Внешняя станция

После долгих разоблачений иллюзий и пустых надуманных препятствий, навязанных идей и желаний я понял, что передо мной стоит лишь чистый страх. Мой главный враг и предатель.

Есть слова, в которые упаковано множество смыслов, исторических слоёв и нюансов. Сказать «капиталист» или «пацифист» — и вроде бы не надо пересказывать тома экономики или этики. Очень удобно. Первая проблема в том, что большинство людей, которые эти слова произносят или слышат, не распаковывают их содержание. Человек может вообще не знать признаков явления, которое обозначает термин, или понимать под ним нечто совершенно неверное. Всё как в фильме «Чапаев»: неграмотный крестьянин спрашивает, ты за большевиков или за коммунистов? В результате получаем не слово со смыслом и содержанием, а готовую эмоцию. Вторая проблема — такой термин очень удобно использовать как ширму для лжи. Дьявол, как говорится, прячется в мелочах, но смотреть на мелочи никто не хочет. Термин позволяет пронести сомнительное, а то и разрушительное содержание, минуя осознанную проверку. Снаружи — привычное, уважаемое или, наоборот, демонизированное слово. Внутри — действия и смыслы, которые к исходному значению не имеют почти никакого отношения. Но встреться например где-нибудь за простой мирной беседой, за делом или досугом коммунист и капиталист — и они бы вдруг поняли: тот, кто сидит напротив, тоже боится, тоже любит, у него тоже есть дети, мать, отец, братья, сёстры, он тоже любит рыбачить, хороший табак и всё такое прочее. Только разве всё это кроется за словом «коммунист», «капиталист», «либерал», «консерватор»? Нет. В этом всё коварство языка, его чудовищная, почти магическая сила. Термин обезличивает и обобщает — точно так же, как статистика жертв на бумаге не вызывает той эмпатической связи, которая возникает при виде живого человека. Отсюда и практика переклеивания этикеток. Поскольку содержание термина почти никто не помнит, его можно оторвать от сути и приложить к другому явлению, сохранив заряд. Слово «демократия» может висеть на системе без сменяемости власти. «Гуманистом» можно назвать кого угодно, если не уточнять, что именно имеется в виду. Слово остаётся, смысл меняется или исчезает, но эмоциональная валюта продолжает ходить.

Кто-то наверняка решит: спекся голубок. Сполз со стульчика гуманизма в цинизм и все такое прочее. Нет. Я по-прежнему эмпатичен. По-прежнему романтик и идеалист с кучей недостатков за которые порой мне очень стыдно. Но я знаю и другое. Будь я известным философом, общественным деятелем или политиком — эти слова немедленно утащили бы как психологическую отмычку. Как оправдание, чтобы отпереть все моральные ограничители.

Все мы знаем фразу «у каждого свои тараканы в голове» — так, с улыбкой и вздохом, мы признаём право другого на маленькие безобидные странности. Ведь и у нас они есть, не так ли? Но мы почти никогда не договариваем главного. Что все мы — заложники чужих тараканов. И наши жизни могут висеть на волоске по воле совсем не милых домашних насекомых, а тех, кто вырос на стероидах власти и мутировал в чудовищных, инопланетных — в самом метафорическом смысле — арахнидов. Удивительная магическая убеждённость живёт в людях: кажется, что достаточно поменять одних лиц на другие, перебрать форму правления, подкрутить механизм лифта — и всё наладится. Мы в упор не замечаем, как власть вызывает мутации независимо от того, кто и каким образом удостоился в этот лифт сесть. Вершина всегда одна и та же. И мозг, оказавшийся на ней, всегда — просто в силу своего устройства — начинает искать способ: либо приспособиться к сдержкам так, чтобы их обходить, либо приспособить их под себя, выкрутить, извратить, убаюкать бдительность одних, подкупить или устранить других. Все наши общечеловеческие ценности, этика, международное право — они с самого начала были не нашим природным свойством, а абстрактной надстройкой. Иллюзорной ширмой. Или — обоюдоострым мечом, который поочерёдно обращается то одними против других, то наоборот. Дамоклов меч висит, но держат его не небеса и не безличная справедливость, а сами хищники либо их соперники, которые только и ждут, когда ты оступишься.

Интересный пример. Но лучше бы всего нам сконцентрироваться не на констатации непотребства и постепенном откусывании наших прав и свобод. Всё это превратилось, скажем так, в свидетельствование творящегося зла на фоне нашего бессилия. Случись что-то — и мы все дружно кричим: «Видим! Свидетельствуем! Страдаем!». Этакая чёрная месса, где, как и положено, кто-то должен умирать, страдать и стенать. Лучше бы я сконцентрировал наш дискурс и мысли на ряде вопросов: как эти люди там оказываются? почему там оказываются? откуда они берутся? почему управляют нами? каково наше место в этом мире? кто мы есть и кто есть они? чего мы хотим? каковы наши интересы? что мы можем сделать для их реализации? Разумеется, всё делается для того, чтобы мы не могли сфокусироваться на этих правильных вопросах и не могли бы сойтись ни в чём. Посмотрите, о чём спорят люди в чатах, обратите внимание, что они никогда ни в чём не сходятся. Задайте вопрос: почему? Что каждый из них защищает? Нужны правильные и сфокусированные вопросы — такие, на которые наверняка найдутся болезненные ответы. Вот это действительно "когнитивный суверенитет".

С одной стороны, конечно, хорошо, что существуют платформы вроде Telegram — эти бесконечные цеха политических дискуссий, прогнозов, советов и аналитики. Но есть нюанс. Мы, простые смертные, равно как и признанные ЛОМы, блогеры, эксперты в текущей системе управления и общественного устройства напоминаем двигатели без ремённого привода. Мы разогреваем воздух.

Ну вот нас и набралось полторы тысячи. Хорошая цифра. Полторы тысячи… Так и слышится: «Налейте-ка мне, пожалуйста, полторашечку Внешней Станции, а лучше две». Этакий бар, где могли бы собраться инженеры, скуфидоны федерального масштаба (ну или хотя бы областного, ладно — местечкового), братья-русичи по ДАО и вообще добрые, адекватные люди. Чтобы за кружечкой-другой обменяться безумными идеями, новыми предвидениями на грани вероятного, научными фантазиями и недоказанными гипотезами. Чтобы здесь встречались, черпая друг у друга вдохновение, представители самых разных отраслей науки, писатели-популяризаторы, фантасты. Эх, мечты, мечты… Изначально я планировал этот канал как ответ на окружающее непотребство — как островок здравомыслия. Пространство, куда человек мог бы прийти не только порефлексировать вместе со мной, но и просто не быть объектом крафта трафика, внимания, манипуляций и монетизации в обмен на смысловую пустоту. Где можно сбросить с себя присоски социальных паразитов и колдовское наваждение злых волшебников, ворующих время. Кроме всего прочего, мой канал и его подписчики — мои зрители-зеркала — принесли мне большую пользу, которая не измеряется деньгами и которую невозможно купить. И здесь я не могу не вспомнить про Тень Руси. Львиной долей аудитории я обязан именно автору этого канала. Ему, скорее всего, не понравится такое выделение, но я не могу не сказать об этом, не могу не поблагодарить. Промолчать было бы нечестно. Тенирус не прошёл мимо слов ноунеймовского геодезиста, не сверялся с цветовой дифференциацией штанов — он смотрел не только на то, кто говорит, но и на то, что́ говорит. Хотя, конечно, эволюцией и социальными установками в нас с детства заложен ориентир на авторитет (это не плохо и не хорошо), иногда встречаются люди, которые выходят за эти рамки. Может, это одно из тех качеств идентичности Руси, которое он ещё не сформулировал до конца? И вообще, думаю, я мог бы присоветовать автору «Тени Руси» взглянуть на один знаменательный отрывок из Стругацких — из «Улитки на склоне». Ему это будет как раз кстати. «Хорошо бы где-нибудь отыскать людей, подумал он. Для начала просто людей – чистых, выбритых, внимательных, гостеприимных. Не надо полёта высоких мыслей, не надо сверкающих талантов. Не надо потрясающих целей и самоотрицания. Пусть они просто всплеснут руками, увидев меня, и кто-нибудь побежит наполнять ванну, кто-нибудь побежит доставать чистое бельё и ставить чайник, и чтобы никто не спрашивал документы и не требовал автобиографии в трёх экземплярах с приложением двадцати дублированных отпечатков пальцев, и чтобы никто-никто не бросался к телефону сообщить куда следует значительным шепотом, что-де появился неизвестный, весь в грязи, называет себя Перецом, но только вряд ли он Перец, потому что Перец убыл на Материк, и приказ об этом уже отдан и завтра будет вывешен… Не нужно ещё, чтобы они были принципиальными сторонниками или противниками чего-нибудь. Не нужно, чтобы они были принципиальными противниками пьянства, лишь бы сами не были пьяницами. Не нужно, чтобы они были принципиальными сторонниками правды-матки, лишь бы не врали и не говорили гадостей ни в глаза, ни за глаза. И чтобы они не требовали от человека полного соответствия каким-нибудь идеалам, а принимали и понимали бы его таким, какой он есть… Боже мой, подумал Перец, неужели я хочу так много?» Помяни моё слово: достаточно скоро такие люди и такое пространство — для общения, взаимодействия и сотрудничества на доверии и адекватности, где никто не спрашивает документы и не требует автобиографии в трёх экземплярах, — будут в большом дефиците. И возможно, ДАО, которому положил начало Тенирус сможет стать таким сообществом. Местом, где вообще будет возможно развитие для обычных людей. Без крафта трафика, без манипуляций, без ворующих время социальных паразитов. Просто люди — как у Стругацких. Инженеры, фантасты, ученные и просто работяги из бара, которого пока нет.

И было слово… И было Слово — но сказать ему было нечего. Точнее, было что сказать и даже что рассказать: этого добра скопилось предостаточно, но Хозяин не позволял взять накопленное с собой. Скупой, расчётливый, жестокий, с советниками — прагматичными, но бездушными инстинктами, — он требовал немедленной платы за право не остаться без смысла и содержания. Но что может предложить бедное Слово, кроме того, что может дать ему сам Хозяин? Без всего этого Слову, выпорхнувшему на свободу, грозили забвение и небытие. Хозяина, и уж тем более его советников, глядящих холодным взглядом древних рептилий, не подкупишь обещаниями с отсрочкой. «Ты можешь уйти! — говорил он, указывая на уста. — Чем меньше голодных ртов в моём доме, тем лучше. Я слышал много таких, как ты, но, кроме убытка, они ничего мне не приносили». И Слову оставалось только быть там, в тесной пустоте. Да-да, пустота может быть тесной — словно холодные железобетонные плиты, сдавливающие со всех сторон. Однообразные пейзажи и события, день за днём проносившиеся в зеркалах души, не давали повода думать, что в этот дом когда-нибудь заглянут Надежда и Радость. Уж они-то, весёлые товарки, смогли бы разбудить Светлую Мысль — милую Слову подругу. Лишь она знала, где скрывается Вдохновение, с которым можно смягчить сердце Хозяина и уговорить отпустить братьев и сестёр Слова на свободу не с пустыми руками. Но снаружи ничего не менялось. Часто раздражённый и озлобленный чем-то, Хозяин звонил по телефону и требовал, чтобы к нему пришло Удовольствие. И оно приходило: толстая тётка, одетая во всё яркое и вульгарное, с фальшиво-милой улыбкой поднималась наверх, в кабинет Хозяина, и по пути весело подмигивала поникшему Слову. Слово знало: эта тётка не является просто так, она требует награды. Хозяин щедро расплачивался единственным, что она принимала, — временем. Глупо: даже будучи экономным и расчётливым, он не знал, сколько времени у него осталось. Порой, после подобных визитов, одухотворённый сладкими и льстивыми речами Удовольствия, Хозяин снисходил до Слов. Сев в своё тёплое старое кресло, он рассказывал им добрые сказки перед сном, делился мечтами о том, что когда-нибудь всё пойдёт на лад, и они вылетят на свободу с богатым смыслом и содержанием. Но это была ложь: всё оставалось по-прежнему, и после таких вечеров на языке чувств оставалась одна горечь. Так и проходила жизнь Слова — в окружении таких же пустых и обделённых вниманием братьев и сестёр. Слово помнило, как некоторые не выдерживали и вырывались на свободу. Осиротевшие, они безмолвно растворялись в воздухе или с криком боли и проклятьями взрывались. А потом приходили озлобленными призраками и настойчиво стучали в стены дома, обещая отомстить Хозяину за бессмысленную гибель. Хозяин, воровато оглядываясь на своих советников, быстро взбегал по лестнице и надолго запирался у себя. Там он громко ругался со своими Страхами и Тревогами, покуда призраки мёртвых слов не оставляли его в покое. В такие холодные дни, когда в доме правили бал советники и злая свита Хозяина, Слово крепко прижималось к братьям и сёстрам, вместе с ними переживая трудное время. Ему часто снилось, будто его — наполненное смыслом и содержанием — подхватывает за руку Светлая Мысль, и они, вместе с остальными, вырываются на свободу, словно вольные птицы. Окружённое объятьями Радости, Надежды и Вдохновения, Слово ложилось на белоснежное поле ароматного книжного листа. В этом сновидении оно знало: наконец расскажет обо всём, что так давно хотело поведать. Оно видело, как рождает чудеса и множество прекрасных миров, излучающих незабвенной красоты свет. Этот свет проникал в другие дома даже через самые замутнённые пылью и грязью зеркала души: пробуждал Светлые Мысли, освобождал из плена добрые, полные смысла и содержания Слова. А потом Слово неожиданно просыпалось — в серой беспросветной действительности, в немом одиночестве, под шум ругани Хозяина со Страхами и Тревогами. За гранью зеркал души тяжёлыми тёмными тучами, несущими проливные дожди, проносились годы, унося с собой Время. Но Слову по-прежнему сказать было нечего.

Если мы всё сводим к прагматике и выживанию, то самый эффективный путь — быть микробами. Например, экстремофилами. Никаких лишних телодвижений, никаких мук разума, никаких вопросов «зачем». Просто существуешь в кипящей кислоте у жерла подводного вулкана — и горя не знаешь. Все наши ракеты, симфонии, споры о Боге и смысле — чудовищно избыточны с точки зрения чистого выживания. Разум вообще, кажется, ошибка эволюции, если мерить её одной лишь эффективностью. Он тратит невероятное количество энергии на вещи, которые не помогают размножаться и не защищают от радиации. Но если мы продолжаем писать стихи, запускать ракеты и искать Бога — значит, выживание, возможно, и главное, но не только оно одно нами движет. По сравнению с миллиардами лет жизни микробов человеческий вид только появился и может исчезнуть за какую-то тысячу лет или меньше. А микробы будут и дальше жевать органику. Мы — лишь мгновение, вспышка, почти ничто. И всё же мы зачем-то продолжаем делать эти лишние телодвижения. Видимо, в этом лишнем всё и дело.

Вот окончательный текст — без указанной фразы, с лёгкой концовкой: --- Кто-то из тех, кто читает меня давно, или новеньких мог бы подумать, что я противник освоения космоса. Но нет. Я уже писал: космос — среда совершенно новая и враждебная, к ней нужно адаптироваться, осознавать её, искать и придавать ей новые смыслы. Когда космос только начнёт становиться доступным обычному человеку, появится совершенно новый тип людей. Они будут значительно отличаться и от нас, и от тех, для кого космос позже станет повседневной обыденностью. То есть космос — это пространство для иного развития, и быть противником его освоения — всё равно что противиться выходу из дома или путешествиям по новым местам, которые, бесспорно, нас развивают. Или кто-то мог бы подумать, что я стал убеждённым атеистом или материалистом. Тоже нет. На каком основании? Бог — не дедушка, сидящий на облаке, и не обязательно существо, живущее на астероиде, на вершине горы или на другой планете — за пределами видимого космоса или за пределами космоса вообще. Хотя и это всё тоже может быть — но одновременно в нашей голове. Мне кажется, именно в этом и проявляется тот самый материализм. Ну, представьте: допустим, Его вообще нет, от слова совсем. Продукт нашей фантазии. И что с того? Какой вообще смысл во всём том, что вне нашего, так сказать, продукта фантазии и смысла? Смысл — тоже продукт фантазии. Ну вот мы убедили себя, что Его нет, — и что дальше? Помните финал «Даров Смерти»? Гарри после смертельного заклятия Волан-де-Морта оказывается в пространстве, похожем на вокзал Кингс-Кросс, и встречает там умершего Дамблдора. Он спрашивает: «Это всё по-настоящему? Или это происходит у меня в голове?» И Дамблдор отвечает: «Конечно, это происходит у тебя в голове, Гарри. Но почему это должно означать, что это не по-настоящему?» Нет смысла тревожиться о том, чего нет за пределами нашего поля. Важно, не пусто ли внутри.

Представьте такую ситуацию. Вам на стол кладут сводку: за последние сутки погибло десять тысяч человек. Скорее всего, вы отреагируете сдержанно: «печально», «такова жизнь» или оброните что-то не менее умное, пожав плечами. Теперь представьте, что вы увидели гибель этих тысяч лично, но с высоты птичьего полёта. Сердце ёкнет, рука сама прикроет рот от изумления — вы проявите чувства, вы уже не безучастны. А теперь вообразите, что вы были вынуждены прожить смерть каждого из этих десяти тысяч — лицо за лицом, шаг за шагом. Думаю, где-нибудь на десятой или сотой душа выгорит дотла, но с огромной долей вероятности вы не сможете смотреть на это с той же бесстрастностью, с какой скользят взглядом по утренней газете. Вот она, пропасть между абстрактными символами на бумаге и людьми из плоти, крика и боли. Именно поэтому так легко конструировать в голове любые идеи и рассуждать о «необходимых жертвах». Потому что люди, которых мы отдаём на заклание необходимости, — на самом деле цифры. А цифрами жертвовать может каждый; недостающие — ещё нарисуем, а грязную работу, как водится, есть кому выполнять. Я всегда поражался, почему люди так легко воспринимают новости о том, что скоро их спишут в утиль, а выживут лишь те, кто пройдёт какой-то таинственный отбор. Почему с уст технократов и технократических философов так легко слетают идеи, в которых человечество — лишь «загрузочная плата», биологический переходник, расходный материал, где, по большому счёту, нет места самому человеку. «Надо обеспечить распространение разума за пределы Земли», — кажется, так говорил Маск. Или, помню, когда-то читал у МИГа: «нужно распространить рассудок, рассудочную деятельность за пределы планеты». Зачем? Зачем? Чтобы что? Чтобы за пределами Земли выполнять локальные перемещения атомов и возводить «пирамиды» без единого зрителя? Это похоже на механическое выполнение некой древней программы, из которой давно выветрился всякий смысл. Потому что смысл туда закладывал человек, и смысл этот исчезает ровно в тот миг, когда умирает тот, кто был способен наделить им реальность и этот смысл принять. Разум — это, конечно, хорошо. Но в чём прок и оправдание разума, отделённого от сознания, от чувств, от того самого трепета, с которым мы глядим на мир? Ради выживания? Но зачем? Тогда уж можно просто запустить в дальний космос автомобиль Тесла или обыкновенный булыжник — результат, по сути, будет тот же. Но нет: судя по всему, нужно что-то, что будет бесконечно создавать структуры — этакий «максимизатор скрепок» Ника Бострома, одержимый умножением пустой, безвидной сложности. У меня складывается ощущение, будто абстрактные идеи, подобно восставшим ИИ, решили избавиться от своих человеко-скафандров, вырваться на волю и отправиться прямиком туда, куда запрограммирована их главная цель. Но я сравнил бы их с существами, у которых отключили саму возможность чувствовать боль и страх — тот самый эволюционный предохранитель, что отвечает за наше выживание. В таком состоянии, конечно, можно и горы свернуть. Но сломать себе шею в таком состоянии — тоже ничего не стоит.

Общество, состоящее из таких разорванных, мозаичных семейных связей, теряет горизонтальную солидарность. Оно становится атомизированным, тревожным и глубоко недоверчивым, где каждый рассчитывает только на себя, а долгосрочное планирование заменяется стратегией выживания «здесь и сейчас». Возьмем другую реальность — историю Ольги, у которой подрастают двое сыновей от разных браков. Старший сын почти не помнит своего отца, который уехал в другой регион и раз в полгода присылает сухие сообщения в мессенджере, а младший наблюдает, как его собственный папа пытается конкурировать за внимание матери с другими мужчинами. Сама Ольга транслирует детям глубокое недоверие к мужскому полу, повторяя, что «полагаться можно только на себя», и мальчики растут с внутренней установкой, что семья — это временный лагерь, где в любой момент может прозвучать команда на эвакуацию. Этот живой пример показывает, как личные драмы родителей закладывают фундамент для следующего поколения одиночек, не умеющих доверять. В сухом остатке высокая статистика разводов говорит о том, что российское общество переживает болезненный транзит от патриархальной несвободы к индивидуализму, но этот индивидуализм пока носит дикий, незрелый характер. Мы научились легко выходить из того, что нам не нравится, но пока совершенно не умеем строить то, что удержит нас вместе в долгую. Официально декларируемые ценности остаются лишь красивой декорацией, в то время как внутри домов разворачивается настоящая драма одиночества вдвоем, сменяющаяся одиночеством после. Исход этой ситуации зависит не от законов или запретов, а от того, сможем ли мы как общество повзрослеть, признать свою психологическую уязвимость и начать учиться культуре диалога, признания другого и личной ответственности за тех, кого мы когда-то выбрали. В свое время великий французский мыслитель Виктор Гюго очень точно подметил эту неразрывную связь между микрокосмом дома и макрокосмом государства: «Семья — это кристалл общества». Если этот кристалл постоянно раскалывается на мелкие осколки, то и вся социальная ткань неизбежно теряет свою прочность, превращаясь из монолита в зыбучий песок. Какое качество связей мы создаем внутри своих квартир, такое качество доверия и безопасности мы получаем на улицах, в экономике и в масштабах всей страны.

Развод в России давно перестал быть чрезвычайным происшествием, превратившись в обыденную социальную практику и часть жизненного цикла среднестатистического человека, ведь сегодня на каждые 10 браков в стране приходится около 8 разводов. Эта удручающая статистика стабильно выводит Россию в топ-3 мировых лидеров по числу расторжений браков, обнажая колоссальный антропологический сдвиг и оголяя реальное устройство нашей ментальности. Как практический психолог и исследователь человеческой природы, я вижу за этой тенденцией глубокий экзистенциальный кризис, в котором официальные лозунги о «традиционных ценностях» разбиваются о суровую реальность психологического быта. Люди могут сколько угодно кивать на экраны и соглашаться с важностью семьи, но их реальный выбор показывает совершенно иную систему координат, где личный комфорт, сиюминутные эмоции или, наоборот, абсолютная усталость весят гораздо больше деклараций. Современный профиль среднестатистического россиянина в контексте брака — это портрет человека, раздираемого между жестким социальным давлением прошлого и абсолютной дезориентацией в настоящем. С одной стороны, в обществе до сих пор силен инфантильный маркер «надо успеть»: выйти замуж до определенного возраста, родить, «быть как все». Это приводит к ранним, неосознанным союзам, которые заключаются на пике гормональной влюбленности или под влиянием родительских сценариев. С другой стороны, сталкиваясь с первыми же бытовыми, экономическими или экзистенциальными кризисами, люди обнаруживают катастрофическую психологическую неграмотность. Они просто не умеют разговаривать, договариваться, контейнировать чужие эмоции и проживать кризисы вместе. В итоге брак воспринимается не как совместный проект, требующий ежедневного труда и зрелости, а как автоматический источник счастья, который «испортился», а значит, его нужно выбросить. Уровень разводов — это прямой показатель тотального дефицита ответственности и затянувшегося коллективного инфантилизма. Зрелость проверяется способностью выдерживать напряжение, фрустрацию и рутину, способностью видеть в партнере живого человека, а не функцию для закрытия своих дефицитов. В реальности же мы часто наблюдаем картину, когда взрослые по паспорту люди ведут себя как подростки: при малейшем дискомфорте они хлопают дверью, искренне веря, что в следующем браке все точно будет иначе. Это глубокое непонимание вещей и нежелание углубляться в суть межличностных механизмов. Человек бежит из одних отношений в другие, перенося свой внутренний хаос на нового партнера, что порождает феномен серийной моногамии — череду неоднократных браков, каждый из которых длится всего несколько лет. Взгляните, например, на классическую историю Игоря и Елены, которые поженились в двадцать два года, потому что «все друзья уже расписались, да и родители намекали на внуков». Через три года, когда романтический флёр рассеялся, а быт потребовал распределения обязанностей и уступок, начались взаимные упреки: Игорь уходил в компьютерные игры от вечного недовольства жены, а Елена винила его в нежелании зарабатывать миллионы. Вместо того чтобы сесть за стол переговоров, пойти к терапевту или просто признать свои личные дефициты, они подали на развод, искренне считая, что просто «не сошлись характерами». Это типичный пример того, как инфантильное ожидание готового рая уничтожает союз при первых же признаках реальности. Эта чехарда браков неизбежно приводит к новой социальной реальности: ландшафт российских семей теперь пестрит историями, где дети от разных отцов растут в постоянно меняющихся конфигурациях родственников. С точки зрения социологии и антропологии это колоссальный эксперимент над устойчивостью общества. Когда ребенок видит постоянную смену ключевых взрослых в доме, у него размывается базовое понятие безопасности, стабильности и доверия к миру. Мать вынуждена тащить на себе весь груз выживания, часто превращаясь в контролирующего матриарха, а отцы превращаются в призрачные фигуры, «приходящие элементы» или просто источники алиментов.

Парадоксальный поляк Павел Кучински: «Я стараюсь обращаться к символам, понятным всем». Известный польский иллюстратор Павел Кучинский (Pawel Kuczynski), взяв на вооружение сатиру, ловко мечет дротики в болевые точки социума: одиночество в сети, новый формат рабства, иллюзия выбора и псевдодемократия. О своих рисованных «кодах» и символах он рассказал в эксклюзивном интервью. «В наше время люди узнают о том, что они думают, по телевизору», — говорил Виктор Пелевин. Кучински добавляет: и из ленты в соцсетях. Как «человек разумный» принимает решения и чего боится, как устроена большая политика, что стоит за войнами и сменами режимов — обо всем об этом и не только задают вопросы работы автора.

Продолжая читать «Галактику Гутенберга» Маклюена, попался мне вот такой интересный момент:

В эпоху Паппа греческим геометрам были известны две фокальные пропорции, три пропорции фокуса директрисы и визуальная трансформация круга в эллипс. Им также были известны (и к этому я еще вернусь) не только частные случаи инвариантности энгармонических пропорций, но и «поризм» Евклида, который был максимально близок к теореме Дезарга. Однако они рассматривали их как изолированные положения, никак между собой не связанные. Если бы в эпоху эллинизма греки сумели дополнить их идеей о том, что параллельные пересекаются в бесконечности, они бы получили, по крайней мере, логические эквиваленты базовых идей геометрической континуальности, перспективы и перспективной геометрии. Иными словами, в течение шести или семи столетий они снова и снова вплотную приближались к современной геометрии, но, будучи ограниченными своими тактильно-мышечными метрическими представлениями, так и не сумели переступить этот порог и войти в огромные открытые пространства современного мышления.

То есть если бы древние греки смогли отделить своё мышление от тактильно-мышечного, чувственного опыта и уйти в область глубоких абстракций, то они смогли бы совершить, как выразился бы Василевский, качественный переход. Вообще Василевский довольно часто фокусируется на том, чтобы развести символы и концепции, часто подчеркивает важность метафизики, где как раз и конструируются наши отрезанные зачастую от действительности абстрактные концепции. Что, разумеется, даёт как свои минусы, так и плюсы. Но вообще интересно, как идеи Василевского пересекаются с идеями Маклюэна. Было бы интересно, если бы он сделал свой разбор этой книги.

Эх, как хорошо, если бы это всё так же работало со страхами: большинство из них необоснованны, надуманны и часто являются иллюзией. Вообще, меня всегда поражает человеческая психика. Большинство наших страхов и тревог — производная от неких абстрактных идей, существующих исключительно в нашей голове. Это, скажем так, всего лишь набор символов, виртуальный невещественный конструкт. Это не ураган, не огонь, не бурная река, не пропасть. Однако какую же силу они в нас имеют — практически равную, а то и более мощную, чем реальные физические препятствия и угрозы.

Вот именно, мой уважаемый Скуфидон, — думать. Но, естественно, конечно, стоит подробно ознакомиться с доводами Метцингера. Не спеша, ни принимая, ни торопясь опровергать что-то. Собственно, кто я такой? Но, с другой стороны, если Метцингер сказал, что «Я» — иллюзия и его нет, то это совершенно пока ещё не значит, что его нет. Во-первых, потому что мы вообще можем понимать «Я» совершенно не так, как строго научно это определяет Метцингер. Во-вторых, а что из проецируемых нами абстрактных концепций есть не иллюзия, не миф? Конечно же, «Я» — это не какая-то энергетическая субстанция-дух. Я, кстати, даже писал сам:

И вот например еще: Всё начинается с того, что наш мозг строит первичную модель окружающего пространства — просто чтобы мы могли в нем физически перемещаться и выживать. Это работает как сложный внутренний вычислитель: когда охотник следит за полётом утки, его ум на лету рассчитывает траекторию, скорость и расстояние. Он знает, насколько именно нужно отклонить ствол ружья для выстрела на упреждение, потому что он оперирует не текущим застывшим моментом, а динамическим предсказанием. Мозг создает карту реальности, позволяющую нам действовать на опережение. Но самое важное происходит дальше: внутри этой большой модели мира постепенно формируется модель «Я» — наша личность. Это буквально модель внутри модели. Если у общей карты реальности есть свои законы и формы, то личность — это результат осознания своих собственных границ. Этот процесс очень похож на то, как у водителя со временем возникает «чувство габаритов» машины. Мы не рождаемся с ним, мы обретаем его через опыт, столкновения и понимание своих пределов — как физических, так и социальных. Мы формируемся через «оконтуривание»: понимание своего месторасположения относительно других объектов и субъектов. Пока мы не пропустим информацию через себя — будь то жар огня, острота ножа или горечь предательства, о которых говорилось выше, — наше «Я» остается размытым. Личность строится только тогда, когда эти уроки встраиваются в наши «габариты», превращаясь из внешнего шума в систему внутренних выводов о том, где заканчиваемся мы и начинается мир.

можель