dianalista

КАК СПРАВЛЯТЬСЯ С АБСУРДНОСТЬЮ ЖИЗНИ? На досуге изучала Довлатова и подумала, что его подход к этому вопросу может быть кому-то актуален. Решила поделиться находкой, поскольку часто сталкиваюсь с вопросами: «да как такое может быть», «что же делать» и прочие. Человек, написавший «Зону» (записки надзирателя) видел, как низко может пасть человек, и как высоко он способен парить. Он видел и проживал ужасный мир, жизнь в котором продолжалась. Довлатов не считал жестокость и абсурд исключительной чертой «Зоны». Для него «Зона» — это очень и очень честная модель мира. Но Довлатов не делает из этого трагедии в духе «как страшно жить». Первый из его жестов — это констатация:

«...человеческое безумие... с годами оно для меня всё более приближается к норме. А норма становится чем-то противоестественным»

Как помогает констатация? Здесь я могу ответить из психоаналитической оптики тем, что констатация снимает пелену ожидания, что мир населен розовыми пони. Когда перестаешь ждать, что мир будет справедливым и логичным (коим он никогда не является), когда принимаешь абсурд как данность (как погоду или силу тяготения), перестаешь постоянно расшибать себе лоб, когда сталкиваешься с несправедливостью. Как следствие — это перестает тебя парализовать. Довлатов не пытается преодолеть хаос, который был до него и будет после. И не пытается изолироваться. Он относится к нему с иронией и какой-то трогательной незлобивостью. И это второй жест, который хочется выделить, поскольку он возвращает активность субъекту. Одно дело когда ты потрепанный носок в колошматящем тебя барабане стиральной машины, другое дело — когда у тебя есть подход. В голову приходит пример с серферами, у которых есть подход к волне. Так вот, другое дело — когда ты носок-серфер. Для Довлатова спасением от безумства мира была ирония и в высоком его понимании — юмор. Не бульварный юмор с шутками про тещу, а юмор Гоголя, Зощенко — и Довлатова. Это уже не юмор, а нечто совершенно большее. Ирония у Довлатова — не поза, а способ выживания в мире, который грустен и жесток. Здесь вспоминается фрагмент из «Соло на ундервуде»:

«жизнь печальная штука, ты заметил, старичок, чем она вообще кончается?»

Довлатовская ирония спасительна, ведь настоящий смех, настоящая комедия всегда сквозь слезы. К слову, все пьесы Чехова обозначены им как «комедия», но такая комедия, что Немирович слезы вытирал, читая их. Мир смешон, потому что он нелеп, абсурден, грустен, в нем обнажаются разные грани человеческой природы. И вместе с грустью и с трагедией столько в нашей жизни смешного и нелепого. Это люди. И они себя так ведут. И мы себя так ведем. И здесь я бы хотела отослать к предыдущему посту, где речь шла о том, что по природе своей человек способен создать (и Вторую Мировую, и Мона Лизу). И что будет создавать конкретный человек — это выбор конкретного человека. Здесь мы приходим к третьему жесту, в котором упрекали Довлатова, и в котором можно упрекнуть автора этого поста — прописные истины.

«Я понимаю, что все мои рассуждения достаточно тривиальны. Недаром Вайль и Генис прозвали меня "Трубадуром отточенной банальности". Я не обижаюсь. Ведь прописные истины сейчас необычайно дефицитны»

Пройдя через ужас, Довлатов пришел к тому, что «вершины банальности» (вдумайтесь — вершины), скучные и прописные — это то, что работает. Мир — это безумный и абсурдный всполох, а мы посреди него. И вот это «мы посреди него» очень важно, поскольку одна конкретная жизнь несмотря на этот всполох продолжается. Жизнь каждого продолжается (а поскольку о другой нам не известно), поэтому двигаться, оставаться живым и быть носком-серфером — это и есть прописная истина и жест, которым мне бы хотелось завершить этот текст.