Василий Розанов

Мамочка никогда не умела отличить клубов дыма от пара и, войдя в горячее отделение бани, где я поддал себе на полок, вскрикивая со страхом: «Какой угар!..» Также она не умела отпереть никакого замка, если отпирание не заключалось в простом поворачивании ключа вправо. Когда я ей объяснил, что нужно же писать «мнѣ» и вообще в дательном падеже — ѣ, то она, не пытаясь вникнуть и разобраться, вообще везде предпочла писать ѣ. Когда я ей объяснил, что лучше везде писать е, то она уже не стала переучиваться, и удержала старую привычку (т. е. везде ѣ). Вообще она не могла вникнуть ни в какие хитрости и ни в какие глупости (мелочи): слушая их ухом, она не прилежала к ним умом. Но она высмотрела детям все лучшие школы в Петербурге. Пошла к Штембергу (для Васи). Директор очень понравился. Но, выйдя во двор, во время роспуска учеников, она стала за ними наблюдать: и, придя, изложила мне, что всё хорошо, и директор, и порядок, но как-то вульгарен будет состав товарищей. Пошла в школу Тенишевой, — и сказала твёрдое «Туда». Девочкам выбрала гимназию Стоюниной, а нервной, падающей на́ бок, Тане, как и неукротимой Варваре, выбрала школу Левицкой. И действительно, для оттенков детей подошли именно эти оттенки школ; она их не угадала, а твёрдо выверила. Вообще твёрдость суждения и поступка — в ней постоянны. Никакой каши и мямленья, нерешительности и колебания. И никогда «сразу», «с азарту», «вдруг». Самое колебание продолжалось 2—3 дня, и она ужасно в них работала умом и всей натурой. А замка не умела отпереть: ибо это и действительно ведь глупость. Ибо замки ведь вообще должны запирать, и — только, т. е. всё «направо», а что́ сверх сего — «от лукавого». И она «от лукавого» не понимала. В Ельце кой-что мне грозило, и я между речей сказал ей, что куплю револьвер. Вдруг к вечеру с пылающим лицом она входит в мою квартиру, в доме Рогачёвой. И, едва поцеловав, заговорила: — Я сказала Тихону (брат, юрист)... Он сказал, что это Сибирем пахнет. — Сибирью... — Сибирем, — она поправила, — равнодушная к форме и выговаривая, как восприняло ухо. Она была занята мыслью о ссылке, а не грамматикой. Крепко схватив, я её осыпал поцелуями. И до сих пор эта тревога за любимого у меня не разъединима с «Сибирем пахнет». Она вся пылала, торопилась и запрещала (т. е. покупать револьвер). Да я и стрелять не умел. Она вышла из 3-го класса гимназии. Именно она всё пачкала (замуслякивала) чернилами парту, заметив, что Иван Павлович (Леонов), говоря ученицам объяснения, опирался (он был огромного роста и толстый) пальцами на стол. Тот всё пачкался. Пожаловался. И поставили в поведении «4». Мамаша (Ал. Адр. Руднева), вообразив, «4 в поведении девушке» — марает её и намекает на «VII заповедь», оскорбилась и сказала: «Не ходи больше. Я возьму тебя из гимназии. Они не смеют порочить девушку». Это, кстати, и совпало с началом влюбления в Михаила Павловича. «Мамаша, бывало, посылает за бумагой (нитки): я воспользуюсь и мигом пролечу в Чёрную Слободу, — чтобы хоть взглянуть на дом, где он жил».