Держать Курс

Япония вообще интересный исторический случай, который левые предпочитают не видеть. Представьте, страна сталкивается с набирающим обороты империализмом. В середине XIX века приезжают ребята с пушками и заставляют заключать неравноправные договоры, фактически лишая Японию части её суверенитета. Это порождает в стране самое классическое НОД — старую власть свергнуть, поставить новую, начать модернизацию, освободиться от зависимости. Именно так японцы прикончили феодализм и начали строить капитализм. Но ещё до того, как японцы сбросили с себя неравноправные договоры в конце XIX века, они начинают сами захватывать территории — сперва Тайвань, потом Корею, потом Китай. То есть просто исторический факт, что страна, боровшаяся за своё национальное освобождение, боролась за него через национальное порабощение. К слову об исторических границах НОД. Более того, никакого финансового капитала, который не мог бы найти себе применения в Японии, не было. На самом деле, марксизму крайне, крайне, крайне исторически выгодно абсолютно игнорировать историю развития Японии. Потому что не существует никаких формул, в которые можно было бы запихнуть поведение Японии в XIX веке. Не укладывается она совсем в теорию коммунизма и, более того, наносит по ней такой удар, который отправил бы в нокаут всю советскую идеологию. Потому что если в Японии не было финансового капитала, но при этом была империалистическая агрессия, то выходит, что финансовый капитал и империализм не всегда связаны между собой или даже вообще не связаны. Ленин-то в своей работе про империализм настаивал на обратном. Он там целые списки признаков выдавал вроде монополий и вывоза капитала. Очень жёстко привязывал он финансовый капитал к империализму, чтобы поставить свои идеи выше всего на свете. Но в действительности, я вам скажу, финансовый капитал и империализм имеют связь. Но эта связь имеется лишь впервые. То есть однажды где-то финансовый капитал привёл к империализму. В этом ленинские формулы верны. Но вот чего они не учитывали так это того, что в дальнейшем этого может уже и не быть (диалектика!). В дальнейшем люди могут действовать просто исходя из чужого опыта, не дожидаясь собственных материальных условий возникновения империализма. Следовательно, в дальнейшем империализм может вообще не иметь никакого отношения к финансовому капиталу. Финансовый капитал это первооткрыватель империализма, всеобщий учитель, давший всему миру одобрение на захват территорий. Только так вы и можете объяснить поведение Японии не впадая в маразм поиска “решающий роль монополий в хозяйственной жизни страны”. Не было ничего такого в Японии. Ей просто врезали по морде, и она сразу задумалась о смысле жизни. Подумала и решила, что надо действовать как другие. Таким образом, империализм в Японию был импортирован, как бы сказал Михал Василич, американско-европейским империализмом на экспорт. Следовательно, действовать как империалист можно, не имея за спиной собственного финансового капитала, а просто глядя на других. Это называется учиться на чужом опыте. Я, правда, уже повторяюсь, но только потому что это правда важно. Надо ли говорить, что японский опыт — это идеологическая мина, заложенная под советскую государственность? Если империализм может быть не связан с финансовым капиталом, то иди Ильич доказывай что Красная Армия делала под Варшавой и зачем уничтожалось Бухарское ханство. Про Сталина вообще не говорю — вся международная политика вызывает сплошные вопросы. В общем-то, я не к тому, что СССР «тоже был империалистом». Не, я к тому, что социализм — это не прививка от империализма, а финансовый капитал и ленинские признаки империализма — это не штангенциркуль реакционности. Я всего-лишь защищаю идею, что конкретные поступки государства могут быть оценены лишь конкретно. Базис просто не имеет никакого значения в этой ситуации. Но, естественно, это совершенно неприемлемые выводы для марксизма (впрочем как и для всех остальных левых заикающихся об империализме). Потому что даже если бы выяснилось, что СССР был кристалльно прогрессивным государством, сама идея, что честь коммунистов может быть поставлена под сомнение неприемлема. Что было в реальности, абсолютно не имеет значения. Тут главное — абсолютная убеждённость в собственном идеологическом превосходстве. Очень жаль, что так всё происходит. Очень жаль, что теория марксизма, впрочем, как и большинство других социально-политических теорий, не учитывает диффузию идей между людьми посредством простого обмена мнениями.

Еще немного про Японию, а точнее — про японское крестьянство и про то, откуда вообще берутся все эти беды, связанные с наступлением капитализма. Крестьяне на самом деле породили не только движение молодых офицеров в Японии, но и множество других радикальных движений по всему миру. Причина недовольства крестьян во многих странах была примерно одинаковой — разорение. Там, где начиналось быстрое развитие капиталистических отношений, традиционное крестьянское хозяйство быстро разорялось. Причина заключалась в самой структуре крестьянского общества. Крестьяне не привыкли к постоянному использованию денег. До наступления капитализма они их практически не использовали. Большую часть необходимого для своего хозяйства они производили сами — еду, одежду, обувь, посуду и так далее. Деньги требовались только для редких покупок, обычно не влиявших на выживание крестьянина. Однако с наступлением капитализма ситуация меняется. Возьмем, например, Османскую империю. Мне очень нравится этот пример, потому что он наглядно показывает необходимость перемен. Капитализм пришел в Османскую империю через военные поражения и давление европейских держав. Главная проблема Османской империи заключалась в неспособности мобилизовать ресурсы страны для решения постоянно растущих задач. Не было у нее ни необходимой промышленной базы, ни возможности содержать современную регулярную армию, ни достаточного количества денег. Крестьяне при существовавшем тогда аграрном укладе — назовем его условно феодальным, хотя считается, что феодализма в его европейском виде в Османской империи не было, — не могли обеспечить государству необходимые денежные доходы. Значительная часть налогов и повинностей была связана с натуральным, безденежным хозяйством. Османская империя, как впоследствии и многие другие государства, оказалась перед выбором: либо пытаться сохранить существующий уклад и продолжать проигрывать международную конкуренцию, либо самой втягиваться в эту конкуренцию уже на новых условиях. Рано или поздно практически все выбирали второе. Но цена таких преобразований была огромной. Чтобы построить капиталистическую экономику, развивать промышленность и содержать современную армию, необходимо научиться концентрировать капитал. Но прежде всего нужно, чтобы вообще существовал источник его накопления. Поэтому во многих странах государство переводило налогообложение и хозяйственные отношения на денежную основу. Теперь крестьянин должен был платить чуждыми для него деньгами. Более того, он должен был платить уже не долей урожая и не отработанными днями, а фиксированным налогом, привязанным к оценочной стоимости земли. Иными словами, крестьянин должен был платить налог деньгами, и совершенно не имело значения, насколько хорошо или плохо он потрудился, был год урожайным или нет. Плати согласно оценочной стоимости земли — и всё тут. Более того, получалось так, что крестьянин мог вдруг обнаружить, что сидит на прекрасной плодородной земле, которая стоит больших денег, а значит, и платить он должен много. Но если он не внедрял новые технологии и не повышал производительность своего хозяйства, самостоятельно выплатить налог становилось невозможно. А чтобы увеличить производство, требовались новые орудия, технологии, удобрения, транспорт — то есть опять деньги. Ситуация усугублялась тем, что деньги теперь были нужны совершенно всем. А значит, в случае неурожая старые механизмы взаимопомощи уже не работали. Раньше крестьянин мог обратиться за помощью к общине, религиозным учреждениям или своему господину. Все были заинтересованы в его выживании. Теперь же система больше не была заинтересована в сохранении каждого конкретного крестьянского хозяйства. Если крестьянин разорялся, земля никуда не исчезала — она переходила в другие руки. Таким образом, разорение крестьян само становилось частью экономических преобразований. Земля концентрировалась в руках более крупных собственников, производительность сельского хозяйства росла, а лишившиеся земли крестьяне превращались в наемных работников или переселялись в города, где становились пролетариями. Одним из немногих выходов становился долг. Но долг лишь отодвигал неизбежное разорение, потерю земли и переселение. Долги не решали проблему крестьянства как такового — они просто размазывали разорение во времени, немного его сглаживая. Таким образом, земельные и налоговые реформы со временем полностью переворачивали жизнь деревни. Они вырывали крестьянина из привычной системы отношений и заставляли его жить совершенно новой жизнью. Оказывалось, что правила, по которым его семья жила поколениями, больше не работают, а о новом мире он практически ничего не знает. Поэтому наступление капитализма одновременно вело к промышленному развитию и радикализации деревни. Повсюду разоряющиеся крестьяне становились социальной базой не только движения молодых офицеров в Японии, но и самых разных радикальных, популистских, националистических и антикапиталистических движений XIX и XX веков. И последнее, пожалуй, самое интересное. Именно разрушение старой системы взаимопомощи породило бесконечное множество идей о духовном и нравственном разложении общества, многие из которых существуют и по сей день. Потому что капитализм разрушал не только старую экономическую систему. Вместе с ней он разрушал коллективные человеческие отношения, основанные на взаимопомощи и поддержке. Крестьянин не только отдавал общине, церкви, феодалу и государству, но и получал от них поддержку в тяжелые времена. Таким образом, с наступлением капитализма происходит отделение общества от экономики. Возникает гигантский разлом между бездуховным либеральным эгоизмом и морально-нравственным патернализмом и коллективизмом.

Тоже подкину своих мыслей о крахе отечественного марксизма. Я, в общем-то, уже как-то писал, что в основе постсоветского коммунизма и марксизма лежит не низовое движение пролетариата, а национальный реваншизм и накопившиеся обиды. То, что в нулевые и десятые были какие-то новые волны интереса к левым идеям, не меняет того факта, что сам общественный интерес к левым был связан прежде всего с советской ностальгией. Марксизм на самом деле никакого краха не потерпел. Крах потерпели наши надежды на перемены. Мы думали, что марксизм — это та самая дорожка вперед, а оказалось ровно наоборот. Марксизм изначально вел назад, и новая волна марксистов продолжала делать то же самое. Курилы наши, Крым наш, в СССР пенсионный возраст был ниже, олигархов не было, мы были великими и нас все боялись — вот, собственно, и весь современный марксизм. Никакого просветительства в этом плане не было и нет. Все эти бесконечные стримы, новости-смехуечки и обсуждения злобы дня не открывают ничего нового, не учат смотреть на мир исторически, не помогают переосмыслить свое место в судьбе государства и народа. Одно сплошное повторение идеи о собственном моральном превосходстве и призывы двигаться назад. Именно поэтому все эти бесконечные ряды истинных марксистов за столько лет так и не смогли создать исторические ролики вроде моих. А те левые, кому это удавалось, как правило, были довольно далеки от марксизма. Ну что же, вот случилась война — и такой коммунизм-марксизм становится… еще популярнее, обретая небывалую силу буквально на полях сражений. Вообще, новую волну марксизма 2018 года ни в коем случае нельзя отрывать от Русской весны 2014-го и последовавшего разочарования в русском национализме. Именно Донбасс пробудил новую тягу к коммунизму. Именно война между русскими и украинцами вновь напомнила многим, что «раньше такого не было». Именно затухание Русской весны дало новый импульс марксизму. Пенсионная реформа была лишь спусковым крючком. Марксизм состоялся — причем, пожалуй, как никогда раньше. Именно он пронес идею великого государства сквозь десятилетия. Именно он стал одной из идеологических основ СВО, вытеснив идею национализма в пользу борьбы с нацизмом. И не замечать этого могут только те самые марксисты, которые уже несколько лет вместе с российским государством празднуют одни и те же праздники, популяризируют одну и ту же символику и воспроизводят один и тот же взгляд на историю. Марксизм состоялся, как никогда раньше. Именно он пронес идею великого государства сквозь десятилетия, именно он стал одной из идеологической основ СВО. И не замечать этого могут только те самые марксисты, которые уже несколько лет продолжают вместе с российским государством праздновать одни и теж праздники, популяризировать одну и ту же символику и один и тот же взгляд на историю. Марксисты выступают не против сильного государства и не против репрессий как таковых. Они выступают против олигархов и неравенства. Что же, идеальная среда для военной мобилизации. Отдельное спасибо хехехе-патриотам, которые годами восхваляли сталинские репрессии и тем самым создавали почву для оправдания репрессий нынешних. И не надо рассказывать про разные классы, общественные формации и прочее. Те, кто потребляет все эти байки про «святое и могучее», вообще не видят принципиальной разницы между Российской империей, СССР и Российской Федерацией. Им совершенно пофиг, что СССР во многом воспроизводил внешнюю политику Российской империи, а РФ во многом воспроизводит внешнюю политику СССР. Для них все это одно и то же государство — наше, родное, великое. И не смейте очернять нашу историю. В общем, никакого краха марксизма, я считаю, не произошло. Он наконец-то стал неотъемлемой частью российской самоидентификации. Сталин реабилитируется, тиражы самых революционных работ Ленина растут. Повсюду отход от либерализма. Очень хорошо, что в России есть марксизм: можно щелкать по носу либералов и олигархов, чтобы не зазнавались, можно находить сторонников по всему миру среди борцов с НАТО, ЕС, американским империализмом и сионизмом. Очень хороший инструмент. Ребята работают, на пятый год войны сыты от пуза, практически не подвергаются репрессиям (меньше, чем националисты). У всех всё хорошо. О каком крахе марксизма вообще можно говорить?

Всем кому интересно, сообщаю, что я-таки решил создать новый канал для видео на английском. По моим ощущениям примерно 60-70% отписавшихся предложили заливать видео на отдельный канал. Поэтому последнее видео про Японию я скрыл на основном канале и перезалил на новый. Более того, наконец-то заработал автоматический дубляж на русский. Так что даже те, кто не знают английского могут посмотреть с ИИ-переводом. https://www.youtube.com/channel/UCaLfXCzMYKJO_MJkGdzY_Vw/ Спасибо за ваши отзывы и рекомендации. Спасибо, что были подписаны на мой канал, смотрели, оставляли комментарии. Я все еще ощущаю некоторую вину за то, что опубликовал видео на английском без предупреждения. Так что у всех разочаровавшихся прошу прощения. Остальных прошу перейти по ссылке, изобразить активность, посмотреть видео какое-то время. В будущем я планирую перевести еще несколько роликов. Если вы знаете английский язык или хотите поделиться моими роликами с другими, у вас будет такая возможность. Что касается нового русскоязычного контента, то пока что таких планов нет. Дальше переводов я пока что не загадываю.

Касательно молодого офицерства в Японии я бы хотел добавить ещё кое-что. Согласно традиционному левому представлению, правые защищают интересы элит, а левые — соответственно, интересы народа. Марксисты, конечно, не совсем согласятся с такой формулировкой и заявят, что интересы народа защищают исключительно они, а все остальные либо враги (правые), либо предатели (другие левые). Я бы, правда, добавил к этому, что даже не все марксисты защищают интересы народа, а только Ленин (все остальные марксисты — предатели). Но вот в случае с Японией мы имеем дело как раз с тем примером, который нарушает традиционное левое представление о реальности. Потому что пресловутые молодые офицеры, которых обычно отождествляют с ультраправым национализмом, милитаризмом и даже фашизмом, на самом деле черпали свои идеи из самых что ни на есть низов японского общества. Я уже говорил об этом, но повторюсь ещё разок. Мало того что молодые офицеры сами были выходцами далеко не из богатых семей, они ещё и значительную часть жизни проводили рядом со своими солдатами. Свои представления о реальности молодые офицеры формировали именно через взаимодействие с наиболее бедными японцами — простыми солдатами, выходцами из крестьянских семей. Само убеждение в том, что в Японии всё плохо и что её необходимо «реставрировать», родилось из представления о том, что японская деревня умирает, а крупный бизнес, парламент и гражданские политики — всё это чужеродные элементы, привезённые национал-предателями из-за океана. За всю свою историю, в отличие от итальянских и немецких товарищей, молодые офицеры так и не запятнали свою репутацию тесным взаимодействием с теми корпорациями, которые сами же критиковали. Конечно, определённое взаимодействие имело место в случае с Ниссан, но, повторюсь, большой роли оно не играло и с точки зрения простого народа вполне могло выглядеть простительным. Маловероятно, что об этом вообще кто-то слышал — настолько оно было незначительным. Во всяком случае убийство директора дзайбацу Мицуи говорило об их отношении к корпорациям и банкам намного больше, чем копейки полученные от Ниссан. Более того, эти ребята, преисполненные романтики и героизма, искренне презирали собственные военные элиты. Опять же, это не выражалось в ненависти ко всем вообще. Просто среди них было распространено убеждение, что высшее начальство, штабисты и руководители министерств не знают настоящей армии, не знают жизни и не знают тягот войны. Они сидят где-то далеко, ковыряются в своих бумажках в уютных кабинетах и отдают приказы тем, кого даже не знают. В этом отношении молодые офицеры смотрели на своё начальство с моральным снисхождением. Доходило даже до того, что они сознательно отказывались от продвижения по карьерной лестнице, если оно грозило «отрывом от простого народа». Потому что это не по-людски, а по-бюрократически, а по-бюрократически жить они не хотели. В общем, всё это довольно показательно с точки зрения всевозможных теорий империализма, национализма и эксплуатации. Потому что реальность показывает, что быть «за народ» можно по-разному — и сам народ тоже хочет жить по-разному. Кому-то хочется социальных пособий, а кому-то — земельный участок побольше. Кто-то хочет мира, а кто-то не против и повоевать. Нет никакой универсальной социальной линейки, которая позволила бы заранее определить, какая политическая сила выступает за большинство, а какая — за меньшинство, кто представляет прогресс, а кто — реакцию. Все эти «лево» и «право» — просто инструменты, которые общество поочерёдно достаёт для корректировки собственного развития. Нет никаких идеологий, знаний или приёмов, которые сами по себе, ещё до совершённых вами действий, сделают вас лучше других. И как бы наши дорогие левые себя ни называли, дел они могут натворить, и уже натворили, столько, что их вполне можно поставить в один ряд со многими правыми, которые натворили не меньше.

Коль уж мы вернулись к теме Японии, мне есть что сказать. В 1930-е годы Японию захлестнула волна политических покушений и убийств, кульминацией которой стало восстание 1936 года. Главными бунтарями всей этой движухи выступали молодые офицеры, как правило полевые командиры в звании лейтенантов и капитанов, не выше. Часто движение молодых офицеров в Японии сравнивают с фашистским движением, так как их идеология была смесью антикапитализма и антикоммунизма. Причем антикапитализм не был каким-то карикатурным. В 1932 году этими ребятами был убит генеральный директор дзайбацу Мицуи Дан Такума. Сама идея свободного капитализма представлялась молодым офицерам вопиющей несправедливостью. Я же хочу рассказать вам о социально-экономических причинах всего этого безобразия. В общем, их можно свести к тому эффекту, который Первая мировая война оказала на японское общество и особенно на его армию. Японцы не участвовали в тотальной войне, но при этом пожали плоды освободившихся азиатских рынков сбыта и новой волны индустриализации. Первое убедило японских военных, что старая военная организация, сложившаяся в эпоху реставрации Мэйдзи, больше не подходит. Старые военные элиты просто не умели воевать по-индустриальному, так как душой и сердцем принадлежали к аристократическому, а не промышленному военному сословию. Для них война — это подвиги на поле боя, боевой дух солдат, личное присутствие командиров на передовой, а не бюрократическая работа в тылу. Второе, то есть новая волна индустриализации, привело к росту корпораций, разорению крестьянства и расширению партийной власти в городах. В общем, сразу после Первой мировой войны выпускники Императорской военной академии — военная элита страны — во главе с Нагатой Тэцудзаном создают кружки за обновление армии. Сразу скажу, что Нагата не принадлежал к движению молодых офицеров, а был их оппонентом. В 1935 году его как раз за эту оппозицию и убьют. Так вот, новое движение было строго пробюрократическим. Никакого насилия оно не подразумевало. Идея была в том, чтобы турнуть со всех важных должностей старую военную элиту времен XIX века. Но тут Нагату и его товарищей стали подпирать более молодые офицеры, которые не верили в административные рокировки. Причина была сугубо бюрократической и даже по-настоящему классовой. Дело в том, что молодые офицеры, как уже говорилось, зачастую были ребятами простыми. Они никаких академий не кончали. Соответственно, вход в военную элиту был для них закрыт. Лейтенант, капитан, может быть, полковник при удачном стечении обстоятельств — вот, в общем-то, и весь карьерный потолок. Но все это не давало им возможности формировать облик японской армии согласно собственным представлениям. Не говоря уже о более приземленных вещах вроде личного авторитета и размера зарплаты. В то же время молодые офицеры были тесно связаны с простыми солдатами. А те зачастую были выходцами из простых крестьянских семей. Вместе они сидели в окопах, вместе проводили большую часть своей военной жизни. Так молодые офицеры постепенно проникались разговорами о бедности деревни, о разорении крестьянства, о долгах, о богатеющих банках. Таким образом, в молодом офицерстве слились две тенденции: ненависть к элитам из-за того, что вход туда был для них закрыт, и ненависть к корпорациям, которые богатели за счет бедствий крестьянства. Однако самих по себе этих двух факторов еще недостаточно. И тут мы возвращаемся к тому, что сами элиты говорили о необходимости перемен в армии. Первая мировая война и осознание того, какой будет будущая война, породили повсеместное ощущение, что армию необходимо менять. А вот бедствия крестьян и отсутствие социальных лифтов для части офицерского корпуса уже породили специфическое представление о том, как именно должны происходить эти перемены и кто должен их возглавить. Высшее начальство во главе с генералом Нагатой (а позже во главе с генералом Хидеки Тодзё) хотело все делать самостоятельно и постепенно. Они уже были наверху, поэтому им нужно было просто заменить старые кадры на новые, обновить процедуры, институты и так далее. Для средних армейских слоев этот путь был закрыт. Они не могли попасть наверх и реорганизовать армию согласно своим представлениям. Поэтому насилие во имя императора стало своего рода обходной дорожкой, которая позволяла сместить военные элиты в условиях, когда административным путем добиться этого было невозможно. Что интересно, пресловутая Кодоха, возглавляемая генералом Араки, которая тоже отождествляла себя с имперским путем, реформами и особенно Маньчжурией, не играла большой роли в противостоянии с Тосэйхой (административными элитами). Обычно пишут, что вот была Кодоха, была Тосэйха и в итоге Тосэйха победила. На деле же противостояние шло скорее между Тосэйхой и молодыми офицерами. Кодоха же была частью военной элиты, которая почему-то не примкнула к Тосэйхе и, по сути, просто спекулировала на молодом офицерстве, чтобы занять более выгодные позиции в армии. Что касается участия бизнеса во всем этом безобразии, то оно было второстепенным. Да, молодых офицеров поддерживали представители новых военных корпораций вроде Hitachi и Nissan, появившихся во время Первой мировой войны. Но их поддержка была незначительной. В том смысле, что ее наличие или отсутствие не сильно влияло на сам конфликт между молодыми офицерами и военными элитами. Да, конечно, старые корпорации вроде Мицуи, Мицубиси и Сумитомо поддерживали Тосэйху. Но это была негласная поддержка в духе нас все устраивает, мы никаких революций не хотим. В общем, восстание 1936 года не было ни фашистским восстанием, ни отражением противостояния корпораций, как я утверждал в ролике про Японию ранее. Это было отражение конфликта внутри самой японской армии за право реформировать общество в условиях, когда необходимость реформ этого общества признавалась практически всеми. Первая мировая война донесла до японцев простую мысль — армию надо перестраивать в соответствии с требованиями индустриальной эпохи. Дальше встал вопрос о том, кто и как будет ее менять. Победили сторонники постепенных административных преобразований. Как бы все понимали, что в 30-е годы, когда уже по уши залезли в Маньчжурию, никаких революций, восстаний и протестов больше не надо. После 1936 года среди военных элит возник своего рода консенсус в отношении движения молодых офицеров — с ним надо кончать. И с ним покончили.

Заметка для аудитории канала. Как многие заметили, я долго отсутствовал, не занимался каналом, жил своей жизнью. Недавно у меня появилось желание перевести несколько старых роликов на английский. Вчера я опубликовал перевод ролика про Японию. Однако я сделал ошибку, когда не сообщил вам об этом заранее. Многие ожидали, что после долгого перерыва они получат контент для себя, а не для кого-то другого. Это верно. Мне следовало предупредить вас о своих намерениях. Что касается дальнейших публикаций, то я пока что не планирую выпускать новые ролики. Только переводы на английский. Но я не уверен, что это нужно делать на канале Держать Курс вообще. Возможно мне следует создать новый канал и залить переводы туда, чтобы не было недопонимания между русскоязычной аудиторией и другими. Что выбрать - пока не знаю. В общем, прошу прощения за сложившуюся ситуацию. В любом случае все старые ролики сохранятся на канале Держать Курс.

Первый дубляж на английский сделан. Основательно переработал и пересобрал первую часть про Японию. Перехожу к переводу на английский второй части. Сценарии при этом полностью перерабатываю согласно своим текущим представлениям о правильном. https://youtu.be/Ob2HsG4JJLY

Прокомментирую заметку моего хорошего друга про связь автоматизации, репрессий и максимизации прибыли между собой. Автор статьи на мой взгляд весьма заблуждается, а статья его содержит логические противоречия. Изначально статья предполагает, что капиталистическая конкуренция ведет к автоматизации и стремлению к максимизации прибыли. Но затем автор переносит эту же логику на государственный аппарат. Встает вопрос — а зачем государству поддерживать максимизацию прибыли, расслоение, неравенство и риски восстания? Что мешает государству придержать автоматизацию и почему коллективная воля должна выражаться в индивидуальном интересе? То, что присуще одному капиталисту — стремление к прибыли, — есть результат внешнего конкурентного принуждения: ты не максимизируешь, это делает за тебя конкурент, ты разоряешься. Но в рамках концепции автора, в рамках capitalist state, воля капиталистов уже представлена как монополия по отношению к самой себе. Капиталистическая конкуренция индивидуальных фирм на этом уровне уже не может сама по себе объяснять поведение государства, но государство якобы продолжает воплощать ту же логику максимизации, несмотря на отсутствие внешнего принуждения на этом уровне. Автор пытается закрыть эту дыру тем, что стремление к автоматизации вырастает уже не из капиталистической конкуренции, не из принуждения, а из субъективного желания повышать личное потребление. Таким образом, объяснение незаметно меняется — на уровне индивидуальной фирмы автоматизация объясняется конкурентным принуждением и максимизацией прибыли, а на уровне коллективного капиталистического государства дальнейшая автоматизация объясняется уже предпочтением капиталистов иметь больший доход и потребление. Но второе не является объективным принуждением, а значит и экономическим/социальным законом. На самом деле коллективная воля капиталистов в условиях отсутствия внешней конкуренции уже не обязана двигаться ни к максимальной автоматизации, ни к максимизации прибыли. Там, где есть абсолютная монополия, исчезает конкурентное принуждение к автоматизации. Автоматизация все еще может быть выгодна, но она перестает быть необходимостью: никто не вытеснит коллективного капиталиста за то, что тот отказался от дополнительной прибыли ради устойчивости всей системы. А когда нет принуждения к дальнейшей автоматизации, то нет и принуждения к репрессиям. Следовательно, если монополист (коллективный капиталист, государство) почувствует угрозу революции, то ничто само по себе не мешает ему пойти на уступки в перераспределении вместо дальнейшей максимизации прибыли. Вообще, вся концепция автора дырявая. На самом деле объективное принуждение для государство появляется, когда мы помещаем его в реальный, а не изолированный мир. Автор статьи не изучает отношения государств между собой. В его модели этого нет вообще. Но в реальности именно межгосударственная конкуренция гонит государства к самосовершенствованию, заставляет поддерживать накопление, производительность и технологическое развитие, потому что остановка означает угрозу всей системе (в этом плане оно повторяет логику индивидуальной фирмы). Но если мы вводим в уравнение межгосударственную конкуренцию, то теперь мы должны спросить автора — а почему стремление к повышению производительности и накоплению в таком случае должно выражаться именно в автоматизации и репрессиях? В открытой системе у капитала появляется еще одна принципиальная стратегия — отток капитала, перенос инвестиций, производства и активов в другие юрисдикции. В реальности капитал ищет путь наименьшего сопротивления и безопасности, а не продолжает концентрироваться внутри одной страны под угрозой социального взрыва. Именно поэтому автор и исключает уровень межгосударственных отношений, чтобы исключить возможность бегства капитала вместо репрессий. То есть автор решил исключить наиболее реальный и практикуемый вариант действий капитала в угоду собственной теоретической модели. Короче, автор мешает всё подряд (нобелевский лауреат, Карл!). Он скачет между уровнями мышления — от индивидуального поведения к коллективному, от конкуренции к координации, от объективного принуждения к психологическому желанию, а также закрывает глаза на межгосударственную конкуренцию, которая как раз могла бы дать коллективному субъекту настоящее внешнее принуждение. Но если ее добавить, сама закрытая конструкция модели начинает разваливаться, потому что появляются международное движение капитала, конкуренция юрисдикций и возможность выхода капитала из системы. Автор мог бы быть настоящим марксистом, но у него диплом МИТ. Остается вопрос, зачем вообще эта дырявая модель создана и почему автор, допускающий такие ошибки, пользуется популярностью. Здесь, на мой взгляд, дело уже в его политическом мировоззрении. Автор — демократ. Автор видит в демократическом управлении и относительном равенстве наиболее устойчивый способ существования общества. Это было бы так, если бы не государственная конкуренция. Но государственная конкуренция прямо сейчас вырывает у него демократию, потому что именно демократическое правление становится все труднее поддерживать в текущих условиях международной конкуренции. По сути дела, вся эта статья — набор либерально-демократическим тезисов. Они гуманны и замечательн по сути, но отрицают реальность, как либерализм Гобсон, критикуемым Ленином в книге Империализм, как высшая стадия капитализма. Автор хочет сохранить стремительно разрущающийся мир, исключительно из лучших, но не актуальных побуждений. Для этого он готов закрыть глаза на то, что репрессии могут возникать не из расслоения и стремления к максимизации прибыли, а из межгосударственной конкуренции. И что сами по себе расслоение и стремление к максимизации прибыли в условиях мировых торговых рынков есть простое выражение этой самой межгосударственной конкуренции. И что никакой анализ капитализма в рамках отдельно взятой страны не может быть произведен научно.

Жизненный путь человека начинается с эмоциональных представлений об окружающем мире. Со временем он приобретает способность мыслить рационально, а вместе с ней — необходимость соотносить свои идеалы с реальностью. Быть человеком — значит уметь удерживать собственные идеалы, мораль и совесть в определенных разумных границах. Нельзя допустить, чтобы они доминировали над разумным мышлением. Иначе человек становится рабом своих принципов. Он утрачивает гибкость, все хуже воспринимает действительность и в конце концов приходит к разочарованию, осознав, что мир невозможно полностью подстроить под свои представления о должном. С другой стороны, трудно представить себе жизнь без идеалов. Если за разумом не стоит идеалов, он превращается лишь в инструмент приспособления к обстоятельствам. Именно идеалы заставляют человека выходить за пределы казалось бы разумного. Без них рациональность теряет свою человечность, замыкается в самой себе и превращается в бездушную необходимость. В общем-то, очевидно, что любая крайность ведет в тупик. Человек утрачивает интерес к жизни и постепенно угасает как личность, если перестает чувствовать, что способен влиять на происходящее. Там, где нет возможности проявить свою волю, где она ничего не меняет, постепенно исчезает и ощущение собственной человечности. Быть человеком значит не только подстраивать мир под свои нужды, но и свои нужды под окружающий мир. Практический вывод из этой философской белиберды довольно прост. Если вам кажется, что изменить ничего невозможно, это еще не означает, что так оно и есть. Возможно, проблема не в мире, а в том, что ваши идеалы поставили перед вами заведомо непосильные задачи. Иногда достаточно потеснить свою совесть, чтобы вернуть себе ощущение контроля над своей жизнью. Впрочем, если человек обладает властью и огромными ресурсами, перед ним возникает противоположный вопрос — а зачем это всё? Одной рациональности и ссылок на общественную необходимость недостаточно, чтобы построить здоровое общество. Для этого необходимы и идеалы, и совесть. Разум отвечает на вопрос, как действовать, а идеалы — зачем. Только сохраняя равновесие между ними, человек не теряет ни способность мыслить, ни способность оставаться человеком.

Люди почти никогда не чувствуют общественные отношения напрямую. Они не чувствуют ни капитализма, ни социализма, ничего абстрактного. В реальности они имеют дело лишь с последствиями. Неизбежно человек пытается осмыслить эти последствия и найти им объяснение. Однако научное объяснение социальных процессов столь же трудно для восприятия, как и теория относительности. Для массового сознания таким образом простота его усвоения становится важнее точности объяснения. В общем-то любая успешная идеология всегда указывает на реально существующую проблему. Она выступает своеобразным передаточным механизмом, без которого невозможно массовое политическое действие. Сложные социальные процессы таким образом делаются понятными, а человек — осведомленным о необходимых политических изменениях. В этом смысле идеология одновременно является и симптомом, и причиной исторических событий. Пока последствия исторических процессов не были прочувствованы, так сказать на своей шкуре, идеология не может возникнуть. Но как только исторические процессы стали влиять на поведение масс, идеология предлагает обществу их объяснение и одновременно программу действий. Она не всегда верно объясняет причины кризиса, но зачастую довольно точно указывает на область, где этот кризис проявляется. Поэтому анализ идеологий может помочь в поиске ответа на вопрос, где именно находится проблема. В самом деле, демографические изменения, рост производительности труда, движение капитала или ослабление государственной власти не могут быть поняты одним человеком самостоятельно, но их последствия может ощутить каждый. Возьмем, например, земельный вопрос в погибающей Российской империи. Массовый запрос крестьян на черный передел еще не означал, что они понимали причины своих проблем. Для них было очевидным, что нехватка земли объясняется социально-несправедливым помещичьим землевладением. Отсюда лозунг — земля тем, кто ее обрабатывает. Однако в действительности дефицит земли в конце XIX века был связан прежде всего с демографическими изменениями — снижением детской смертности и быстрым ростом сельского населения. Раздел помещичьего землевладения мог решить проблемы крестьян лишь временно. Тем не менее эта социальная проблема была превращена в политическое действие, в результате которого большевики оказались у власти. Вообще успешность идеологии не означает, что она предлагает верное объяснение происходящего. Более того, после прихода к власти большевики были вынуждены решать ту же самую проблему, с которой сталкивалось царское правительство — выживание избыточного сельского населения в города, а не борьба за крестьянскую социальную справедливость. Отсюда возникает вопрос — может ли идеологическое решение в принципе приносить долгосрочное облегчение? Вероятно, идеология почти всегда устраняет исходную проблему или как минимум сглаживает ее. Но одновременно она, конечно, создает для общества новые проблемы. Черный передел дал крестьянам то, чего они давно добивались, а большевикам — политическую власть. Но вместе с этим исчезновение крупных товарных хозяйств на селе привело к возникновению миллионов мелких хозяйств, производивших в основном для себя, а не для рынка. Это затруднило хлебозаготовки и обеспечение городов. Гражданская война в этом плане стала олицетворением фразы про желания, которые имеют свойства сбываться. Именно по этой причине никто, кроме большевиков, не решался так лихо узаконить черный передел. Именно по этой причине большевистская революция не имела дальнейшего успеха ни в одной стране Европы. Она кратно усилила опасения, ранее существовавшие лишь в умах теоретиков. Из этого вытекает, что впервые социальный кризис общество ощущает непосредственно. По этой причине появляется идеология. Но после того как механизм образования и разрешения кризиса уже познан на практике, нужды в идеологии больше нет. Подобно тому, как современная медицина способна диагностировать болезнь до ее терминальной стадии, так и исторический анализ дает понять, откуда ждать идеологию. Это объясняет не просто, почему идеологии отмирают со временем, но даже почему они не могут возникнуть вновь. Каждая новая идеология требует своей уникальной исторической проблемы, которая не может быть понята из анализа прошлого.

Тут недавно был признан иноагентом еще один буржуазный прихлебатель и агент империалистической разведки — Борис Надеждин. В связи с этим хочу поделиться своими соображениями. Одна из причин, по которой я перестал считать себя коммунистом, заключается в государственных репрессиях. Нет, дело не в том, что они мне угрожали, а в том, что они угрожали другим. Когда государство начало массово преследовать людей за антивоенную и оппозиционную деятельность, я начал по-другому смотреть на отечественный коммунизм. Массовые репрессии показали, кто действительно находится в конфликте с властью, а кто лишь годами изображал из себя непримиримого революционера. Задумайтесь только — годы войны и тяжелых репрессий, а революционеры свободно проводят собрания, занимаются коммерческой деятельностью и пилят видосики. Они живут в буржуазной реальности, где буржуазия создала для них одни из наиболее благоприятных условий среди всех политических сил. У кого в стране дела лучше, чем у коммунистов? Только у тех, кто систематически и открыто поддерживает власть. При этом коммунисты продолжают называть себя революционной силой, то есть наиболее оппозиционной из всех. Вы уж меня извините, но в реальности наиболее последовательными противниками власти оказались вовсе не коммунисты, а либералы. Именно они в итоге приняли на себя основной удар государственных репрессий. У них даже есть свой мученик — реальный человек, погибший за свою позицию в застенках тюрьмы. Я понял для себя, что я не могу называть себя революционером в такой ситуации. Если ты ничем не жертвуешь, если ты существуешь только в легальном поле, если ты никогда не переходишь черту, которую тебе начертили буржуи, то какой ты нахер революционер? Ты послушный мудак на подтанцовке у буржуев, а не революционер. Коммунисты прошлого были опасны именно потому, что реально пытались изменить существующий порядок. Они организовывали подполье, возглавляли сопротивление, участвовали в национально-освободительной борьбе, шли на огромный личный риск. Современные же коммунисты только болтают. Они болтают о том, какие все кругом агенты империализма, фашисты-сионисты, ревизионисты-оппортунисты. Их максимум — хвалить Ленина, Сталина и СССР и называть это революционной борьбой с основами капитализма и угнетения. У меня, в отличие от этих людей, есть честь и совесть. Если я сам не готов вкладываться в борьбу и жертвовать, а я не готов, то никаким революционером я называться не могу. Коммунистическая риторика в подобной ситуации — это просто паразитирование на победах и поражениях наших предков. Отождествлять себя с ними, не будучи готовым платить хотя бы часть той цены, которую платили они, я не могу. Это нечестно по отношению к ним.

Интересное наблюдение я сделал на днях — почти все определения фашизма, кроме тех, которые давали сами фашисты, конечно, сводятся к тому, что фашизм — это абсолютное зло. Наука пошла по довольно странному пути априорного суждения вместо исторического познания. Это тем более удивительно, что даже марксизм с его именитой диалектикой, совершает ту же самую метафизическую ошибку. Любое явление имеет не только разрушительные, но и созидательные стороны. Однако в отношении фашизма подобный подход не применяется. Он рассматривается исключительно как реакция, преступление и катастрофа. Вероятно, причина этого в том, что фашизм отождествляется со Второй мировой войной и ее чудовищными последствиями. Но исторически фашизм — явление более широкое, чем сама война или массовое насилие. Прежде всего фашизм, как и коммунизм, как и кейсианство несколько позже, был способом ответа на кризис либерального общества. В этом смысле все они были антилиберальными и предлагали, каждый по своему, выход из кризиса в которой погрузилось человечество в годы после Первой мировой войны. Фашизм вообще это простая разновидность диктатуры. Фашизм это диктатура. Но ее ключевая особенность от остальных диктатур в том, что она возникает не в традиционном обществе, а внутри развитой либеральной демократии. Это не совпадение, что мы обычно связываем фашизм именно с западными странами, а не с многочисленными авторитарными режимами Азии или Африки. Многие из последних были не менее кровавыми, однако объемы кровопролития еще не делают диктатура фашистской. В противном случае к фашизму пришлось бы отнести и многие коммунистические режимы. Запад оказался более восприимчив к фашизму не потому, что деградировал до состояния варварства, а потому, что именно там сложились массовая демократия, развитое рабочее движение и индустриальная экономика. Именно сочетание этих факторов создало совершенно новый тип политического кризиса. Вообще, мы привыкли считать демократию, профсоюзы и рабочее движение безусловным благом. Но исторические явления редко бывают однозначными. Массовая демократия, возникшая благодаря либеральным реформам, значительно расширила участие общества в политике, однако одновременно усилила стремление политиков бороться за популярность с помощью все более громогласных обещаний. Популизм это вообще не изобретение фашизма. Это то, что ему предшествует. Большинство людей просто хотят жить в безопасности, нормально одеваться, питаться, воспитывать своих детей. Это нормальные человеческие потребности, во всяком случае на начало XX века. Однако государственная политика требует учета долгосрочных последствий. Она не всегда сочетается с популистскими решениями здесь и сейчас. Поэтому массовая демократия постоянно сталкивается с внутренним противоречием. Политики стремятся понравятся избирателям, а избиратели ищут того, кто даст наиболее многообещающее обещание. В результате государству становится все труднее действовать в долгосрочных интересах. Ну, например, в интересах воспроизводства хозяйства. Именно в этом, на мой взгляд, кроется ключевая предпосылка фашизма. Когда демократическая система зацикливается на популизме, когда Не смотрите наверх и Идиократия становятся живым воплощением политики, когда рабочий класс и профсоюзы используют налоговую и бюджетную политику ни в чем себе не отказывая, то постепенно ситуация близится к параличу. Общество не может жить ни согласно интересам рабочего класса, ни согласно интересам буржуазии. Оно должно поддерживать определенное равновесие, чтобы, как говорил Энгельс, классы “не пожраои друг друга и общество в бесплодной борьбе”. Так возникает спрос на власть, которая обещает прекратить бесконечную борьбу интересов и восстановить баланс между краткосрочными и долгосрочными интересами общества. Коммунисты во многом верно уловили связь между кризисом либерального капитализма и возникновением фашизма. Однако, очевидно, они не учли, что опасность исходящую от рабочего класса и профсоюзов. Они так зациклились на ненависти к буржуазии, что не смогли увидеть подлинные интересы рабочего класса — рост потребления даже ценой уничтожения всего общества.

Недавние заявления руководства про возвращение смертной казни, уголовную ответственность с 12 лет, пионеров и комсомольцев, инициативы про переименование Волгограда вызывают вполне понятные подозрения о планах по возрождению светлого образа Отца Народов. И в этом есть вполне убедительные основания. Нынешняя российская элита в основном это выходцы из силовых структур позднесоветского периода. На глазах у этого поколения распалось государство, казавшееся непоколебимым. Горбачёв ослабил вертикаль, допустил национальные движения, частную инициативу, горизонтальные процессы — и получил распад. Вывод, который был сделан в силовой среде, был однозначным: именно мягкость убила СССР, а не экономические проблемы. Сталин к тому моменту уже был реабилитирован в этой среде — негласно, на уровне застольных разговоров. Официальная десталинизация воспринималась силовиками не как покаяние и сожаление, а как ослабление государства и предательство. Человек, при котором страна выиграла войну и стала сверхдержавой, был вычеркнут из пантеона интриганами, которые в итоге эту сверхдержаву и потеряли. Хрущёв и Горбачёв в одном ряду Государевых людей сталинская модель привлекает философией власти. Государство в ней первично и не нуждается в легитимации снизу — оно само определяет, что является общественным благом и кто вправе на него претендовать. Обратная связь с обществом не просто излишняя — она опасна, поскольку создаёт зоны влияния извне на систему, которая должна быть изолирована. Институты — суд, рынок, пресса — существуют как инструменты государства, а не как самостоятельные структуры. В подборе кадров лояльность важнее компетентности, потому что некомпетентный исполнитель управляем, а независимый профессионал — нет. Принуждение и страх работают надёжнее экономических стимулов, потому что их действие предсказуемо. Экономика – мобилизационная: ресурсы распределяются под государственные приоритеты, а не через рынок, который по сути децентрализован и потому неконтролируем. А значит может быть инструментом внешнего влияния. Национальные, региональные, классовые объединения подавляются до того, как успевают оформиться в политическую силу. Описанная философия созвучна идеям российских политменеджеров. Большинство из них прошли через школу методологов — советский философский проект, доведший принцип управления сверху до предела. Его суть: общество не имеет собственной природы, это конструкт, который можно спроектировать и запустить как машину. Обратная связь здесь концептуально лишняя. Методологическая школа дала российской политической практике теоретическое обоснование того, что силовики усвоили интуитивно: управление — это проектирование, а не переговоры с обществом. Происходящее сейчас — попытка переиграть восьмидесятые с другим исходом. Не реставрация позднего СССР, а пересборка государства по сталинским ещё чертежам — с учётом ошибок и поправкой на актуальную эстетику: вместо пионеров-героев на улицы выводят национал-патриотов, вместо политинформации — Z-военкоры. Война дает хорошее основание для того, чтоб убрать из системы всё, что в 1991 году оказалось точками уязвимости, и закрепить мобилизационную экономику. Плюс современные технологии расширяют перечень инструментов контроля: вместо глушилок — белые списки и суверенный интернет. У сталинского чертежа есть авторитетный международный пример. Коммунистический Китай видит Сталина одним из основателей КНР. Сталинские работы официально считаются одной из теоретических основ китайской модели. КПК никогда не принимала десталинизацию — когда Хрущёв выступил с докладом на XX съезде, Мао немедленно заявил, что решение было необоснованным. Си Цзиньпин сформулировал позицию прямо: пренебрегать Лениным и Сталиным равноценно историческому нигилизму, который подрывает партийные организации. На уровне ООН Китай заблокировал резолюцию об осуждении сталинских репрессий — Россия при этом воздержалась. Для Москвы это сигнал: крупнейшая экономика мира строится на сталинских принципах и считает их рабочими. Это и есть легитимация, а не социологические опросы.

Эпидемия "масшутингов" давным-давно охватила западный мир и мы привыкли, что занимаются этим в основном съехавшие с катушек люди правых и ультраправых взглядов. Каждый из которых, видимо, считает себя пророком, поэтому обычным делом является составление этими сумасшедшими всевозможных манифестов и воззваний с обсуждением великих целей и задач по физической ликвидации тех или иных врагов. Западные левые на фоне этого безумия выглядели еще более-менее адекватно (несмотря на инциденты со стрельбой по Кирку или Трампу), но всему есть предел. Потому что не далее как в понедельник в канадском Монреале объявился очередной борец за лучший мир, 25-летний Сэт Хэтфилд, который открыл стрельбу возле одного из местных отелей, убил полицейского и случайного жителя, а после ответным огнем был отправлен в мир иной. Поначалу заявлялось, что погибший есть какой-то спятивший инцел, но затем полиция обнародовала составленный им 104-страничный манифест, из которого стало понятно, что Хэтфилд вдохновился марксистским революционным коммунизмом, смешанным с ныне очень модным на западе “антисионизмом”:

Среди западного буржуазного класса было много евреев, которые, обретя новую власть, немедленно приступили к созданию Государства Израиль, которое по сути стало своего рода базой, с которой они должны были содействовать расширению капиталистической гегемонии совместно с американскими и британскими корпорациями

Рассуждения о “двух классах”, миллиардерах и банкирах, находящихся под влиянием могущественных евреев (“иудео-буржуазный класс”) и правоте Маркса и Энгельса, перемежаются с причитаниями по поводу торжествующей на капиталистическом западе “гипергамии” (нечто противоположное моногамии) и убеждением, что в “коммунистическом мире”, от которого осталось лишь “пять стран”, моногамия и “традиционные культурные обычаи” поддерживаются более последовательно.  Отдельно хотелось бы заметить, что погибший “революционный коммунист” Хэтфилд, наряду с мероприятиями по строительству нового чудесного мира, - экспроприациями богачей, введением производственного плана, полным госконтролем над экономикой, - призывает (как без этого) к беспощадному террору против многочисленных врагов пролетариата. К каковым относятся не только “сионисты”, богатеи, драг-дилеры и педофилы (???), но и “создатели развратного контента” - порнорежиссеры, порноартисты и прочие негодяи, деморализующие рабочий класс. Рассматривая кейс Сета Хэтфилда поневоле закрадываются мысли о корректности “теории подковы”, указывающей на идентичность целей и методов ультраправых и ультралевых, которые в своём угаре становятся неотличимы друг от друга. И хотя речь идет об отдельном единичном эпизоде юношеского максимализма, сама по себе тенденция перехода части т.н. коммунистов на платформу овеянного марксистской риторикой социал-консерватизма в противовес не менее безумной ”интерсекциональности”, которой придерживается другая часть т.н. коммунистов, навевает тоску.  Ибо, как и в случае с миграцией, современные коммунисты не имеют четких и адекватных ответов на вызовы современности в области общественной морали и поэтому вынуждены примыкать либо к ультраконсервативному, либо к ультралиберальному лагерю, теряя собственное политическое лицо и порождая вот таких вот неадекватов, призывающих во имя “перманентной революции” и мирового коммунизма с традиционными ценностями к убийствам евреев (“сионистов”), порноартистов и педофилов.

За последние годы я убедился, что подавляющее большинство заявлений о стремлении к миру не соответствует действительности. Я больше не верю ни коммунистам, ни фашистам, ни либералам — никому. Можно искренне заявлять, что ты хочешь мира, но в действительности это стремление должно выражаться в желании и умении идти на уступки. Совершенно комично и нелепо выглядят заявления о мире от людей, которые не способны даже извиниться. Это относится не только к политикам, но и к обычным людям. Откройте интернет — и вы поймёте, о чём идёт речь. Мы постоянно говорим о том, какие вокруг все плохие, а сами зачастую не в состоянии обуздать собственные эмоции. Да, человек, заявляющий о своей непримиримости, не может быть сторонником мира. Любой радикализм означает готовность к войне. Эта война может быть прогрессивной, реакционной, священной, освободительной — какой угодно. Но всё же это не стремление к миру. Это стремление силой навязать свою точку зрения в надежде, иногда не без оснований, что это принесёт успех. Однако чаще всё оборачивается таким количеством жертв, что ставит под сомнение саму радикальную идеологию. Безоговорочная победа вообще может быть достигнута только ценой безоговорочных жертв. Нет никаких сомнений в том, что промежуточные решения могут быть достигнуты только путём переговоров, а успех переговоров зависит от способности сторон идти на уступки. Люди, не умеющие прощать, быть искренними и нести ответственность за свои поступки, не могут стать посланниками мира. В этом плане меня впечатлила жена погибшего Чарли Кирка, публично заявившая, что прощает убийцу своего мужа. При этом совершенно не важно, насколько это было искренне, насколько это было разыграно или делалось ради политики. Сказать такое может только человек, обладающий определённой силой воли. Именно такая сила воли нужна людям, которые уже наворотили дел, но продолжают закапывать себя и других всё глубже в надежде всё исправить, не делая никаких уступок.