орден кромешных поэтов

Появление в стихах обобщённого субъекта "мы" нередко вызывает противоречивые реакции. С одной стороны, оно сразу запускает вопросы о том, кто такие эти "мы" и насколько допустимо подобное разделение, а с другой... (Автокорректор отчего-то предлагает "с пеной" -- и действительно, расстояние от разделения до пены на губах бывает весьма невелико); а с другой -- совокупная тенденция к разделению проявляется всё сильнее, навязывается как реальный опыт, который приходится переживать, хотим мы (мы?) того или нет. Сомнительное и несомненное идут в этом способе организации поэтической речи рука об руку -- и тем интереснее взглянуть, как он реализуется в новом стихотворении Линор Горалик, с многократным рефреном-восклицанием о нашем восстании. Помимо очевидных вещей, обращает на себя внимание хрупкая умалённость субъекта в духе христианской юродивости, в целом характерная для поэтики автора: "наш слабый шёпот", "они же думают, / что разделались с нами", "растерянною толпою", "ни стратегии, / ни даже плана". Само утверждение сбивается на сомневающийся вопрос, неуверенность пронизывает всё, отказываясь даже от языковой фиксации того, что казалось самим собой разумеющимся и пойманным в определение: "(не знаю, как назвать, / и давайте не будем)". Этим живым и мучающимся неуверенности и недоумению противостоит твёрдая убеждённость: "они же думают, / что разделались с нами". Голоса иного здесь услышаны быть не могут и определяются как нечто иллюзорное, зыбкое -- то, что мерещится и мстится. И напротив: нечто суеверно-напрасное обретает устойчивые позиции в форме извращённых ритуалов, воцаряется навсегда: "все зеркала / вовремя занавешивали чёрным", "всегда крестились / когда шли по Лубянке". Здесь не испытывают сомнения по поводу определений и понятий, даже самых жёстких и человеконенавистнических. Нечто косное, окаменевшее, застывшее в уверенности в своей правоте -- и недостижимая точка потрясения, в которой оно бы наконец охуело, дрогнуло, пошло трещинами, стало бы снова живым и уязвимым. Ближе к середине текста повторяющийся глагол "восстанем" начинает звучать уже иначе, и до восстания из мертвых всего человечества на Страшном суде уже недалеко. Противопоставление, на котором построена вся структура стихотворения, в этом измерении снимается: истинное разделение, разделение в вечности произойдёт уже по иному принципу, и тем невыносимее переживать мнимое, напрасное, но от того не менее мучительное разделение здесь -- и как сердцу не разорваться от боли, когда от него шарахаются возлюбленные, бывшие когда-то живыми, ещё носившие тяготы в виде стыда и совести. Как говорила Валерия Новодворская, "Кто рождается свободным, тот рождается и чужим" -- и свято уверенные в своей нормальности и вечной правоте, словно выдающей индульгенцию на любое преступление против другого, делают именно это: шарахаются, ругаясь. Может быть, даже чуть-чуть охуевают. Любовь переживает своих носителей -- она одна останется там, в апокалиптическом пространстве подлинного суда, и особенно важно, что всё это будет неважно. "Запомните это, пожалуйста", -- в первый и последний раз на протяжении текста звучит императив: маленькая твёрдая убеждённость в пучине страха, слабости, неопределённости, горечи и сомнения, за которую хватаются, как за доску во время кораблекрушения. #комментарий_Оли_Скорлупкиной