Опусы шальной разведенки

В новогодние праздники я, как и вся слабо бодрствующая богема, пересматривала шедевры кинематографа. Ну, знаете, эти фильмы по списку? Три "Оскара" за то, пять "Оскаров" за это. И завелась у меня одна постыдная радость - дополнительная, как пакет с вареньем к мясным фрикаделькам. Я, в процессе еще, при просмотре, тормозила щемящий фильмец – да и лезла на "Кинопоиск" за рецензиями соотечественников. И читала, пока мой разжиженный чем-то вредным дебильный мозг повторял английские фразочки. Я, как эти, как их?? Достигаторы? Все шедевры в английском смотрела. Вдруг мой порченный винами мозг еще что-то способен усваивать? И на отдыхе, на оттяжечке, наслаждалась пером рецензентиков. И еще одну вещь скажу перед тем, как дойду до выводов. Я из этих. Из сомневающихся. Тот особенный человек, которых в русском сегменте не сыщешь. Перед тем, как кого-то судить, возмущаться, орать и настаивать, я все время печально думаю: а не мудак ли я, грешным делом-то? А права ли я? Может, поехавшая? Все ж поехали, чем я другая? И вот в рамках своей этой робкости на всю голову, как положено, я могла бы при чтеньи подумать: может, вкус мне уже отказал? Может, я им и не обладала? И с суконным вот этим рылом вечно лезла в калашный ряд. Ну вот пишут же люди: "дерьмо!". Как вы можете этому - "Оскар"?! Ведь, наверное, что-то знают, понимают в кинематографе. Усомнись, усомнись, Алёнушка, в своих радужных впечатлениях. Почитай, почитай рецензию, где напишут, что всё - говно это. Почитала. Не усомнилась. А вот выводы сделала стрёмные. Показалось мне, что эти люди - просто ебаные шизоиды. Те же самые на водопаде, что "Викторией" называется, дружно в голос орут: - Что за лужа? Это что, бля, за посикалочка? У меня как-то вот на даче говномёт прорвало за сараем! И вот там-то и был говнопад так похожий на вашу "Викторию"! Ничего-то им, блядь, не нравится. Ничего их вообще не торкает. И сюжет-то везде дерьмищинский, и актеры уперлись в повесточку. Ну, не знаю. Вот щас пересматриваю эту, как её.. "Землю кочевников". Как сама в этом сраном фургоне где-то шарюсь, рыдая и всхлипывая. Останавливаю, раздумываю. Вспоминаю свои девяностые. Фуры, едущие куда-то к Казантипу через заброшенные, не снабженные туалетами, эти паркинги многометровые. Выйдешь в поле, посрешь за осокой - и пойдешь поискать себе реченьку. Постирать там, не знаю, помыться чтоб. И обратно в кабину вонючую. Скоро море. И вся эта ёбань, что сверлит тебе мозг и сердце, все потери твои, все сомненья где-то там ты на дне утопишь. Значит, ехать. Страдать. Не мыться. И смотреть как луна огромная за осоку садится сраную, предвещая утро прохладное И какая-то Марииинна мне, козлина, пишет в рецензии: - И какую такую часть тела у вас 'защемило' во время просмотра этого рыхлого, бессюжетного и дерьмового, в целом, 'шыдевра'? Ну, какую-какую, Марина. Ту, в которую ты колеты жрешь до, после и прямо во время написанья своей рецензии. Может, нет у тебя этой части. Может, мозг ведет сразу в жопу. Я не знаю, чего добавить, как сказать, объяснить и что делать. Досмотрю вот, пожалуй, кино. Героиня щас к морю доедет. Я не знаю, я б ехала к морю. Я всегда туда, в общем, и езжу.

И напоследок. Почему я прошу о постах и тегах. Бан всего на два дня, но вуаля, у фб есть новшество. После этого бана еще 29 дней вы не будете видеть меня в ленте. Ура? Ну охуеть теперь.

Пост, из-за которого: Еще раз и внятно: мы, то есть, наше неспортивное общество, погрязшее в блуде и чревоугодии, отрастившее пузико и подагру, небольшой там цирроз и панкреатит, давно должны разрешить людям допинг. Совершенно любой в адских дозах. И любые вообще операции по модифицированию разных там туловищ. Я устала смотреть и стесняться: вот, мол, девочка, сорок кг. А как скачет–то, вы посмотрите! Не иначе, она на галерах свое тело это выдрючивала, пока я тут своим майонезиком покрывала сгущенку и сало. Не хочу. Задолбали люди, которые, в целом, того же вида: гомо–сапиенс, просто подвижный. Гомо прыгиус, гомо бегиус. Гомо гнущийся во все стороны. Калиюга же на носу! И все те, кто вот так вот гнется, оскорбляют мое это бренное, бревноподобное жирное тулово. Пусть любая олимпиада будет чисто сражением допингов. И посмотрим, куда там нас выведет эта наша фармакология. Пусть гимнасткам вживляют крылья — бионические, во всю спину. Пусть атлетам качают бицуху прям из шланга, специальным составом. Автогонщики - пусть трансформеры, сразу руки у них там в колеса. Фигуристкам – конёк аки гребень, как плавник плавниковой акулы. Я не знаю. Давайте допустим, что человеческое нам чуждо. И уже переедем как–то в это дивное, сладкое будущее, где из глаз кто–то лупит стрелы, а из ног выбивает звезды. Пусть допрыгивают до Марса, его впору колонизировать. И упарываются для этого чем попало, хоть спайсом из Дюны.

Аннтенночка! Ваш покорный снова в немилости у Марка Цукерберга. Как помочь? Написать в ваших этих фейсбуках пост со ссылкой на мою страницу о неправомерном бане ботов, который запрещает обсуждать фильм «Дюна», потому что, видите ли, пропаганда боевых червей, вырабатывающих галактическое оружие. Чего писать? Что несчастная узница в застенках во имя великого Шаи Хулуда. И что подписаться на нее надо в телеге. Ссылка на страницу фб (нужно тегнуть через собаку, я смогу подтвердить у себя на странице) https://www.facebook.com/franniglass/ Ссылка на телегу - https://t.me/MutterCourage не дайте пропасть! ❤️

к дню влюблённых много у меня идей вырезать сердечки из плохих людей

Люди, приезжающие из затяжного тропического отпуска, всегда выставляют в своем инстаграме какую-нибудь печальную фотографию. Грязный дворник с лопатой, замотанный накрест пуховым платком. Труба завода, коптящая сизый простуженный воздух. Пяток панельных хрущевок с венецией луж между ними. Помойки, граффити, транспорт с морозными окнами, в которые дышат пенсионеры. Такая драма, что еле дышишь: ведь было ж море, коленки, пальмы, креветки с розовым вспоротым брюхом. И всё закончилась. Жизнь накрылась. Теперь полгода без фотографий – ну, разве водку какую щелкнуть с посконным салом, борщом и луком. Такого не было меж креветок, хотя душа-то стыдливо тянулась. Вот я качаюся на качеле. Вот выхожу из кустов франжипани. "Баба на дереве", "жопа в воде" - вообще типа солнышка на ладошке: они есть у всех, и они отражают биение жизни, горение сердца. Теперь всё не так: едкий Питер повсюду, сугробы, сугробы, какие-то лужи, тепло батарей и душок от капусты - соседи в панельке чего-то готовят. Капусту, чего. Может, тушат с томатом, а может – и щи у них будут к обеду. И смотришь на эти вот жопы в воде, из всех своих сил попытавшись завидовать. Но нет, не завидуешь. Знаешь локейшон: там дальше помойка, каких во всем мире не сыщешь вообще: это с Явы наносит. Большим океаном. Там пластик, пакеты и дохлые рыбы. А если правее - то куча заброшенных жалких кафе, крестом заколоченных, словно платочком. Пуховым, как дворник. Поскольку ковидлы накрыли весь бизнес. И нету людей, нет сёрферов, пьянок, серьезных экологов, которые пляж разгребут от дерьма. Вот только качелька. И то - в этом ракурсе. И жопа немножко. И то, если сверху. Я тоже была вот такой, инстаграммной. Пока не застряла на Боракае. Спустя лет одиннадцать этих терзаний, что есть хорошо - это тропики, море. А есть вот заснеженный, грязненький Питер - бежать, ненавидеть, страдать и стремиться отсюда свалить на полгода, не меньше. И был Боракай. И меня отпустило. Там пляж инстаграмный настолько, что можно побить этой картой Мальдивы и Бора. Но я поселилась вообще не на пляже, а дальше: вглубь острова. Всю катастрофу я видела лично, её проезжала и ей поражалась, царапая веки. Дома из газеты. Немытые ноги. Грибок, нищета, бесконечно - помойки. Спустя пару лет этот остров закрыли. Зачем-то - от въезда богатых туристов, которые часто дерьмо разгребали. Ну эти, осознанные. Из заграницы. Которые вовсе не попадали вглубь острова, где я царапала веки. И делали фотки себе на качелях, в воде и деревьях. А после, наверно, фигачили эти свои сугробы, рыдая по тропикам, как по раю. Не светит сейчас нам плюс тридцать к полудню. Не светят креветки со вспоротым брюхом размером, возможно, с приличного лобстера. Нет солнца. И шорты пылятся на полке. Но есть два какао с цветными зефирками. Красивый кабак с новогодней гирляндой. Смешные, забавные шапки с ушами. И хлопьями каши чарующий снег. Шампанское есть. И такси с меткой "бизнес", в котором играет приятная музыка. Друзья с пирогами - шарлоткой и кишем. И если мы видим цветы за дерьмом, огромное море и низкое солнце, то черт побери... Улыбнемся и снегу. И этой вот вкусной и сладкой какаве. И шапке. И транспорту. Ну, хоть чему-то. Поскольку улыбка должна жить внутри. А внешнее - очень у нас избирательно. Ну, хочешь - страдай. Хочешь - вечно пляши.

Все, что нужно знать обо мне, как айтишнике, это то, что я их кормлю и чиню им зубы, покупаю их детям курсы китайского и отправляю их жен на море. Это я - тот святой человек, который подписывается на миллион разных стримингов с идеей потом как-нибудь отписаться. Вот только сериальчик сейчас досмотрю. И никогда не отписывается, каждый раз матерясь, как увидит списание в месяц. Три, четыре, пятнадцать списаний. Вот ты что-то там про вампиров смотрела на злоебучем каком-то "Старте", где вообще больше нет ничего. Долго платишь? Уже полгода? Вот "Премьер", на котором когда-то вышел женский стендап хороший. И тебе было очень смешно. А потом стало не смешно, стало грустно, досадно, противно. Сколько ты уже не заходишь? Окко, Иви, Амедиатека, Нетфликс, долбанный Кинопаб. Или вот приложения эти. Для телефона и для компьютера. Сколько раз ты куда-то подписывалась, чтобы просто потыкаться в кнопки? Вот монтаж же какой-то нарядный. Ничего, что ты платишь за парочку профессиональных вполне программ? Вдруг освоишь серьезный монтаж-то? А еще надо же для любителей. Ну, подумаешь, тыщ на восемь. В месяц. В месяц, пень тебе прямо в колоду! Но сегодня вообще был случай, после которого я, как хозяйка, человек и, конечно, айтишник раззадорно войду в историю. Сплю. Ничто, блядь, не предвещает. Чото восемь утра примерно. Начинает звонить телефон. А кто в восемь утра мне трезвонит - огребает вообще по полной. Ну, ору. Матерюсь и вижу, разжимая глаза затекшие, что звонит мне какой-то клинер. И оказывается, я подписалась на клин.ру - на уборочный сервис. Мне там мальчик какой-то набрал - ну, и стало его мне жалко. Мой, давай там. Поставь регулярно. Раз в неделю пускай приходят луноликие бабы с глазами, что исполнены чистотою. И оно там воткнулось на восемь. Он мне: ну, вы ж потом поменяете, или вовсе вообще отпишетесь. И понятно, к чему клоню? С сигаретой в зубах, полуголая, убаюканная под утро, открываю красивой уборщице - и сажусь в исступлении на стул. Ни подняться, ни извиниться. Ни сбежать никуда из дома. На одиннадцать - куча работы, на двенадцать вообще курьер. Тоже, кстати, не отписалась. Так и ездит со своим чаем. Скоро будет тут две плантации и коробочный мини-завод. Если есть кто-то добрый в центре - привезите зубную щетку. Эти долбанные алгоритмы меня дома лишили с утра. Я сижу в очень громкой кофейне - вся нечесаная и тупая. И отписываюсь от сервисов в бога душу айти их мать. Вот такая с утра история. Вот такой вот плач Ярославны. Где тут кнопка одна такая, чтоб все подписки за год отменить?

Любили зиму из последних сил. Ходили по ней ногами, дышали её рваным воздухом, любовались её дивным цветом - желтым, серым, немножечко сизым. Нет, она в Петербурге не белая, нам такую не завозили. Ездили по ней колесами. В попытках запарковаться выбирали: рискнуть ли, поставив себя под сосули, или просто заехать в огромный сугроб, из которого после не выбраться. Примеряли смешные шапки в детских хипстерских магазинах и смотрели издалека на молодежные развлечения. Вот каток у людей. И они теплой жопой на холодный лед приземляются в попытке сделать себе тулуп. И хохочут. Я б не хохотала. Я бы вызывала неотложку и орала, как потерпевшая. Вот у них креативные дворики, занесенные снегом и грязью. Все в фонариках, ёлках - красиво. И какие-то тоже люди прям на улице пиццу едят, приморозив себя к скамейкам. Вспоминается слово "цистит" и еще почему-то "цыпки". Утомились, звонили людям. Разным людям в попытке клубиться. Есть же где-то вот всякие кухни и гостиные. Лучше с камином. Очень сильно переживали, что все люди ушли на каток. Как на фронт. Отстукивать жопы. Потому что вот любят зиму. Мы не любим. Не получается. Получается матом орать, пробираясь через сарацинские эти горы дерьма вдоль дороги. Падать мордой. Морозить душу. Но когда на том конце провода раздается: "Вина очень много и могу приготовить пасту" - мы немножечко расслабляемся. И смиряемся с вашей зимой. Что до нашего алкоголизма... просто мы не морозоустойчивые. Есть такие отдельные розы – в этом климате часто мрут. Удобрять их нужно шампанским, накрывать - одеялом и шубой. И вообще не будить до лета, алкорозы не переживут.

Как же я не люблю эти срачи в социальных сетях. А кажется, со стороны всегда кажется, что я как экскаватор с огромным ковшом, как какой-то вот танк с задорно торчащим дульцем – перееду, перееду ууууу, тыхтыхтыхтых. Вперед себя меня пускают бренды, банки, кометы, бургомистры и бигмаги с жирнющей котлетой. Это я - тот чувак из сети, который вам отстоит репутацию, раздавив ваших ворогов гусеницами. А потом ляжет мордою в пол с тошнотою экзистенциальной. И схватившись за пузико – мягкое и живое, пока что живое. И вот так вон оно поднимается - ууууу, тыхтыхтых. Ну, и бьется в ладони. Там пульсирует что-то вот даже - не пойму, может эта котлета. Ночью снились все бывшие сразу. Один резко пошел от меня - а мне надо догнать его было. И зима. И автобус сельский, почему-то вдруг ставший поездом. Где-то там он, на остановке. Или станции, средь людишек. Их - ну тыща, наверное, всё население небольшого уездного города. Я ищу, я мечусь между куртками, он в пальто - это проще, но где же? И вдруг чувствую, как впиваются мне в затылок сверлящие жала. Поворачиваюсь - а там бывший. Но не этот, а предпоследний. Ну, и смотрит высокомерно. Так как я со своим этим пузиком и истерикой, и с глазами. Ничего, то есть, не изменилось. Издевательски смотрит немножко. Как бы с жалостью, со снисхождением. Я плюю, я бегу за последним. И врываюсь в автобусо-поезд. Двери вдруг закрываются с лязгом - и махина летит в Вальгаллу. Ну, а я продолжаю искать. Истерически в лица вглядываюсь. Открываю железо состава, раню руки, перемещаюсь от вагона в вагон в направлении, где сейчас обязательно бахнет. Как какая-то Кейт Уинслет, что ваще не туда бежала на Титанике в том кинофильме. Вот же лодка, садись - и сваливай. Сколько будет еще этих бывших! Если этого похоронишь - даже лучше. И меньше ныть. Не, не буду я больше сраться. Приходите ко мне, кто хочет. Забирайте мои эти тексты в свой безумный тупой инстаграм. Приглашайте на курсы Блиновской и советуйте мне диету, раскорячивайте под микроскопом и ищите во мне изъян. Это лучше, чем в полседьмого на полу в луже пота проснуться - и понять, что психоанализ не помог мне вообще нихуя. Как была этой дурой забитой, что чурается собственной тени - так невротиком и осталась. Каждый чей-то озлобленный взгляд - и как током по вырванным нервам, как клеймом в беззащитное пузо. И сидишь на полу, качаясь. А тебе еще банки спасать, бургомистров, кометы, котлеты. Что-то дульце моё поникло, а несмазанные гусеницы как по рельсам поезд свистят.

Это - всё общение, на которое мы нашей этой ячейкой вообще способны. А тут это "привет, ты сейчас занята?". Нет, писать нужно что-то другое вместо этих вот ваших вопросов. Как-то повод давать пообщаться, что-то там написать вразумительное. Ну, пишу вот. Давно собиралась. Мне мужик один в ленте понравился. Когда знаете, кто-то небрежно выставляет свои фотографии - но понятно, что полный кретин и собою очень доволен. Там вся лента вообще в фотографиях - значит, что? Значит, это зеленый свет. И вот что я ему напишу - типа, занят? Ну, конечно, он занят, он фотографируется. Вот отправлю ему сообщение, прям отсюда его и скопирую. Вдруг печеньки его зацепят? Или бабка моя с бутылками? Про себя уж не говорю, мне еще ведь никто и ни разу не такое вот не отвечал.

С общением у меня туго, если оно вербальное. Если вот пишет мне человек, мол, привет, ты сейчас занята? То я сразу делаюсь занята, у меня миллион важных дел на сегодня: нужно как-то чинить подоконник, который продавила чья-то толстая жопа - пополам продавила, погнула - и в итоге совсем надломила. Нужно в ванну залечь пополудни. И зажечь там четыре свечки, потому что лампочки перегорели. Но я себя утешаю тем, что могу сделаться инстаграмной желанной женщиной, у которой эти свечки вообще везде - по всему дому расставлены. И не чадят, а горят, там у них это пламя мерцающее, глаза от него с поволокой и кожа правильный персик с оттенком. Надо натереться скрабом из спитого кофе, с значит, сначала надо спить это кофе - залить в кофеварку, отлить из кофеварки - я никогда не могу с одного раза налить в кофеварку правильный объем воды, чтобы ровно на кружку и еще на взбивание молока пару ложек осталось. И тут опять чыкчырык сообщение. А это я вру, что оно чыкчырык, так круто было лишь в умершей асечке. Теперь оно просто бамс или бумс, или бумсбамс, если заморочиться. И там снова вопросы у человека какие-то, потому что он на богословском учился, там у них вообще всё с ответов всегда начиналось, а теперь он себя в чем-то новом пробует. Когда я стану императрицей подлунного мира, я запрещу своим первым монаршьим указом начинать сообщения с вопросов. Лучше сразу с советов, страна подходящая. Чем, к примеру, заменить синтетическое печенье "Орео" - шоколадное, с белой начинкой, которое мне уже дважды присылали в полупустой коробке, акция у них, как же, четыре клубничных в подарок. Я прямо вижу их маркетинговые рожи глумливые. Представляю это совещание в пятницу вечером, когда один из них, самый красивый, на которого женщины в бухгалтерии уже три раза делали обряд с волосами и кровью, встаёт и сообщает всем глубоким своим этим голосом: я, уважаемые коллеги, в очередной раз за вас всё придумал. Давайте запихаем четыре невкусные клубничные печеньки в коробку с вкусными шоколадно-белыми! А скажем, скажем, что будто бы дополнительно запихали, в подарок. Выпихнутого шоколадно-белого им теперь еще и на премии хватит. Бутылки надо в помойку выкинуть. Вот на это моей социализации хватает с лихвой. Каким я славным становлюсь человеком, когда тащу свои пакеты в пухто. Мой дворник Али уже три года мечтает выдать меня замуж за одного из своих сыновей - и это не смотря на то, что половое реноме у меня совершенно не сослагательное. Иду, гордо выпрямившись, хоть спина уж не та. И даже папенька, был бы жив, не говорил бы, что на мне пахать можно. Но выпрямляюсь на последних волевых, стараюсь не пыхтеть и не издавать вообще никаких утробных звуков. Это один из самых страшных кошмаров моих, который, по моему частному богословскому мнению, сразу переведет меня из реестра перспективных невест для сынов Узбекистана - в поехавшие петербуржские бабки, которые ничего вообще без утробного звука сделать не могут. У меня есть во дворе одна такая кокотка: шляпка, тросточка и мундштук, литр морковной помады, подводка окружин, каковые когда-то там были глазницами, а теперь - два мешочка со свёрлами. Но прямая. И тоже гордая. Мы с бутылками пересекаемся на пухто, как и было сказано. Я несу туда свой Зинфандель, а она Шардоне из "Пятерки". Не понять, кто богемнее смотрится. И она, задирая пакеты, шумно делает "ох". А потом еще "ииих". А когда тех пакетов вообще уже много - то и "батюшки" тоже делает. Я пока не такая, я тихая. Но однажды сказала "божечки". Мы обсуждаем с ней сперва погоду, потом культурный контекст нашей встречи, потом, если она не очень-то распыхтелась - переходим к культурным событиям. Политику не обсуждаем, в Петербурге на эту тему вообще не говорят - сразу палят из "Авроры", такая погода. Дворник подбегает - смотрит, не пыхтим ли, не пора ли предложить свою помощь и сына. Наташка за пивом идет – это ей про профессии пиво в 7 утра положено, она с него лучше засыпает. Голубя Олега кормим, кота Игоря зовем, будим двор. Когда мат из окон начинается - расходимся, очень собой довольные.

Надо писать глупые тексты – говорит Самсонова. Глупые тексты про мужчин и про секс, про женщин и реверсивную психологию, глупые, глупые тексты. А умные тексты, где три Даля на Розенталь, надо писать в какой-нибудь платный блог типа Бусти, чтобы у нас были лишние тыщи. Лишние тыщи на бензин, мармелад – на этих чудовищных фруктовых червяков на заправках, которыми можно забить желудок, пока несешься по трассе навстречу колючему снегу, ужасу, страху – и он рассеивается, постепенно светлеет, как наши копчёные души. Где-то есть краски, трава, чуть подсохшие розы, небо, закаты, малиновый грог и заправки, заправки. Много заправок, бензин дорогой, ассортимент на товары огромный. Мы покупаем два кофе, печенье, шесть энергетиков, воду, сосиски, что-то вот даже из "Азбуки вкуса" - сырники вроде. Или запеканку. Скоро начнутся холмы эти южные. Всё наше горе-то с ней от равнин, обильно покрытых то снегом, то грязью. Вот бы подсолнухи над холмами. Вот бы огромные красные маки. Она говорит, говорит, говорит. Словно какое-то доброе радио, что разрушает сцепление с зимой, переключает на новые волны. Надо сходить на свиданья вслепую, выйти из чертовой зоны комфорта. Это уже даже я говорю – и удивляюсь собственной удали. Знаешь, как в этих вот фильмах для женщин? Дзынь колокольчик - и пятый мужчина. Здравствуйте, Стас, даже Стасский советник, сорок, не пью, разведён, полон жизни. Падает ночь, мы ползём по домам, пишем друг другу, что есть пара выставок, пару концертов и даже поклонник - похож на какого-то дурачка. Знаете, эти вот жизнерадостные? Те, кто ни разу не бился в дверь, что на четыре замка закрыта, ключ на веревке, веревка на шее, шея под третьей башкой дракона, который в яйце, а яйцо в сундуке. Банят Самсонову на фейсбуке, глупые тексты не помогают, не помогают уже энергетики. Робко стучит под ребром селезёнка, пишет в ватсап очень строгий хирург, дождь начинается. Вместе со снегом. Надо писать очень умные тексты и вызывать невралгию меж рёбер. Где-то в простуженной комнатушке несчастный ребенок открыл глаза, резко почувствовав оцепенение, смерть и беспомощный выдох зимы. Видимо, я, мне лет восемь, коленки сжаты под белым крахмалом белья. Значит, больница, опять больница, желтый фонарь занавесил окно, желтые тетки по койкам затихли - дышат ли? Живы ли? Эти в цветочек халаты фланелевые пахнут концом. Нужно сперва шевельнуть рукою - даже вот дёрнуть сперва мизинцем. Словно в каком-то своем пароксизме, сомнамбулизме, параличе. Холодный компот из гнилых сухофруктов, большой коридор с хирургическим светом - резким, болезненным, прямо предсмертным. Плакать тут можно слезами вовнутрь, криво согнувшись в углу как огарок, дыша на коленки обветренным ртом, накрывши фланелькой худющие плечи. Нету холмов, нет огромных подсолнухов. Есть два часа и погасят фонарь. Желтый. Противный. Давящий живое. Я забираюсь в оконный проём. Насыпало снегом. К фонарной дорожке протоптано кошкой. Следы вон её.

И вот он заводит себе крохотную собачку - такую крохотную, вот такую: на дрожащих веточках-лапках, с узкой мордочкой, деликатную, всё время писающую на какие-то простыни, салфетки, подстилки, пелёнки, полотенца, но не в башмаки, потому что башмак для неё как домишко, как бассейн, колыбель, как убежище. Наряжает её в костюмчики, шапки, ушки, гулять выводит. И вдруг смотрится как Гулливер на веревочке у лилипута: вот она привязала его, пригвоздила и тщетно пытается оттащить там куда-то в город. К замку герцога, к ратуше, к башне, к церкви прямо по каменным плитам, меж которых её эти лапы застревают почти целиком. Как он к ней наклоняется, гладит, целиком накрывает ладонью, а она под ней снова ссытся - от восторга, от страха, любви. А еще он жену заводит. Тоже крохотную, как болонка. С невозможным карэ этим черным и глазами как два дупла. Всю такую кургузая шейка, всю такую кривые коленки, всю такую с какими-то усиками над припухшею верхней губой. То ли Оленька, то ли Юленька. А ты знать ничего не хочешь про её эти платья в полоску и работу в трамвайном депо. Он, наверно, её тоже гладит по щеке и по тонким запястьям. Накрывает ей грудь ладонью и баюкает, как дитя. Пеленает озябшие ноги, растворяется в ней, умирает и играет с ней, снова играет. Как с собачкой размером с ноль. Ты же тоже была собакой, но гигантским большим сенбернаром - больше рук его, шире шага и с поникшим вот этим ртом. С постоянно просящим взглядом, с телом словно сугробная глыба, хрипло гаркающей на звезды, неудобной, большой, большой. И он ёжился под тобою, не выдерживал этого взгляда, убирал твои снежные лапы с плеч своих, словно старый рюкзак. Ты скулила, он пил запоем - так хотелось казаться больше, шире, выше, сильнее, громче чем твой вечный протяжный вой. Ты ушла, он завёл помельче. И ты думала - обмельчает, сам собою скорёжится вдвое вместе с этой его мелюзгой. А он вырос. Громадина грома. Ты сидишь, подогнув свои лапы. Он растет, закрывая небо. Ты башкою сшибаешь углы.

Одна женщина прислала мне в личку своё селфи с острова Бали. Из православной по случаю Крещения джакузи со льдом. Я немножечко встрепенулась. Захотелось ей рассказать о привычной температуре православной реки Иордан. Чесались пальцы. Душили мысли. Беспокоили неосознанные идеомоторные акты. Много чего хотелось. Писать в столбик и строчку, на русском и немецком. Переписать Конституцию РФ гекзаметром, перевести Упанишады на древнегреческий. Ощущался едкий привкус синестезии. Слова пахли порохом, выпукло и солёно пенились на языке. Тебе не нужно ничего комментировать – издевался надо мной здравый смысл. Покайся и прими-ка смирение. Лежала мордой в компьютер по направлению к острову Бали. Вспоминала свой красный купол на кроватью в Пенестанане. Как с потолка на меня падали ящерицы, кусочки травы и экскрементов, погружая меня то ли в индобуддизм, то ли в кому научных подходов. Как смеркалось. Как тощий Кетут приходил в сад святить бодхисаттву. И как путаясь в красной марле, я спускалась с кривой пьяной лестницы, открывала ему, уходила, чтоб не путать его наготой. Как однажды пришел жирный кот и смотрел на меня с превосходством. Как я позже его назвала Шри Шримат Бхаведантою Свами. И прям так и звала по ночам. Диким ором над зреющим рисом. Прям купель? Прям крещенье? В Убуде? Как вы только живете-то там посреди этой магии джунглей со своим этим льдом для бассейнов? Нет, серьезно, зачем, почему? Поздравляю. Ганеша воскресе. До свиданья, спасибо за фотки.

Кажется, эволюция и вправду не в курсе, что человечество сочинило доставку еды, хикикоморинг и социопатию. Ей не докладывали. А если докладывали, она лишь глянула на нас как на сообщество мармозеток и постановила сурово: - Чесать. Не чесаться, а прямо чесать друг друга по шерстке, чтоб не ебануться, чтоб не сойти однажды в овраг с пылающим распятьем в руках и с глазами, исполненными то ли свечей, а то ли чего-то ещё инфернального. Потом люди скажут: перегорела мартышка. На удалёнке перегорела. Ну, и конец, до свиданья, спасибо. Последнее время дни подобны густой подливке, в которую я погружаюсь, как чуть разваренная макаронина - и не выныриваю. Так, выносит. То к холодильнику, то к туалету. То поработать - всегда в онлайне, то полежать, потому что ну хули. Окна открыты - чтобы дышать и ощущать, что гуляешь по улице. Улица ломится в каждый день криками, гулом, машинами, каплями, светом. Но нет людей. Нет мартышек сообщества. Некому гладить, чесать, говорить, некому тут продолжать эволюцию. Смерть ходит рядом, грохочет ключами, смерть - это 200 часов тишины и дефицита прикосновений. Самое главное в этом во всём, что ко всему и всегда привыкаешь. Кажется, что этот уровень стресса - норма. И так было, в общем, всегда. Но я же помню, что было иначе. Было какое-то привыкание - с ломкой, с глазами побитой мартышки, какую однажды изгнали из стада. Или чего там у них, у мартышек? Был же какой-то этап переходный, когда было плохо. Сейчас - хорошо. Нет ничего - и, допустим, не надо. Можно лежать и сидеть и - зиро. Вроде как люди теперь - это стресс. Наоборот всё, как будто бы стал ты чем-то другим для своей эволюции. Кто там один-то в природе, ленивец? Этот висит на ветвях вниз башкой и никого, между прочим, не чешет. Но даже этот в неделю хоть раз с веток слезает посрать и размножиться. Там не всегда ждет второй ленивец. Но, в целом, бывает. Должно же бывать. Я выхожу за продуктами в ночь. Там - никого. Значит, вымру, наверное. Ну, и пожалуйста. Больно и надо. Есть же в природе никчемные ветки этой вот вашей вот всей эволюции.

В моем доме - большой ресторан с кальянной в элитном стиле. Это когда к тебе вечно подходит забывший весь стыд кальянмэн и начинает не помнить, что ты не куришь. Хоть ты и живешь в этом доме. И даже очень отчетливо помнишь, как красивый и юный старший менеджер Витька был простым официантом безусым. Женщин в этом заведении мало: разве кто из мужчин притащит. Потому-то ты и сидишь: греешь уши, тянешь винишко, формируешь новые синопсы, познавая мужчин, как себя. И вот честно, я не такая. В целом, принято говорить, что бабьё - это куча сплетниц: ничего-то в них, дурах, не держится: ни размер чьих-то долбаных членов, ни какие-то там подробности кто как членом этим владеет, ни секретики прямо с кушетки кабинета психоанализа - ничего. Ноль. Зиро. Словно в рупор. По секретику всему свету. А мужчины, напротив, стыдливые. Молчаливые. И понадёжней. Баб своих - если обсуждают - то двумя, ну, тремя словами. В основном, вот такими цитатами: - Сам каблук. - Ну, они же бабы. - Там один сплошной ПМС. - Жопа классная. - Классные сиськи. Всё. Казалось бы: ну, крутые! Настоящие, цельные люди. Как по циркулю обозначенные идеальным каким-то шаром на планете, где все - пирамиды с очень стрёмной шкалой потребностей. Попиздеть. Обсудить всё на свете. Словом, бабы. Хоть жопы и классные. И сижу. Грею уши, как сказано. И такой тут разрыв шаблона, что в межушном моём этом ганглии зарождается лава вулканная. Ни одна. Никакая баба. Никогда. Прям вот так вот - не сможет. Есть же, блин, в жизни что-то святое. Клитор там, я не знаю, мама. Информация очень личная. И тупое вот это рыло, когда ты два часа как излюбленна во все трещинки свои эти и песенки - и молчишь. Улыбаешься тупо. И подруги твои понимают: не жилец. Идиотка. Влюбленная. Побеседуем о Набокове. Ну, не знаю, о свадьбе немножко. Так, румянцами обменяемся. Тут же - здрасте. Театр анатомии. Справа, слева какие-то мальчики два часа обсуждают девочек. Уши просто зарылись в череп, постучались слева и справа, попросили в башке убежища. Всё там было: физиология, анатомия и гистология. Психологии малость кухонной и прогнозы неутешительные. Очень много понтов неискренних. Сплетни. Сплетни большой лавиною. Боже правый, мне сорок годиков, упаси ты меня от этого блядь разрыва моих шаблонов-то. Мне они же для размножения. Потому как вот эта разница между бабами и мужчинами - это то, почему я до старости обещалась любить только мальчиков. Ну, вы как бы вот щас понимаете? Потому что они - не женщины. Рассчитаюсь щас к чертовой матери, невозможно все это слушать-то.

Что до котов, то самым памятным плюшевым рылом был оранжевый кот Санжарбек, проживающий в частном доме на побережье, представьте, Волги. У деда Миши - отцовского кореша, с которым он то ли липу драл, а то ли Любу, я щас не помню. Но, в общем, что-то такое делал, чего без водки и не расскажешь. Короче, Волга. Село на речке. Дед - Миша, баба, по-моему, Зина, ну и папаша мой - Леопард. И, в общем, нечего удивляться, что кот в компании - Санжарбек. Но я тогда очень удивилась. Ну, и спросила на чистом глазу. Мол, погодите. Чего за имя? Чего не Барсик и не Олег? Ну, деда Миша стакан накинул и сел рассказывать у костра: мол, был такой у него сослуживец. Узбек. Готовил прекрасный плов. Ну, как готовил... Ничо не готовил, поскольку в армии риса нет. Барана нет. Нет курдючного жира. И барбариса какого-то нет. Изюма тоже не завозили. Морковь была - но уже сгнила. И жри, солдатик, свою перловку. И отжимайся на турнике. В противогазе - с перловки газы. А ночью где-нибудь на посту вещай другим вот таким страдальцам, как ты прекрасно готовишь плов. И как отец его твой готовил. И дед. И прадеда деда дед. Я говорю - ну, а кот-то, кот-то? Они мне: да погоди с котом! И снова байки друзей-армейцев. Сидеть пришлось прямо до утра. И кот ушел уже восвояси, и баба Зина устала ныть. А мы всё пьем. И тут дядя Миша встаёт и в избу свою идёт. А мне рукою фигурно машет, равняйсь, мол, смирно, иди за мной. Заходим в избу. Подходим к печке. Дед Миша хвать рукой чугунок - и открывает с него закрышку. А там... А там у них свёрнутый кот. Лежит. И спит. Я глаза скруглила: мол, погодите, а это как? Кто его крышкой-то заканифолил? А дед смеётся ржавым смешком - таким, который становится кашлем - и говорит: а он это сам! Сам научився, залезет в кадуху - и крышку лапами за собой законопатит себе тихонько. А Санжарбеком он стал в тот день, когда уснул на так на теплом плове, какой я с вечера не дожрал. Мне Зина плов кое-как готовит. Не так, наверно, раз кот не жрет. Но вот привычка уснуть в посуде у Санжарбека как раз с тех пор. Ему тепло там, я не гоняю. Пускай. И крышку закрыл на коте.