о своих страхах смерти и увечья, одержимости сексуальными фантазиями, неумеренной мастурбации, – все это, по его словам, приближало его к сумасшествию. Он говорил мне также, что пытался общаться с одной–двумя девушками в университете, но в сексуальном плане был импотентом. На свою первую сессию он пришел со смехом, скрывающим ужас. Он выдавал искаженный материал про «оральную кастрацию», «гомосексуальность», «импотенцию», «лесбиянок», говоря подобно запутавшемуся психоаналитику, и как если бы его психика находилась под невыносимым давлением. Он едва мог выслушать несколько моих интерпретаций, о давлении и спутанности в его душе и его страхе передо мной. В один момент, однако, я сказала, что поскольку я его ужасаю, он предлагает мне «аналитические» разговоры, и что, возможно, есть что-то еще, что он мог бы мне сказать. В ответ на эту интерпретацию его лихорадочное говорение прекратилось. «Тяжело грезить. Я пытаюсь, но не могу. Люди отвлекают меня. Но мечтая, я остаюсь наедине с моими мыслями – тогда нет ничего, кроме мыслей». Он проговорил это с острой тоской. Это было первое выражение, часто повторяемое впоследствии, его страстного желания мирного, ничем не нарушаемого отношения ко мне, отношения, в котором он мог обладать тем, что назвал здесь «грезой». Как психологизирующий отец в переносе, я уже его отвлекла; я ужасала его, он проецировал себя в меня, чтобы получить контроль надо мной, и тогда оказывался спутанным со мной. Он страстно желал удалиться от таких отвлекающих людей, но не быть одиноким, оставшись «ни с чем, кроме мыслей». Защитная организация, которую мистер М. позже установил в анализе, достигала в точности этого. Она удаляла его от «отвлекающих людей» и обеспечивала ему ничем не нарушаемое отношение ко мне, которого он жаждал. Но в этой первой фазе своего анализа мистер М. был очень нарушен. Воздействие смерти отца удерживалось в течение нескольких месяцев – оно разрушило его шаткую защитную организацию и открыло его смятению и почти непереносимым тревогам. Далее в комментариях ⏭️ Эдна О’Шонесси «Клиническое исследование защитной организации» #ЭднаОШонесси

Гвидо и иммигранты В начале своего анализа Гвидо описывает тюрьму, где он начал консультировать как доктор. Большая часть заключенных — арабские иммигранты, и существует трудность в понимании того, что они говорят. Я не решаюсь интерпретировать эту коммуникацию с точки зрения сложности вступления в контакт с неизвестными аспектами селф или с точки зрения сложности понимания того, что я говорю. Тем не менее, это помогает развить тему «арабов», каждый из которых становится постепенно узнаваемым и приобретает свои собственные характерные черты. По мере продвижения работы повествование все больше усложняется, что помогает Гвидо сосредоточиться на различных эмоциях, «носителем» которых становится каждый отдельный араб. Переживание клаустрофобии в начале сессии смещается к регистру агорафобии к концу сессии: страх того, что арабы могут совершить нападение на участке метро, которым он регулярно пользуется (интервал/маршрут между четвергом и понедельником?), или страх того, что он «больше не увидит своих дорогих друзей». Здесь также я воздерживаюсь от расшифровывающей интерпретации, вместо этого я пытаюсь помочь Гвидо сфокусироваться, модулировать и метаболизировать его сепарационную тревогу, оставаясь «очевидно» внутри его манифестного текста. В этот момент я бы сказал, что воспринимаю его манифестный текст как напоминающий салон троллейбуса, в котором сидят и взаимодействуют разнообразные персонажи, и я думаю о том, что троллейбус черпает свою движущую силу из нити дискурса, происходящего в моей психике (нити интерпретаций переноса), что позволяет мне вносить в троллейбус «персонажей», комментарии и интервенции, которые помогают осуществлять нарративные, диалогические трансформации и одновременно оставаться на уровне манифестного значения, понимая, что многие пациенты нуждаются в этом на протяжении продолжительного времени. Кроме того, нарративные трансформации, которые происходят с помощью плетения аналитического диалога, не приводят к меньшей степени трансформации по сравнению с более декодирующими интервенциями, которые хоть и подсвечивают смысл более ярко, зачастую провоцируют в пациенте нежелание принимать вклад аналитика. Ферро А. «Избегание эмоций, проживание эмоций» #АнтониноФерро

Before it crosses over into the pathological domain transference is the mechanism that enables us to know the world.

До того как перенос переходит в патологическую область, он является механизмом, позволяющим нам познавать мир.

Giuseppe Civitarese «Metalepsis or the rhetoric of interpreting transference» #ДжузеппеЧивитарезе

Я вытягивалась на двуспальной кровати, для меня это было что-то новое, но матрас был промят с моей стороны». Товарищ по играм должен смириться с пинками и падениями, игра должна оставаться в ее руках, чтобы кошка не превратилась в тигра. Мы заново находим удовольствие в игре, когда из наших ассоциаций возникает целая серия образов, связанных с помятой постелью, с той сказкой, где принцесса не может найти себе покоя из-за того, что ее матрас слегка деформирован, с обычаем «сглазить» человека, кладя какие-то предметы под ее матрас, что вызывает у нас иронию по поводу нашего общего южного происхождения. Достижение здесь — это ее чувство, что асимметрия отношений делает ее более открытой во взаимоотношениях, чем я. Фульвио Маццакане «Психоаналитик в театре сновидения» #ФульвиоМаццакане

Самая значительная исходная данность, которую пациентка К. с самого начала приносит на психоанализ, — это тишина того дома, в котором она родилась, тишина, беспрекословно соблюдаемая из-за болезни ее отца, умершего, когда К. было 16 лет. В рассказах о своем детстве и отрочестве сквозит бесконечное одиночество и отсутствие товарищей по играм. Во взрослом возрасте эта трудность выразилась в ограниченном круге знакомых и в часто сдерживаемом проявлении физического аспекта, причем каждое отношение оставляет физические последствия, и в конце концов это убеждает ее в необходимости держать дистанцию с товарищами по играм. К. в какой-то момент своего анализа с трудом пытается подойти к мысли, действительно принадлежащей психоаналитической паре, что предусматривает использование местоимения «мы». Каждое продвижение вперед в психоаналитическом плане обычно сопровождается отбрасыванием назад, в молчание, к держанию дистанции с партнером по играм. Я пытаюсь приблизиться к ней, используя как можно более легкий тон. На сессии в конце месяца К. вдруг забыла заплатить мне, что было для нее необычным. На следующей сессии она рассказывает мне свое сновидение: «Я нахожусь в пустом доме, где никто не живет, царит тишина, населенная призраками, я — член команды „охотников за привидениями“, все это кажется мне забавным. Потом я остаюсь одна, смотрюсь в зеркало и вижу призрак, а не свое отражение. Испуганная, я иду в другую комнату, там есть люди, и я с одним мужчиной, мы обнажены, занимаемся сексом прямо в присутствии других людей, он требует у меня денег, я сержусь, говорю, что думала, будто он делает это со мной из любви. Я убегаю в третью комнату и там закалываю кого-то ножом». Это сновидение, после нашей работы на сессии по его интерпретации, показывает четыре сцены, соответствующие четырем формам психоаналитической пары в этот момент психоанализа. Они не слиты воедино, не дополняют друг друга, царит мрачная атмосфера «черного» фильма (noir) в различных интонациях. В первой сцене команда охотников за привидениями впервые напоминает о представлении героини как члена команды, и призракам можно противостоять в игровой атмосфере благодаря отсылке к пародийному фильму «Охотники за привидениями». Тот факт, что она не видит своего образа, отраженного в зеркале, говорит о хрупкости опыта, переживаемого К.; призраки на данный момент кажутся более сильными. В третьей сцене та страстность, в которой К. отказала себе в определенный момент своей жизни, кажется, снова всплывает на поверхность; игра становится более трансгрессивной, но предательство витает в воздухе: партнер делает это только ради денег, подлинного чувства нет, и это невыносимо. В четвертой сцене гнев находит способ излиться, даже если лицо жертвы остается невидимым. В игре интерпретации, в которую мы вместе играем, последовательности эпизодов показывают нам психоаналитика компаньоном по детским играм, затем компаньоном по более взрослым играм, в сексуальных отношениях, предателем и жертвой, которую закалывают ножом, — и все это в одном и том же сне, как свидетельство очень интенсивных колебаний психоаналитического поля. Затем следует период, когда травмирующие аспекты игры снова вынуждают К. к отступлению в мир молчания, которому я пытаюсь противопоставить мир, в котором преобладало бы местоимение «мы». Мне случается снова заговорить с ней о сновидении про «охотников за привидениями» как о приятном месте, куда в настоящий момент у нас нет доступа, подобно тому, как в детстве мы предложили бы подружке по играм вернуться снова туда, где нам было очень хорошо. Сигнал о новой предрасположенности пациентки появляется благодаря сновидению, в котором «я вела машину „Формула-1“ и попала в аварию, и это не моя машина». Формула «Один» — это противопоставление «нам»; размер пары для нее практически недостижим. Следующий переход происходит благодаря сновидению, в котором «я была в своей комнате, какой-то мужчина дарил мне кошку, которую я сбрасывала вниз с балкона; несмотря на падение, кошка оставалась невредимой.

Существуют почти неуловимые вещи, которые мать постигает интуитивно, без всякого интеллектуального понимания происходящего, и это постижение доступно матери только в том случае, если вся ответственность на данном ограниченном участке ложится на нее одну.

Д. В. Винникотт «Маленькие дети и их матери» #ДональдВинникотт

Я использую фрагмент материала из работы доктора Мауро Морры, который обсуждал этот случай со мной. Это пример из анализа 4-летнего мальчика, который находился на лечении несколько месяцев. По мере приближения каникул ребенок демонстрировал поведение, показывающее, что он хочет быть рядом с аналитиком, или внутри него, или, как он показывал с помощью пластыря, быть приклеенным к нему. На следующий день он пришел, назвал аналитика глупым идиотом, бросил ему в лицо маленький контейнер, связал его лодыжки веревкой, обмотал скотчем, испачкал его брюки клеем и прилепил к ним жеваную жвачку. Он говорил о том, что аналитик связан и не может двигаться, и аналитик действительно чувствовал себя совершенно обездвиженным. Здесь мы явно видим попытку связать аналитика, контролировать его и удерживать перед каникулами, но я думаю, что здесь есть еще одна коммуникация: ребенок проецирует в аналитика свою собственную инфантильную самость с её опытом быть отчаявшимся, глупым идиотом-младенцем, неспособным двигаться, обездвиженным, застрявшим в своих клейких, грязных фекальных подгузниках, мокрым и грязным, в то время как его родители приходили и уходили, оставляя его одного в его страданиях. И это называется "каникулы"! (В действительности, был случай, когда он плакал непрерывно в течение 18 часов в возрасте нескольких месяцев, когда родители оставили его.) Это единственный способ, которым он пока может передать что-то из своего опыта, выходящего за рамки его вербальных возможностей. Когда ребенок прилипает, привязывается и атакует, его поведение кажется прямым и невербальным способом коммуникации. Однако, понимание Мелани Кляйн дало нам новый технический инструмент в понимании проективной идентификации - её конкретности в переносе и контрпереносе. Аналитик чувствует себя обездвиженным, реагируя на проективную идентификацию ребенка, как я пыталась описать. Осознание использования проективной идентификации таким образом даёт нам дополнительное измерение, оно позволяет аналитику использовать свой контрперенос как положительный инструмент для понимания. Но ребенок, проецируя эту переживающую часть своей самости в аналитика, одновременно передает своё страдание и временно избавляется от него, а значит, и от своего понимания. Б. Джозеф «О понимании и непонимании во взаимоотношениях психотерапевта и пациента» #БеттиДжозеф

In the absence of awareness of the body, the patient’s personality is deprived of the main source of emotional stimulus, and mental growth is consequently paralysed.

При отсутствии осознавания собственного тела личность пациента оказывается лишённой главного источника эмоциональной стимуляции, вследствие чего психическое развитие оказывается парализованным.

Riccardo Lombardi «The Body in the Analytic Session: Focusing on the Body–Mind Link» #РиккардоЛомбарди

Когда в ходе нормального развития достигается относительный баланс между любовью и ненавистью, тогда также образуется определенное равновесие между этими противоположными и все-таки тесно связанными методами, и их интенсивность уменьшается. В этой связи я хочу подчеркнуть значение триумфа , тесно связанного с презрением и всемогуществом, как элемента маниакальной позиции. Мы знаем, какую роль соперничество играет в страстном желании ребенка сравняться в достижениях со взрослыми. В дополнение к соперничеству, его смешанное со страхом желание “вырасти” из своих недостатков (в конечном счете преодолеть свою деструктивность и свои плохие внутренние объекты и стать способным управлять ими) служит стимулом для всех его достижений. Согласно моему опыту, желание перевернуть отношение ребенок-родитель, обрести власть над родителями и достичь триумфа над ними, всегда в некоторой степени ассоциировано с импульсом к достижению успеха. Ребенок фантазирует, что придет время, когда он будет сильный, высокий и взрослый, мощный, богатый и потентный, а отец и мать превратятся в беспомощных детей, или наоборот, в его фантазиях, они будут очень старые, слабые, бедные и отвергнутые. Триумф над родителями в таких фантазиях, через чувство вины, к которому он приводит, часто нарушает стремления разного рода. Некоторые люди обречены оставаться неудачниками, т.к. успех всегда подразумевает для низ оскорбление или даже опасность для кого-то другого, в первую очередь триумф над родителями, братьями и сестрами. Действия, которыми они хотят достичь чего-то, могут быть очень конструктивными по своей природе, но неявный триумф и вытекающий ущерб и обида, причиняемые объекту, могут перевесить эти цели в уме субъекта и, следовательно, предотвратить их выполнение. В результате репарация любимым объектам, которые в глубине ума совпадают с теми, над которыми он чувствует триумф, вновь не может быть выполнена и, следовательно, вина остается необлеченной. Триумф субъекта над его объектами неизбежно подразумевает для него их желание триумфа над ним и, следовательно, ведет к неуверенности и чувству преследования. Это может привести к депрессии или усилению маниакальных защит и более сильному контролю его объектов, т.к. он потерпел неудачу в примирении, восстановлении или улучшении их, и, следовательно, чувство преследования ими вновь берет верх. Все это имеет важное влияние на инфантильную депрессивную позицию и успех или неудачу Эго в преодолении ее. Триумф над его внутренними объектами, которые Эго маленького ребенка контролирует, унижает и мучает, составляет часть деструктивного аспекта маниакальной позиции, которая нарушает репарацию и воссоздание его внутреннего мира и мира и гармонии в нем, и, таким образом, триумф препятствует работе ранней печали. Мелани Кляйн «Печаль и маниакально-депрессивные состояния» #МеланиКляйн

Каждый пациент имеет право быть уверенным, что всё, что он скажет в кабинете психоаналитика, останется в этом кабинете.

А. Ферро «Терзания души. Страсти, симптомы, сновидения» #АнтониноФерро

Термин «мистический» вызывает большое количество ассоциаций, причем зачастую весьма негативных, ведь мистицизм воспринимается как патология, а не как творческое, познавательное начало. Здесь хотелось бы подчеркнуть, что философский мистицизм — это учение, которое, отдавая должное человеческому рассудку, фундаментальные метафизические проблемы рассматривает с опорой на особое интуитивное знание. На мой взгляд, мы, психоаналитики, тоже сталкиваемся с фундаментальными метафизическими проблемами, как то: жизнь и ее смысл, смерть, бытие, поиск истины о психической реальности. Это та истина/реальность, которую многие из нас считают бесконечной и непознаваемой, но поиск которой ведет к познанию и способствует умственному развитию. По мнению многих из нас, интуиция — это один из тех инструментов поиска, которые находятся в нашем распоряжении; именно благодаря интуиции приходят озарения и совершаются открытия. Чтобы согласиться с этой мыслью, потребуется совершить «акт научной веры», а также перейти от философии И. Канта к философии Платона. Интуиция определяется как мгновенное познание или понимание какого-либо факта или истины напрямую, без каких-либо посредников. Разные эпистемологические и философские школы по-разному относятся и оценивают интуицию и интуитивное знание. Нередко интуиция противопоставляется рациональным методам научного познания и считается близкой к мистическому откровению, поскольку интуитивное знание плохо поддается передаче и не может быть научно доказано или опровергнуто. И все-таки, в контексте открытия интуиция вполне может занять законное место как источник нестандартных решений и при формулировании новых гипотез. Интуиции У. Бион придавал очень большое значение, связывая ее с реализацией «страстной» связи между сознанием двух человек или в собственной психической реальности. По сути, он утверждает, что у психоаналитика не должно остаться «ни памяти, ни желаний, ни понимания… чтобы не помешать интуиции… физической реальности… в поступательном развитии». Лично я считаю, что установка на отсечение памяти, желаний и понимания дает нам модель «свободно парящего сознания», которое на некоторое время сдерживает Эго-функции от нотаций, внимания, суждения, категорий причинности и не полагается на органы чувств при восприятии окружающего мира. Здесь У. Бион не просто повторяет фрейдистский тезис о свободно парящем внимании, но ставит гораздо более комплексную и трудновыполнимую задачу. Причем в этом случае одинокое, отрешенное сознание психоаналитика выходит за пределы примитивных социальных и индивидуальных функций и оставляет свои привычные идентификации. Разумеется, восприятие психоаналитиком своего внутреннего мира не прекратится, поскольку ему приходится распознавать в себе мысли и чувства, которые могут включать в себя эмоциональные турбулентности во время катастрофических изменений. Э. Табак де Бьянчеди «Кто есть Бион? Чей Бион?» #УилфредБион

А. Ферро: Я думаю, что у меня было много трансформаций в моем способе работы. Но я всегда меняю свой способ работы по некоторым предложениям, полученным от пациентов. Например, я помню, когда я был кляйнианцем — mon dieu — и я им был! Я вспомнил, как однажды пришла пациентка и сказала: «Теперь мне нужно серьезно поговорить с вами. Я не пойду на кушетку, но должна сказать Вам кое-что важное». И она сказала: «Когда я пришла в вашу консультационную комнату, у меня была одна проблема, проблема с моим женихом. Когда я выхожу после сеанса, у меня две проблемы: одна с женихом, а другая с Вами! Интересно, в чем моя ошибка?» Это происходило в мой кляйнианский период, когда я имел обыкновение интерпретировать все в переносе. [смеётся] Для меня это было важным сообщением, и оно позволило мне уйти от обязательства постоянно интерпретировать перенос. Для меня было важно подчеркнуть трансформации, произошедшие в ходе сеанса, а не постоянно интерпретировать то, что пациентка сказала о женихе непосредственно в переносе. И это заставило меня задуматься о том, что самое важное — работать над изменением отношений между пациенткой и женихом. Но в моем представлении женихом, без сомнения, был я. Но не было необходимости постоянно интерпретировать, что жених — это я, и постоянно всему давать интерпретацию переноса. Джилл Чодер-Голдман Разговор с Антонино Ферро #АнтониноФерро

Психоанализ все внимание уделяет функционированию и сублимации инстинктивных влечений. Важно помнить о том, что существуют важные механизмы объектных отношений, которые не подчинены влечениям.

Д. В. Винникотт «Игра и реальность» #ДональдВинникотт

В 1950-е годы серией блестящих статей Бион внес существенные дополнения в данное понятие, проведя различие между нормальной и патологической проективной идентификацией. В его представлении о процессе проективной идентификации объект — мать или аналитик — стал занимать больше места, чем у Кляйн. Как и Кляйн, он считает, что, когда младенец чувствует, как его атакуют чувства, с которыми он не может справиться, у него есть фантазии о том, чтобы эвакуировать их в свой первичный объект, в мать. Если она способна понять и принять чувства и при этом ее собственное равновесие не слишком нарушится, это означает, что она может контейнировать чувства и вести себя с ребенком так, что это превращает трудные чувства в более приемлемые для него. И тогда он может вновь вернуть их себе в том виде, в каком ему легче справляться с ними. Однако если в этом процессе что-то идет не так — а оно может идти не так либо потому, что младенец проецирует слишком интенсивно и непрерывно, либо потому, что мать не в состоянии выдерживать сильное напряжение, — тогда младенец прибегает к еще более сильной проективной идентификации и в конечном итоге может фактически опустошить свою психику, с тем чтобы не знать, насколько непереносимы его мысли и чувства. К этому моменту он находится на пути к безумию. Сделанное Бионом разграничение между нормальной и патологической проективной идентификацией и сформулированная им модель контейнер/контейнируемое привели к значительному развитию техники. Хотя все согласны с Кляйн, что не надо обвинять пациента в том, что аналитик чего-то не понимает, мы сегодня все больше убеждаемся, что пациенты пытаются вызвать в аналитике те чувства, которые не в состоянии выдерживать внутри себя, но которые бессознательно хотят выразить и которые аналитик может понять как сообщение. Бион приводит небольшой пример: на сессии с психотическим пациентом он почувствовал испуг и тогда интерпретировал пациенту, что тот заталкивает в Биона свой страх, что может убить Биона; атмосфера на сессии стала менее напряженной, но пациент сжал кулаки, и в ответ на это Бион немедленно сказал, что пациент поместил страх обратно в себя и теперь боится совершить смертельное нападение. Аналогично этому Мани-Кёрл описывает пациента, который нападал на него так, что он не мог сразу понять это и интерпретировать, и лишь после сессии смог разобрать, что шло от него, а что от пациента, и потому на следующей сессии смог сделать нужную контейнирующую интерпретацию. Розенфельд, который специально исследовал проективную идентификацию у психотических и пограничных пациентов, подчеркивает, насколько важно распутать клубок всех возможных причин для нее: коммуникация, сопереживание, избегание сепарации, эвакуация неприятных или опасных чувств, овладение определенными частями психики другого. Впоследствии этот последний тип Бриттон назвал «стяжательской» проективной идентификацией, а Боллас — «извлекаемой интроекцией». Ризенберг Малколм описывает, что она поняла сознательную перверсную фантазию пациента, когда почувствовала на себе давление стать зрителем и тем самым фактическим участником этой фантазии. О'Шонесси описывает, особенно в статье «Слова и переработка», как проективная идентификация может стать основным процессом передачи того, что переживает пациент и что не может облечь в слова. Э. Б. Спиллиус «Клинические проявления проективной идентификации» #ЭлизабетБоттСпиллиус