Химера жужжащая

Давно любимый Габриэль Пачеко фантазировал на тему Красной шапочки, но по-моему — это тот самый серенький волчок. Всеобщий мёртвый герой, который и до сада с молодильными яблоками домчит, и из мёртвых поднимет, поймав воронёнка, и за бочок ухватит, чтобы не свалились во сне.

Эрик Равилиус, редкой остроты и ясности акварелист и книжный график. С началом Второй мировой вступил в Королевский корпус наблюдателей, — подразделение гражданской обороны — потом стал штатным военным художником. Погиб вместе с экипажем, отправленным на поиски пропавшего патрульного самолёта у берегов Исландии в 1942. "Уилтширский пейзаж", 1930-е.

Тут спросили, зачем королеве решето. Если говорить о портретах Елизаветы Генриховны, то я, конечно, со всем уважением к Герартсу и Гауэру, со всей приязнью к Хиллиарду и Оливеру, но люблю, чтоб любить, этого вот Квентина Массейса-младшего, которого показла в предыдущей записи. Портретов с решетом у Елизаветы два: работы Гауэра, где королева в красном, с гербом и глобусом; и, вот, Массейса, в 1583 году написанный, где глобус тоже есть. Королева на этом портрете в чёрном платье с белыми рукавами и вторым, кроме раффа, прозрачным воротником на каркасе, стоит спиной к придворной яркой суете, и драгоценностей на ней поменьше, чем у Гауэра. Почему решето? Во-первых, потому что весталка Туккия им вопреки поговорке воду смогла до храма донести, чем подтвердила своё целомудрие. Во-вторых, отсеивание хорошего от дурного, и здесь строгий чёрно-белый наряд королевы у Массейса дополнительно работает, — мрак и свет, зло и добро, прочие дихотомии ad libitum, — как и прозрачный воротник, сияющими крыльями встающий над Елизаветой. В литературе того времени прозрачность, способность пропускать свет и, таким образом, становиться им, есть неотъемлемое свойство истинной красоты, у Шекспира зачарованный Лизандр говорит Елене: Transparent Helena! Nature shows art, That through thy bosom makes me see thy heart — что Тумповская у нас точнее прочих переводит как: Прозрачная Елена! Через грудь Дано в твое мне сердце заглянуть. Вот и королева Елизавета у Массейса показывает, что у неё на сердце: сердце это мудро, оно отвернулось от мирской суеты, — что там, от всего мира, глобусом поблёскивающего в тенях за спиной венценосной весталки! — и готово судить, что хорошо, что дурно. К тому же королева не так давно окончательно отказала давнему соискателю своей руки, герцогу Анжуйскому Франциску, который к ней начал свататься ещё герцогом Алансоном; а одно время ухаживания принимала, даже серёжку в виде лягушки, подарок герцога, носила (Елизавета прозвала Франциска Лягушечкой). Но дело, в общем, не в эмблемах. Дело в том, что лицо здесь важнее атрибутов; Елизавете это выпадало нечасто, её толком и не видно обычно из-за нагромождения аллегорий и драгоценностей. Хороша ли она у Массейса? В общем, не слишком — и не очень уже молода, ей честные пятьдесят. Понятно, что следы оспы придворный художник изображать не станет и модели по возможности польстит, но королева тут удивительно живая. Не девственница-Феникс, чудо-птица, не статуя самой себя и немножко Богоматери, а та, что могла бы сказать: "Я — Елизавета". И этого вполне довольно.

Традиционно в этот день: All Hail the Queen. Квентин Массейс-младший, "Портрет Елизаветы I" ("Портрет с решетом"), 1583. Национальная пинакотека Сиены.

Джон Олдридж, "Строители за работой. Кирпичный дом в Грейт-Бардфилде", 1946.

А все эти девицы, эти дочери простого, незатейливого великого русского народа, как смотрят на эстетику? «Что сладко — то вкусно, что красно — то красиво». _____ Репортёр Платонов у Куприна о проститутках, но будто о них одних.

Сколько я общаюсь в этих наших энторнетах, столько не живут. Но так и не привыкла к тому, что люди начинают тебе возражать, пересказывая твой же текст. Бог его знает, что это — функциональная неграмотность, пренебрежение ко всему, кроме тоски волнуемой души, здорово, кума, на рынке была... не знаю. Диссер защитила на материале, собранном в сети, но так и не поняла. Извините, был взволнован; слаб.

Мередит Фрэмптон, "Пасьянс", 1937.

У Старшины Шекспира второй день говорим про сознание, ум, честь, стыд и совесть принца Гамлета и короля Ричарда III. Присоединяйтесь, начало тут.

Монолог Гамлета у нас, понятно, переводили больше, чем саму трагедию. Гамлет — самый русский из героев Шекспира, "бытьилинебыть" — "главный" его текст, ну как тут удержаться. И вот, в 1900 году Аполлон Фёдорович Семёнов, публикующийся под псевдонимом С. Аполлонов, перелагает монолог в одном из самых популярных дореволюционных переводов, Андрея Кронеберга, зачем-то рифмуя, — "Прошлое смелой рукою стереть И с беспощадной судьбою сразиться? Или заснуть навсегда, умереть, В вечный, загробный покой погрузиться?" — эдаким вальсирующим размером, тум-па-па-тум-па-па. Это бы ладно (нет), но начинается монолог не честным кронеберговским "Быть или не быть? Вот в чём вопрос", нет, начинается он так: Быть иль не быть?.. Вот ужасный вопрос!.. На что нельзя, невозможно прежде ума не отозваться: ...мёд если есть — то его сразу нет. И нет конца страданиям И разочарованиям, А также огорчениям И вообще невзгодам, Ну а что, чем Пух не Гамлет. Гамлет Пух.

Монолог Гамлета у нас, понятно, переводили больше, чем саму трагедию. Гамлет — самый русский из героев Шекспира, "бытьилинебыть" — "главный" его текст, ну как тут удержаться. И вот, в 1900 году Аполлон Фёдорович Семёнов, публикующийся под псевдонимом С. Аполлонов, перелагает монолог в одном из самых популярных дореволюционных переводов, Андрея Кронеберга, зачем-то рифмуя, — "Прошлое смелой рукою стереть И с беспощадной судьбою сразиться? Или заснуть навсегда, умереть, В вечный, загробный покой погрузиться?" — эдаким вальсирующим размером, тум-па-па-тум-па-па. Это бы ладно (нет), но начинается монолог не честным кронеберговским "Быть или не быть? Вот в чём вопрос", нет, начинается он так: Быть иль не быть?.. Вот ужасный вопрос!.. На что нельзя, невозможно прежде ума не отозваться: ...мёд если есть — то его сразу нет. И нет конца страданиям И разочарованиям, А также огорчениям И вообще невзгодам, Ну а что, чем Пух не Гамлет. Гамлет Пух.

Михаил Иванович Плещеев, служивший в Англии по дипломатической части, как и многие дипломаты, не был чужд изящной словесности. Писал под псевдонимами "Англоман" и "Один Оксфортский студент", переводил Свифта, печатался в сборниках трудов "Вольного Российского собрания", в 1775 году впервые перевёл на русский — с английского, это важно! — монолог Гамлета, предпослав ему следующее вступление в виде письма одному из товарищей по собранию: Надобно чувствовать чрезвычайные дарования, или быть чрезвычайно смелу, чтоб переводить Шакеспира, особливо знаменитые те места его сочинений, в коих сила воображения, мыслей и выражений, нечто отменное и превосходное в себе имеют; однако я не имея тех качеств, какие для такого предприятия нужны, а будучи единственно влюблен в некоторые места Шакеспировых творений, дерзнул перевесть одни из его стихов, кои столь известны, что всякой, кто читать умеет, их наизусть знает, а именно, славный Гамлетов Монолог. К сему подал мне пример, и ободрил меня в намерении, один живописец, которого я знал в Неаполе. Он был весьма посредственный художник, не знал ни рисунка, ни состава красок, и еще меньше имел те тени, которые в Тициановых картинах дают предметам живость, нежность и прозрачность. Но он, влюбясь в его Данаю, осмелился ее списать, и изображая с точнейшею верностию, черты, тени и свет сей картины, сделал такую копию, что все ее иметь хотели, не смотря не ее недостатки, особливо те, кои оригинала не видали, и об оном только способом эстампов понятие имели. Я нашел, что ежели я, подражая сему живописцу, стану стараться вникнуть в смысл Шакеспиров, и его с точностью изобразить, то я буду в состоянии сделать несколько подобное дело копии Данаи, и показать услугу тем, кои об образе сочинения, о сопряжении мыслей и о смелой вольности сего отменного писателя слабое понятие иметь хотят. Я не остановился, вспомня, что Г. Вольтер сей Монолог перевел. Не все Россияне знают Французский язык: к тому ж сравнив сей перевод с оригиналом, я увидел, что Г. Вольтер больше боролся с Шакеспиром, нежели его переводил, и что ежели бы кто-нибудь его перевод на Аглинский язык обратно перевел, то б никто не узнал, что это Шакеспирово сочинение. Я еще нашел, что говорить на Французском языке так, как Шакеспир говорил на Аглинском, почти невозможно, а на Русском можно ему по крайней мере подражать, и когда не силу и не красу его, то дух его сохранить. Я одно только встретил затруднение, которое, однако, больше от свойства нашего воображения, нежели от свойства нашего языка происходит. Мы даем больше уз слогу нашему, нежели сходно с вольностью нашего языка. Кажется, что метафорические те выражения, кои слог и оживляют, и украшают, не довольно нами приняты; и ежели я не обманываюсь, то я приметил, что и в тех из наших писателей, кои самое живое и горячее воображение имели, неодушевленные вещи меньше оживотворены, и умственные бытия реже под чувственным видом изображаются, нежели в чужестранных писателях, а особливо в Аглинских. Сии, может быть, дают воображению своему и лишнюю вольность; но мне кажется, что самая сия погрешность есть источник тех красот, коими их сочинения столь изобильны. Я не знаю, до коих пор мы им подражать можем. Сие никому столько не известно, как Вам, и никто столько не в состоянии подать пример тех вольностей, кои наш язык столь же свободным сделают, сколько он изобилен, тем богатство его умножат. Я уверен, что сие составляет один из главных предметов, кои Вольное Российское Общество, которого Вы Член, имеет, и которому я, если Вы намерение мое одобрите, слабый перевод Гамлетова Монолога посвящаю. __________________________ То есть, ещё "аглинский", но проблемы перевода уже сформулированы.

И иллюстрация к предыдущему. Яростный единорог из "Зерцала истории" Винсента из Бове, около 1335 года. Bibliothèque de l'Arsenal, Ms-5080 réserve, fol. 378r

Вспомнили давеча в разговоре с другом, как Вильгельм рассказывает Адсону про венецианца, который видел единорога и нашёл, что зверь это толстый, свирепый, уродливый и чёрный, стало быть, лучше не водить девиц в лес, где единорог водится. Зачем единорогу девиц водить, известно: только непорочная дева может зверя привлечь, он слагает голову ей на лоно, после чего его можно брать тёпленького и разделывать на целебные средства; так знает средневековье. Знает оно, однако, и то, что единорог, будь он белый и изящный, или толстый и чёрный, как утверждал тот венецианец, нравом наделён буйным, агрессивен и опасен. Именно таков он в притче из "Повести о Варлааме и Иоасафе", где символизирует вечно преследующую человека смерть. Те, кто слушал мою лекцию про мышей, сюжет этой притчи знают, остальным коротко пере скажу: некий человек, убегая от разъярённого единорога, упал с обрыва, но успев ухватиться за дерево и, стоя на выступе скалы, уже, было считал, что спасся, когда увидел, что под скалой его караулит дракон, из нор под ногами ползут змеи, а корни дерева подтачивают две мыши, белая и чёрная — но с ветви дерева капал мёд, и поедая этот мёд, человек забыл о своих напастях. Смерть, ад, ничтожные стихии, составляющие тело, вечно бегущее время, дни и ночи, и обманчивые удовольствия этого мира. А знание, как известно, сила. "Недолго пришлось ему искать: единорог вскоре и сам вышел к нему и прямо устремился на портного, собираясь сразу пронзить его своим рогом. "Постой, постой, потише! — сказал портняжка. — Так скоро-то нельзя же!". И в то время как зверь уж совсем на него наскакивал, он проворно юркнул за дерево. Единорог со всего разбега ткнулся в дерево и так крепко всадил в его ствол свой острый рог, что не в силах был его сразу вытащить и очутился как бы на привязи. "Ну, теперь не уйдёшь от меня", — сказал портняжка, обвязал веревкой единорогу шею, потом вырубил топором его рог из древесного ствола и преспокойно вывел зверя из леса и привёл к королю". Храбрый Портняжка читал псевдо-Дамаскина, похоже.

За что любить Яна Манкеса. За тихие пейзажи и натюрморты, за линию и работу цвета, за внутреннюю интенсивность при лаконичности формы, — голландцы умеют! — за мягкий свет во влажном туманном воздухе. И за кроликов и сов, конечно. Всего тридцать лет прожил. Как же я ненавижу туберкулёз.

В нашей рубрике "приветы Вермееру" сегодня "Портрет матери в интерьере" моего любимого Яна Манкеса, 1912. Собрание Музея Бельведер, Херенвен (Нидерланды).

В XXI строфе первой главы "Онегина", там, где "раскланялся, потом на сцену в большом рассеянье взглянул" в черновике стояло: "Наташ знакомых Своих Анют, Наташ, Анет". Ах, как жаль, что он это передумал.

Мунк бывает и такой. Эдвард Мунк, "Летний вечер. Ингер на берегу", 1889. Художественный музей Бергена.

В примечаниях к Мандельштаму я оказалась опять же из-за вопросов перевода, потому что вспомнила историю создания "Не веря воскресенья чуду". Автограф стихотворения датирован июнем 1916 года, и в автографе вместо двух строк отточия: Не веря воскресенья чуду, На кладбище гуляли мы. — Ты знаешь, мне земля повсюду Напоминает те холмы. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Где обрывается Россия Над морем черным и глухим. Но в первой публикации, в номере "Аполлона" за ноябрь-декабрь того же года, текст выглядит так: Не веря воскресенья чуду, На кладбище гуляли мы. — Ты знаешь, мне земля повсюду Напоминает те холмы. Я через овиди степные Тянулся в каменистый Крым. Где обрывается Россия Над морем черным и глухим. Мандельштам рассказывал, что эти две строки предложил Лозинский, которому зияние казалось мучительным. Есть большая авторская честность в том, чтобы оставить пробел там, где строка не пришла, не заполнять пробежкой — в баскетбольном смысле тоже — до рифмы. Переводчики самой возможности подобной честности печально лишены, перевод с отточиями в печать не возьмут. Но читаешь иные переводы того же Китса и видишь: вот здесь строка рифмостремительная, порожняя, зряшная. И там, где в оригинале плотнейшее вещество смысла, получается по-русски седьмая вода на киселе.

Любимый мой жанр литературного комментария иногда всё же волшебно приближается к "Бувару и Пекюше". Из примечаний к Мандельштаму (Я не увижу знаменитой "Федры"): Мельпомена — муза трагедии. Грек — здесь: воплощение гармонического мироощущения.