Велецкие тетради

Друзья, напоминаю о том, что у меня есть закрытый канал. Присоединяйтесь. Виды платной подписки: Тир «Логик» (160р/м) Тир «Метафизик» (250р/м) Тир «Теург» (500р/м) Тир «Демиург» (1000р/м) Для донатов: Произвольная сумма

Сегодня празднует день рождения поэт, издатель и просто замечательный человек Павел Александрович Лукьянов. За какое бы дело не брался П. А., везде он умудряется добиваться выдающихся результатов – не просто физик, но кандидат технических наук; не просто поэт, но отмеченный коллегами (что вообще удивительно по нынешним временам, когда число стихотворцев превышает число владеющих грамотой); не просто издатель, а создатель великолепного портфолио из первосортных авторов (и случайно затесавшегося среди них меня), сочетающих эстетизм, интеллектуализм и приверженность русской национальной культуре. В это портфолио вошли Крылов, Волков, Лорченков, Калистратов, Любжин, Сюндюков, Диунов и многие другие авторы (включая и Готфрида Бенна с Луи-Фердинандом Селином). Поздравить Павла можно по-разному – я бы рекомендовал заказать книги издательства RUINAISSANCE, уже превратившегося в узнаваемый бренд. На днях можно будет вручить имениннику подарок личновручно – в Петербурге на ярмарке. Павел Александрович будет на стенде с 11 до 20 часов в ближайшие субботу и воскресенье. Ваш поклонный слуга тоже будет там сидеть на приставной стуле в субботу – с 16 до 20 часов. Приходите – подпишу для вас последние экземпляры «Искажений» и развлеку юмором, не менее искрометным, нежели наличествующий в этом преторжественном посте.

«Многим народам доводилось начинать жить заново – после оккупации, колониального господства, войн и бедствий, долгого угнетения и т.п. Русские это, кстати, тоже проходили – мы же пережили монгольское иго, и нашли в себе силы очиститься от грязи и мерзости рабства, начали жить заново. И у нас это получилось. Почему мы считаем себя неспособными на это сейчас? И второе. Всегда, во всех случаях национальное возрождение начиналось с обращения к великому и свободному прошлому. Нам ещё повезло – оно у нас "не за горой", нам не нужно выдумывать себе ничего, достаточно просто вернуться и взять СВОЁ. При этом, разумеется, "просто выкинуть и забыть советское" не получится, да этого и нельзя делать. Надо ВЕЧНО ПОМНИТЬ, что с нами сотворили твари дьявола, но считать их следует именно что тварями дьявола, убийцами святых, растлителями нашей души, воплощением абсолютного зла. И строить свою национальную жизнь на последовательном ОТВЕРЖЕНИИ всего советского, советчины, большевизии, интернационалочки, всего этого в целом и по каждой частности отдельно. Это не значит, что нужно превращать свою жизнь в панихиду по советским жертвам и скрежетать зубами – но это значит, что именно этот камень должен быть положен во главу угла. "С нами БОЛЬШЕ НИКОГДА не сделают ЭТОГО снова" – вот наша национальная идея на ближайшие века». * «В тюрьме есть хорошая больничка и годная вошебойка. И всё равно это тюрьма. СССР был страной, созданной для пресечения биологической и социальной активности русских. Никакой "нашей страной" эта тюрьма не была – даже русское имя там было под запретом. Кстати, оплёвывание и опоганивание русского прошлого в этой стране было не просто принято, а составляло основу идеологии. Не было таких мерзостей, которые большевики не сказали бы о Российской Империи и о русском "великодержавном шовинизме". А уж что с русскими ДЕЛАЛИ – это де Саду не снилось. Вы хоть Ленина для начала почитайте "по нацвопросу". Или ознакомьтесь с документами о вырезании русской элиты, истребления целых слоёв русского общества, разгуливании нацменов. И укорять неуважением к ТАКОМУ прошлому – это всё равно что говорить женщине, которую всю молодость истязала мамаша и насиловал отчим, что она не уважает родителей». * «Cоветские были значительно ниже рабов. Раб хотя бы знает, что он не свободен, он видит свободных людей и их жизнь, он может мечтать о свободе или даже предпринимать какие-то шаги к её обретению. Советскому внушили... нет, даже не то, что он свободен (советский свободным себя не ощущает никогда, ссыкота перед начальством у него в печёнках), советскому внушили, что СВОБОДЫ ВООБЩЕ НЕ БЫВАЕТ. Как квадратного шара или горячего льда. А свободные люди (всякие там американцы, французы, даже остатки русских, не полностью сломавшиеся) – это или сумасшедшие, либо "враги"».

«Проблема украинства в том, что оно смешно. И дело даже не в языке (хотя он, конечно, оскорбительно похабен – таким и делали), а в стилистике. Вот это вот угрюмое бормотание, бубуканье. Сидит в хате на лавке злобный деревенский идиот и шепчет всё это, дёргая себя за пiсюн. В хате темно и смрадно: воздух пропитан кислым бздёхом, гнильём и немытой залупой. Идиот дёргает, пускает слюну от усердия. "Сало та хлiб... Смерть ворогам". И с этим ничего не поделаешь. Потому что стиль. А стиль – душа дела». * «...Я отношусь к украинцам ровно. Ну то есть ровно так же, как они ко мне и к моему народу. Хотя нет, добрее. Считаю людьми, например, а они ни меня, ни русских людьми не считают. Не радуюсь их смертям, их бедам – а они смертям русских и бедам русского народа дико рады. Так что "разница очевидна", и она в мою пользу». * «Что такое украинец? Это бывший русский, которого (или предков которого) голодом и побоями заставили записаться в "украинцы". Кого он ненавидит? Тех, кого предал. Причём ненавидит самой лютой ненавистью – ненавистью копии к оригиналу. Пока есть русские, украинцу ПОКОЯ НЕ БУДЕТ». * «Украинский язык является ХУЛИГАНСТВОМ, это ФЕНЯ, по которой они БОТАЮТ. Это язык плёвый, блявый, суклатыжий. Он хорош именно тем, что на нём не разговаривают, а блюют ртом и самоутверждаются. Гадина в вышиванке растопырилась и гугрычет: "Гыр гыр гыр блядувати ушпляблювати мене тут панувати а вам изпыздыхати"». * «...Мы прекрасно знаем, кто мы такие. Мы русские. Кто вы, мы тоже знаем. Вы – потомки предателей, которые выписались из русских, чтобы не попасть в Талергоф и Терезин (или в них выжить). Вас родил австрийский генштаб, а вырастил Ленин и Сталин, которые вас кормили-поили за то, что вы изображали из себя нерусских. Вы жировали на наших костях всю дорогу, и сейчас дожировываете. Вот это и есть ваша история». * «...Украинцы готовились к войне с Россией и хотели этой войны всю свою историю. Это их суть, они созданы для этого. Кроме ненависти к русским, у украинца за душой ничего нет. И быть не может, к сожалению. К сожалению, мы соседи – и будем такими же соседями, как Индия и Пакистан (или хуже). Это абсолютно неизбежно, и сделать тут ничего нельзя уже с того момента, как первый украинец назвал себя украинцем, а не русским и не русином. Если Вы этого не понимаете – значит, мало читали украинские источники. Что касается родственников. Именно отношения между родственниками бывают исполнены такой ненависти, какую редко встретишь среди людей, кровью не связанных. Впрочем, украинцы от родства с нами уже открестились, назвав нас "монголофинноуграми", а для самых непонятливых сказав – "никогда мы не будем братьями". Это сказано НАВСЕГДА. После таких слов вообще-то УБИВАЮТ. Что мы и наблюдаем, ага. Но сказали это они. Русский, считающий после таких слов (и таких действий – например, после Одессы) украинцев братушечками – или дурачок, или иудушка».

«Представьте себе, что на молодого сильного человека, увлекающегося спортом и танцами, напали в тёмном переулке и отделали арматурными прутьями. Проломили череп, сломали руку, разбили колено. Но он забился в канаву, отлежался, выжил. И вот он на больничной койке под капельницей, а врач ему объясняет, что теперь он танцором уже не будет никогда. И спортсменом тоже. Потому что руки ломаные и коленный сустав – всё. Надо думать о других занятиях. Русские имели великолепные исторические шансы стать действительно великой страной. Эти шансы сгорели в 1917 году, причём навсегда. У нас никогда не будет Константинополя и проливов, мы никогда не станем настоящей (то есть морской) державой. У нас больше не будет демографического взрыва – такое счастье даётся каждому народу только один раз, между первым и вторым демографическим переходом. Китайцы этим счастьем воспользовались, а мы нет, русских теперь всегда будет мало. Мы не удержали самые лучшие территории Российской Империи, и у нас никогда не будет заморских колоний... Самое лучшее, самое сладкое, что бывает в жизни народа – не для нас, не про нас, у нас этого никогда не будет. Как не будет и собственного масонства, например – "кто не успел, тот опоздал". Страшно обидно. И ещё обиднее то, что всё это было – рукой подать, "вот оно". Россию убили на взлёте. "До неистового цветенья оставалось лишь раз вздохнуть" – и перебили горло. Но через осознание чудовищной, невообразимой исторической неудачи нужно пройти и с ней смириться. Да, "никогда не будет" того-то и того-то. Ладно, поняли. Какой из этого следует, однако, вывод? Повеситься? Запить? Нееееет. Зачем такие подарки ребятам, которые нас изуродовали и лишили будущего? "Лучше помучиться". ...Маленькая комната – койка, стул, стол. Полка, уставленная пузырьками с лекарствами. Под кроватью – гантели. В углу – тросточка. Рано поседевший человек сидит за столом и читает учебник по финансам и инвестированию. Документы на поступление он подаст осенью, учёбу будет совмещать с работой по специальности. Может, получится, а может, нет. Но сначала надо дожить. Нет, просто хотя бы выжить».

«Есть такая – довольно распространённая – точка зрения, что, дескать, "Бог един для всех, а различные религиозные учения – это лишь формы обращения к Нему". Я с таким воззрением, положим, не согласен. Но даже если его принять, то "единого для всех" Бога не получится. Тут как с людьми. От "формы обращения" к человеку зависит, с какой стороной человека ты будешь иметь дело и чего ждать от общения. То есть. Один и тот же человек вполне может отзываться и на "братишку", и на "уважяемого", и на "молодого человека", и на "шефа", и на "гражданина". Но "братишкой" он позволяет себя называть трём старым друзьям, с которыми он вместе служил и многое пережил, а больше никому. "Уважяемого" он прощает азиатам (с которыми ему, допустим, приходится иметь дело). "Молодой человек" – это в очереди или в транспорте, но если обратиться к нему таким образом, то можно получить ответ только на вопрос "вы последний?" или "вы на следующий сходите?", потому что на другие темы в такой ситуации не говорят. "Шеф" он для своих сотрудников. "Гражданин" – для полицейских. А для своей бывшенькой – "вообще забудь, как меня зовут, сука". При этом, если кто-то из трёх друзей, для которых он "братишка", назовёт его "господином таким-то", он удивится и обидится. Если кто-то, назвавший его "молодой человек", попробует его спросить, в чём смысл жизни, он вряд ли вступит в дискуссию. Если его называет "шефом" прохожий, он ускорит шаги. Если позвонит бывшенькая – обзовёт сукой и бросит трубку. <...> Примерно то же самое можно предположить в отношениях Бога с народами и их религиями. Кому-то позволено называть Его таким-то именем и просить о таких-то вещах. Кому-то – другим именем и о других вещах. Ну а кому-то вообще нельзя к Нему обращаться, а при попытке как-то заговорить – Он показывает себя "с плохой стороны" (потому что вот на этих конкретных товарищей он обижен или "достали")».

«Патриоты всё время беспокоятся о ГРАНИЦАХ российских земель. Возникает вопрос – а как они относятся к САМОЙ ЗЕМЛЕ? Любят ли они её, ценят ли, вообще – придают ли они ей хоть какое-нибудь значение? Логично предположить, что люди, которым дорог каждый сантиметр российской границы, считают то, что заключено в этих границах, чрезвычайно ценным. Наверное, они любят родную землю – каждую речку, каждый ручеёк, каждую малую деревеньку? <...> Увы. Наши охранители границ проявляют редкостное равнодушие к тому, что эти границы окружают. Их совершенно не волнует СОСТОЯНИЕ той самой земли, за которую они так цепляются. Например, практически все "охранители" открыто восхищаются советским методом хозяйствования, предполагающим разорение и уродование земли вообще и в особенности русской земли, земель Средне-Русской Равнины. Никто их них не возвысил свой голос по поводу подлинно потерянных русских земель – например, затопленных земель в долинах Дона и Волги. <...> Территориальная целостность страны – несомненно, ценность. Но не россиянским "имперцам" о ней рассуждать. Когда они блажат о "единстве страны" и воют-сокрушаются о её неизбежном-де крахе в случае реализации русскими своих прав, они беспокоятся не о сохранности наших территориальных приобретений, а об удержании русских в униженном и подчинённом положении. Они готовы шантажировать нас распадом страны, пугать, стращать, корчиться, лишь бы не дать русским даже и подумать о том, кому наша великая и обильная земля принадлежит. Так вот. Цель русских – ВЕРНУТЬ ЭТУ ЗЕМЛЮ СЕБЕ».

«Русская мечта очень проста: чтобы не отнимали имущества, не ломали его, и дали бы, наконец, накормиться, обстроиться, одеться. Но этого-то как раз русским и не дают, потому что боятся, что тогда русские усилятся и свалят со своей шеи нерусь. Начальство же (иногда само являющееся нерусью, иногда – просто запуганное, зашуганное ею до потери сознания) русским помочь не хочет, а само их давит. Вообще, "русская история" в этом плане выглядит так. Поставил русский забор. Хороший забор, справный, досточка к досточке. Развёл за ним огород. Пришёл начальник, сломал забор. Русский в слёзы. Начальник объясняет: "Некрасивый у тебя забор. Я тут в Германии был, там лучше заборы делают. Чё ревёшь? я тебе, можно сказать, культуру насаждаю". Русский вздыхает, делает забор "по немецкому образцу". Тратится на дерево немецкое. Пришёл начальник, сломал забор. "Что-то у тебя роскошно – даже у меня такого нет. Скромнее надо быть". Русский охает, кряхтит – "ладно уж, без забора как-нибудь, если уж от него начальнику такая докука". Ночью пришли свиньи богатого нерусского соседа (к которому начальник не сунется), поели да потоптали весь огород. Снова пришёл начальник, отводит глаза, бурчит – "извини, нехорошо вышло... ставь свой забор взад". Русский охает, кряхтит – ставит. Не роскошь какую, а так, чтобы только держался. Начальству глаза бы не мозолил. Ночью приходит богатый сосед, ломает забор, запускает свиней. Русский бежит к начальнику жаловаться. Начальнику некогда, скучно, да и портить отношения с нерусским не хочется. Отводит глаза, бурчит – "сами как-нибудь разберитесь". Русский идёт, ломает соседу забор. Сосед русского ловит, бьёт, потом приезжает к начальнику, показывает ему кынжал, обещает "барашка в бумажке". Начальник едет к русскому, везёт его в правильню к судьям да аблакатам. "Извини, брат, всё понимаю, но ты законы нарушил". В правильне русскому "дают срок". Годика на три так.. Возвращается русский домой "со справочкой". Домик растащен, разграблен: всё ценное сосед приватизировал. На огороде соседские свиньи жируют. Русский думает-думает, и перестаёт огород сажать. Потому что "обидно же". Сидит себе на крылечке, горюет. "Забери меня боженька отсюда". Мимо проезжает авто. В авто буржуины, бляди ихние, дорогие пидоры, ну и "филозоф" – для смеху с собой прихватили, чтоб потешал. Буржуины смотрят на богатый двор, где нерусь пирует, и на русский огород, где топчутся свиньи, да на русского, что на крылечке горе горюет. Буржуи смеются, показывают пальцем, фотографируют. Потом к "филозофу" – "ну ты, как тя там... ОБЪЯСНИ". "Филозоф" с готовностью: "Русские ленивы и нелюбопытны, вашбродь. Это ещё Салтыков де Кюстин сказал как припечатал". Буржуй – "А-а-а. Ну пусть их сидят. Лохи – они и по жизни лохи. А надо крутиться, вертеться, правильно говорю?" Филозоф во фрунт: "Так точно, вашбродь. Вертеться там, крутиться. Это вы прям как будто Дерриду в Оксфорде слушать изволили"».

«Людоедство и грызня – это свойства периферийного, колониального "капитализма". Белый Мир построен на балансе конкуренции и солидарности. Просто конкуренция вытеснена в экономическую область (хотя и там она не абсолютна), а солидарность – в национальную и государственную. В идеале (к которому западные общества стремятся) "конкуренция" – это что-то вроде азартной игры. Джентльмены сидят за столом и играют в сложную красивую игру. Ставки могут быть очень большими, проиграть можно всё до последнего гроша, но это всё-таки игра. Играть нужно по правилам, нарушение правил – позор и исключение из приличного общества. Ненавидеть выигрывающего – дурной тон, презирать проигравшего – трижды дурной тон... И самое главное: если в комнату с играющими джентльменами стучат сапогом и говорят, что началась война, все бросают карты и идут защищать Отечество. А на периферии, в колониях – да, там всё зверски серьёзно, именно зверски. Туземцы за гроши друг друга мочат, мучат, предают и вообще "всё что угодно делают". И думают, бедолаги, что "это и есть капитализм"». * «Существует принцип: "всё, что ты видишь, тебе показывают с какой-то целью" (как правило, вызвать определённые эмоции). В такой формулировке это кажется вероисповеданием параноика. Ну в самом деле, вот я сижу дома и смотрю в окно, мне же это никто не показывает? А то, что человек сидит в доме, куда его (или его семью) когда-то поселили, что он смотрит через дырку, которую не он прорубил, что пейзаж за окном выстроен не им, а теми, кто застраивал район – это типа такие банальности, что о них и говорить-то не стоит, правда? Или другой принцип: "во всяком деле важно не только то, что люди делают, а ещё и то, чего они при этом избегают, и от посторонних глаз обычно скрывается как раз второе". Да что за ерунда? При этом тот же человек может отлично знать, что, потроша рыбу, надо не задеть желчный пузырь, а работая на станке – следить, чтобы рукав не затянуло в шпиндель... Но при копировании, скажем, чужих практик это почему-то забывается. Потом удивляются, почему ничего не получается, или, хуже того, получается какая-то дрянь. Есть и другие положения, которые надо бы себе усвоить и применять постоянно. Вот только усвоение их требует усилий».

«Не нужно забывать, что русские живут ПОЛНОСТЬЮ ОГРАБЛЕННЫЕ, и предки наши ограбленные, в трёх поколениях. Что для любой другой страны мира (хоть для Африки) – норма, для нас – непредставимая роскошь. В России у русского населения целенаправленно отнимались и уничтожались все несоветские вещи, не только ценности, но и вообще всё, вплоть до последнего "гамбсовского стула". Так что нам трудно представить себе психологию европейца, у которого, скажем, от прапрабабушки осталась старинное кресло, фамильные изумруды и письма. После советского человека остаётся костюм и электробритва (с) Галковский. И сейчас, кстати, тоже – "как иначе". Поэтому всякие такие вещи, как выставка старых писем, вызывают у нас восторженную оторопь. "Ах, какие традиции". А то, что таких писем и "всяких вещих" в Европе можно на блошином рынке накупить – это для нас за гранью фантастики». * «Представьте себе, что человеку плохо. Если он громко пожалуется, его спрашивают – а что с тобой? Допустим, он ответит – "да вот что-то хреново мне... живот вроде болит". На участливое – "а где болит?" – ответит – "да вот тут... всё время... нет, вроде ничего не ел такого... вчера только виноград... ой, а если аппендицит?" Вызывает "Скорую", врачи после беглого осмотра его госпитализируют, вырежут воспалённый придаток кишки, и через недельку человек уже здоров. Теперь представьте себе, что на первую жалобу – "плохо" – следует глумливое: "Опять ноешь? Сколько можно ныть-то, жаловаться? Всё тебе неможется, ручки-ножки не ходят? Да ты просто ленивый, сука, работать не хочешь. Или плохо сделали тебя? Если плохо сделали – ложись-помирай. Ишь, разнылся. Животик у него болит. Гыгыгыгы". Человек обиженно замолкает и терпит, терпит, терпит боль. Червеобразный отросток лопается, начинается перитонит. И даже если на данном этапе человек перестанет слушать глумливцев, доползёт до телефона и вызовет "Скорую", у него есть все шансы помереть в дороге. Вот по этой причине русских не только бьют, но и ПЛАКАТЬ НЕ ДАЮТ. Не дают говорить о своей боли, своих бедах. Если не могут заткнуть рот цензурой – издеваются. "А, животик болит, гыгыгы". "Русских людей обижают, буагага"».

«В школе должны учить говорить, руководить и понимать людей. То есть, как минимум – риторика и публичные диспуты ("литература" и "сочинения" – меньше, причём корпус читаемых книг нужно очень существенно пересмотреть), языки (тут нужна совсем другая школа), основы управленческой науки и обязательно практика (в этом отношении спортивная команда в школе может дать больше, чем некоторые уроки), психология и даже "малая психиатрия" (сейчас это крайне актуальная тема). Также очень полезны знания по физиологии и праву – чем раньше, тем лучше. Шестиклассник должен быть способен: Выступить с речью перед классом. Выдержать хотя бы пять минут публичной дискуссии с другим шестиклассником по спорному вопросу и не быть освистанным. Поговорить в видеочате с англоязычным сверстником и быть понятым. Уметь руководить хотя бы пятью сверстниками на уровне "поставил цель – раздал задания – проконтролировал исполнение". Уметь также работать в команде из десяти-пятнадцати сверстников. Придумать и организовать флешмоб, сагитировав на участие как минимум десять сверстников. Уметь согласовать с местной властью проведение небольшого школьного мероприятия и его провести. Уметь отличать фобию от мании, понимать, почему мама в некоторые дни "такая сердитая". Знать, как называются бабушкины проблемы с головой, и как надо обращаться с такими людьми... УМЕТЬ РЕШАТЬ ТЕКУЩИЕ ПРОБЛЕМЫ – в прямом смысле этих слов». * «С образованием у нас всё бесконечно омерзительно, но самое омерзительное вот что. Детей можно или учить, или не учить. Если учить, то они, не дай Бог, чему-то научатся и вырастут умными. Если не учить, а "отпустить гулять", то некоторые пойдут шалопайничать, а некоторые начнут сами читать книжки и, не дай Бог, чему-то научатся и вырастут умными. ПРОМБЛЕМА. Поэтому был придуман третий вариант – УЧИТЬ ХЕРНЕ. То есть впихивать в детские головы заведомо ненужные и бессмысленные "знания". Заодно прививая детишкам ненависть к учёбе как таковой». * «Не учат всему, что связано с умением командовать подчиняться объединяться ставить цель контролировать исполнение выкупать лжеца, плута, предателя выдвигать лидера оказывать уважение старшему – и всему прочему, что необходимо для жизни свободного человека. "Низшим это не нужно". Кроме того, русским детям не сообщают понятий о Чести (то есть о том, что это вообще такое, как её отстаивать и т.п.) и Роде (начиная от семьи и кончая нацией). До такой степени, что люди не понимают, когда их начинают оскорблять: им говорят "ты свинья", а ответ – "вы ошибаетесь, дорогие коллеги, мы не свиньи, мы далеко превосходим свиней в культурном и научно-техническом отношении". Что касается национальных вещей, русские не умеют узнавать русских, отличать своих на взгляд (а чеченец чеченца выцепит взглядом из любой толпы, как, впрочем, и немец немца). О чём ещё говорить-то, когда СВОИХ В ЛИЦО НЕ УЗНАЮТ? (Отсюда, кстати, и разговоры на тему "а кто такие русские, а дайте определение": слепенькие ведь, не видят)».

Шесть лет без Константина Крылова. Многие сегодня уже написали о К. А. прекрасные слова. Следует дать слово и ему самому. * «НАЦИОНАЛИЗМ НИЧЕГО НЕ ДАЁТ. ОН ИЗБАВЛЯЕТ. В ненациональном государстве народ ничего не может достичь – поскольку он угнетён, унижен, плоды его труда присваиваются, он не управляет собой, и так далее. Национальное движение возвращает народу свободу, достоинство, права, возможность жить для себя и трудиться на себя. Никаких корзин печенья и бочек варенья национализм не приносит. Если быть националистом и сидеть на попе ровно, от этого плюшки с неба не посыплются. Вообще. Люди имеют право жить так, как им хочется – за свой счёт. Если кто-то предпочитает трудиться и получать адекватное вознаграждение, в национальном государстве он его получит. Если кто-то предпочитает тратить полдня на сиесту и полночи на то, чтобы кушать сувлаки и пить молодое вино – вряд ли он разбогатеет даже в самом что ни на есть националистическом государстве, хотя на сувлаки и вино у него, скорее всего, гроши найдутся. "Как потопаешь, так и полопаешь"». * «Культура и язык – АБСОЛЮТНО ОТЧУЖДАЕМЫ. Человек может говорить и даже думать на каком-то языке, любить его, а вот народ, на этом языке говорящий – ненавидеть. Просто потому, что он принадлежит другому народу. К примеру, еврей может говорить на немецком, думать на немецком – и немцев ненавидеть и презирать всеми фибрами души. "И никаких противоречий". Поэтому-то, кстати, от русских постоянно требуют признать, что "русскость – культурное понятие". Именно потому, что это полная и абсолютная ложь. И соглашающийся на это тем самым себя и своих СДАЁТ с потрохами». * «Если мы победим – Вам не придётся трястись за сына, на которого охотится военкомат, и за дочку, которая учится вместе с кавказскими мальчиками. У Вас не будет причин бояться ментов и судейских. Если захотите заняться бизнесом, Вам не придётся "дружить" со всякой сволочью и откармливать её своими деньгами – Вы будете платить разумные налоги и жить спокойно. Ваша собственность в России будет защищена. На выборах у Вас будет выбор – поскольку будут разные политические партии, и Вы сможете поддержать ту, которая Вам нравится. Или создать свою, если Вы имеете вкус к публичной деятельности. Если Вам что-то не понравится, Вы всегда сможете это высказать публично и открыто, в том числе и в прессе или СМИ, и никто не будет Вас за это преследовать. Вас не будут заставлять называться "россиянином" и регулярно читать, и слушать мерзости о Вашем народе, его истории, культуре и происхождении. Вам не будет мучительно больно оттого, что Вы родились и живёте в России».

Как-то давно (еще на Бусти) написал: «Посмотрел мультфильм Уэса Андерсона "Остров собак" и испытал редкое чувство – гордости за человеческий род. Людям пессимистического склада ума следует всегда помнить, что какой бы странной и дурной иногда не казалась современность – все гнусное и пошлое забудется, а настоящее искусство останется. И потомки будут с завистью думать о нашем времени и желать поменяться с нами местами – также как мы хотели бы хоть на день очутиться в классических Афинах или в Российской империи (скажем, времен Александра III). Кстати, об этом (том, что всем поколениям настоящее кажется безвкусным, а прошлое – волшебным) есть отличный фильм "Полночь в Париже". Снял его Вуди Аллен – столь же нетипичный американский режиссер, как и Уэс Андерсон». Также я смотрел у Андерсона «Отель "Гранд Будапешт"» – отменное кино, неожиданно оказавшееся пронзительным (хотя трейлер создавал иллюзию эксцентричной комедии). А вот на днях имел счастье посмотреть «Французский вестник». И вот что имею сказать: мне вообще трудно осознать силу гениальности, которой обладает этот режиссер. Каждый кадр настолько умышлен, насколько вычурен, что хочется просто склониться головою – творение слишком прекрасно, чтобы быть человеческим. Возможно, только благодаря таким гениям Всевышний еще медлит с тем, чтобы отменить наш грешный вид. Несколько побочных соображений. Во-первых, у фильма ни одной номинации на Оскар. «Что тебе еще, собака, надо?». Да и вообще у Андерсона только один Оскар – за короткометражку. Абсолютнейшее позорище. Во-вторых, фильм стоил 25 миллионов. Это при невероятном касте и несравненной работе художников. Возможно, поэтому Андерсона и игнорят все эти киноакадемики – в мире, где повесточное убожество от студии Диснея может стоить 300 миллионов, андерсоны не нужны. В результате эталонный режиссер занимает странную нишу – его как бы ценят и как бы любят, но держат на дистанции вместо того, чтобы опускать очи долу при упоминании его имени. В-третьих, нашим дубляторам (или как их там) нужно чистить рыла за устоявшуюся привычку переводить только с одного языка. В двух новеллах множество реплик на французском, но нам-то, мол, заплатили только на англицкую мову – чего заморачиваться? Субтитры на английском в фильме есть – так пусть зрители сами и мучутся. В-четвертых – уже не о фильме. На наших консервативных форумах за духовную духовность постоянно слышу о том, как нам не нужно ихнее, а надо нашенское, которое все лубрицирует соборными соками. Это правильно – не нужны нам «Французские вестники», у нас еще с Прилучным не все сериалы про блядей просмотрены.

Напоминаю, что "украинская нация" - это совокупность лиц с одобрением относящихся к массовому убийству 2 мая 2014 года в Одессе. Иными словами - это преступное сообщество. И напротив, тот кто осуждает это массовое убийство "украинцем" в национальном смысле считаться не может.

чем у бабёнок с кругозором пня, желающих подклеить олигарха. Претензии, скандалы, руготня. Я тоже с ней был вовсе не Сиддхартха: довёл же до крещенской западни. И овдовев, решил что в брак – ни-ни, что стану жить как старец и скиталец. Но вот сюрприз – остался капиталец: недвижка от папаши. На Сенной 330 сто десять метров с видом на Никольский и дом в Зеленогорске (козырной). Нюанс один. Один, но очень скользкий. Мне даже стыдно вымолвить... Сестра. Сестра жены. Упав на ворс ковра, мы порешили наши капиталы – квартиру, дом, а также драгметаллы не разделять. Так вызрел новый брак. На медсестры сестру я и доселе смотрел, пуская слюни, как дурак, 340 глотнувший охмуряющее зелье. Вторая обращала это в плюс – звала сестру, чем открывала шлюз моим прелюбодейственным мотивам и делалась для них паллиативом, как только та нас покидала. Ту звать Вася (не пугайтесь – Василиса). Прекрасна в темноте и на свету, и кожа утром пахнет, как мелисса. Секретов нет. О псевдо-племяше 350 и том тошнотно-сладком фетише, который и привел к его зачатью, я Васе рассказал, и Вася, к счастью, лишь запретила приезжать к сестре (моей, её – в могиле) чаще раза в два месяца. Срок адский. В октябре сорвался раньше времени – зараза лечению даётся нелегко. Такое вот, простите, рококо у нас в семье, и в этом нежном стиле 360 мы жили, богатели и растили двоих детей, которые пошли недавно в школу. Учатся отменно. Друзья приходят, копятся рубли, растёт коммуникаций ойкумена. Детишки – чудо. Но меня порой, смущает то, что это брат с сестрой... И пусть всё изумительно с семьёю, в душе червоточи́л разрыв с Ильёю. Экс-харизмат, а ныне – русский поп, 370 меня, завидев в церкви, в изумленье хотел послать, но тут я раз – и оп – пал набожно-картинно на колени. Сказал: «Отец Илья – пришел я в храм, чтоб ты мне отпустил один харам» – Илья заржал, назвал меня свиньёю и щедро одарил епитимьёю. Мы пили дня четыре – длился спор Роналду или Месси. О пороке моём он так сказал: «Ты косяпор, 380 десятку лиц добавивший мороки. Заботься о племяхе – вот твой штраф». Я хоть и нехристь, но Илья был прав. С тех пор, навек забыв самогнобленье, я пестую младое поколенье. Родители. Совсем о них забыл. Здоровы, живы. Матушка-гипполог всё объезжает племенных кобыл да летом жить не может не прополок. Отец, поскольку нравом не паук, 390 лишь в том году стал доктором наук. Созвав семью на общую пирушку, он нам с сестрой вчера сказал: «Друг дружку всю жизнь вы так поддерживали! Рад быть вам отцом! Благодарю супругу – и вас за то, что вы, сестра и брат, всю жизнь так тёплы и добры друг к другу». Ах, как б он знал... Прощайте, господа. Всех благ. Я, многогрешный, навсегда поэму эту тихо упокою 400 сейчас – четырёхсотою строкою.

(она тогда в трудилась в ателье, а я пристроил в фотомастерскую). Я пробовал всучить сестру Илье. Она не всучивалась ни в какую. Илья ушёл в священники и там, как хряк разъелся, как гиппопотам – доныне исповедует народец, наливку пьёт и садит огородец. Он стал попом, как стукнул четвертак, 250 и служит, как педант, по типикону. Живёт с Алёной – я надеюсь, так, как не противно богу и закону – чем сам я прихвастнуться не могу. Но сам порок, гнездящийся в мозгу я гневно отвергаю всей душою и с ним борюсь, как с умственной паршою. Семь лет отдав с Алёной житию, я был ей верен – выношу за скобки несостоявшуюся попадью. 260 Я ездил то и дело на раскопки, куда она со мной сновала – та, которая, отрекшись от креста, тогда взяла себе в супруги тюрка. Но наша с ней, пардон, миниатюрка сказалась на Алёне. Зрел развод. От недостатка норадреналина я в дневнике писал такую вот хреновину в манере Гёльдерлина: «Я днесь нырнул в пучину талых вод, 270 А там, на берегу, конезавод, И снега тальк, и куст отцветшей розы, И всей природы вялые некрозы. Я вспомнил час, как чахлые сыны Седого Рима пухли от застолий, А с Одера и Рейна шалуны Напихивались кучно в Капитолий, И дщери стоеросовых тупиц, Квадриге Феба и её ступи́ц давая импульс, хаяли Данаю, 280 пока германцы пёрли по Дунаю...». Забыл, что дальше – памяти изъян (мне всё же сорок девять, извините). Но точно помню: в тексте был Траян, а плюс к тому отлитая в граните лихая фраза «пели най-най-най», с которой вновь срифмован был Дунай... Такой вот эскапистской херотою я занят был весною холостою, когда Алёна хлопнула дверьми 290 (межкомнатной, а вслед за ней входною) – весь год она была то ми-ми-ми, то при сестре впадала в паранойю. Бумаги подписали без грызни, но вот Илья – возьми да прокляни. И хоть перевернули мы страницу, но я со стрессу угодил в больницу. И там со мной опять была сестра – но только медицинская... «Комедья»! Бесячий фарс, бесовская игра – 300 нет связных слов, одни лишь междометья. Она была со мною так добра – сидела возле моего одра, а встав, и час, и два, и три стояла, с заботой поправляя одеяло. Мы брачевались. Отдавая дань её любви, я всё же без восторга к ней возвращаюсь мыслью. Иордань... Трагично, да... Но дочери парторга – ей – в юности хотелось женихов 310 влиятельных, но папочка с верхов слетел со всем своим эсесесером и кончил психоневродиспансером. Так был упущен шанс на брак и блат – по крайней мере, в прежних габаритах. С трудом надевши сестринский халат, в мечтаниях о бывших фаворитах, она зачем-то влезла на меня и потащила в загс, не временя. Увы, неконгруэнтность притязаний 320 у ней была, пожалуй, несказанней,

по воле судеб соединены. По вере он тогда был харизматом, при этом – постояльцем чайханы и пах великолепным ароматом парфюма, коий прыскал от души. Не помню марку... Может, Givenchy, а, может быть, Moschino... Нет, Trussardi! Он жил под Ропшей – там, в его мансарде мы спорили – Моне или Мане, 170 Брамс или Шуман, Шакти или Шива – ну и тэ дэ. Он радовался мне (порой казалось – капельку фальшиво) и был как собеседник – эталон. Блок или Пяст, Ален или Марлон – Нерон или Калигула – и ворох иных дуэтов в наших разговорах присутствовал. Особо горячо мы препирались: Чапек или Чехов. «Читал его?», спросил я. «Да, ничо, 180 но Ку́ндеру я более из чехов люблю – он круче в плане глубины и звона эротической струны, а ежели брать в плане бугагашек, то тут, понятно, вне сравнений Гашек». Однажды к нам зашла его сестра – на девять или десять лет постарше – и стала, сев на краюшек ковра (мы парили кальян), о секретарше рассказывать в конторе жениха – 190 флиртует, мол, хихи-хохо-хаха, а он ей отвечает оживлённо, чему не рада се́стрица Алёна (так звали нашу пигалицу). Мы пытались уследить за нитью спича, но та себе вещала сквозь дымы, запитые абсентом: «Парни, писча духовная важнее, чем жратва – вы извините, я уже в дрова, но, блин, ребята, вы-то, в общем, это, 200 вы, как художник, вы из силуэта должны весь контур видеть, весь простор, короче, всю орбиту, всю поляну... И чтоб вы, два, как По́ллукс и Касто́р, как гвардия Корнелиу Кодляну (пардон, Кодряну) – вот вы оба так должны дружить... А часики тик-так мои, но я ведь... Рано мы с Андреем... Какая свадьба? Мы уже дуреем – он с той мандой – хихи-хохо-хаха, 210 а мне!.. Мне пофиг, веришь? Эй, Андрейка! Я дам тебе венерины меха! Ребят... он думал, типа я еврейка – он хочет эмигрировать. Ребят, пусть всех их палестинцы раздолбят. Ну или... я-то так-то за культуру! А ща в музеях всякую халтуру, убожество голимое, фуфло... Илюх, а твой товарищ – симпатяга. Какой? Вот этот! Мне-то повезло, 220 я замуж выхожу – и без натяга, любя, ну то есть любно (по любви!)... Культура!.. Парфенон, фонтан Треви, Рейкьявик, Лайам Нисон, Цинандали, Roxette, картина Репина "Не ждали" и прочая духовная пижня – вот в ней-то всё нутро интеллигента... А вот Андрей... Так выбесил меня... Пойдемте в караоке? Я легенда – я так пою, что дыбится паркет! 230 Илюш, поставь-ка песню "In your head"! и следом "Я тебя до слёз" Серова. Андрюха... Тварь... Так, господи, херово...». Алёна мне казалась божеством – изящностью своею неземною. Брак состоялся в срок. Но в таковом она менялась кольцами... со мною, и, в ночь венчанья укатив в Savoy, мы предавались неге половой. Я бы был счастлив этой мишурою, 240 когда б не отношения с сестрою

балдел с рисунков Бидструпа, Доре́, любил мультфильмы «черепашки-ниндзи» (я так произносил, и плюс тире я называл дефис, а Ницше – Нитсе, свистя щербиной шириною в зуб, и вместо шуб высвитывал я дзуб). «Года летели» – написал бы кто-то. Мои – ничуть. Они – как асимптота: тянулись потихонечку. Изгиб, 90 ну то бишь область экстренного роста, случилась позже. До того я гиб (в значенье – погибал): отнюдь непросто найти себя в континууме, где все мысли средоточены в уде, а круг общенья был сведён порою к беседам с книгой (и ещё с сестрою). К семнадцати мой рост стремглав попёр и плечи стали шире ровно вдвое. Решил, что стану я теперь тапёр, 100 но дарованье было нулевое. Стал археолог. Средь отвратных рыл коллег-студентов, я, учась, отрыл лишь комплексы, деликты и неврозы. Писал стихи (но сторонился прозы) – такие, например: «...тебя всегда! Но пусть ща даже флёр ангедонии Меня накрыл, ты все равно звезда – Созвездия Чудес Фотогении. И пусть я даже гнусен и смешон, 110 Я подношу досады корнишон Ко рту и запиваю грусти водкой, Стеная под твоею голой фоткой». Или такое: «...милая Мари, Машуня, Мусик, Машенька, Маруся, Ты ща была не ты, держу пари, И я не я, и струсил я не труся, А только для того, чтоб Николай, Не думал, что возьми да возжелай Его жену я. Я же, вожделея, 120 смирен, как постоялец мавзолея». И вот ещё: «...в родимые края, Где землепашец в каске пролетарья, Глядит, как ща корзину для белья Таскает целомудренная Дарья, И хоть даёт он отпуски уму, Но помнит, как перечила ему, И как он ей, алаверды, перечил. Сошлись... Волна и камень, Росс и Рэйчел». Я выбрал то, что подошло в размер, 130 а так обычно сочинял хореем. Вот что до прозы... Только «Парфюмер« зашёл, но проще стать архиереем, чем сочинить подобное ему. Учёбу кончив, я едва в тюрьму не угодил, но «слово против слова» – и обломилась Юлия Стеклова. Мне лучшим другом был тогда Руслан – подкованный историк двух Америк: он стряпал толстый труд про ку-клукс-клан, 140 из форм стиха превозносил лимерик, а я вот не люблю абсурд, глумёж, гротеск, подстёб – вот что от них возьмёшь помимо хохотунек? В остальном нам в студенчестве чрезмерно экономном вполне хватало общности ума – ну то бишь солидарности воззрений. Он был болтлив, а вот сестра – нема (его, моя болтлива). От мигреней он иногда лежал до двух недель. 150 Сестра была ни капли ни модель (его, моя была), но все ж я грезил о ней в тиши библиотечных кресел. Руслан свинтил (без шуток) в Гондурас... Молчу, какая рифма везет в строку – но пусть для виду будет «дикобраз», всё ж не подвержен он тогда пороку эфеболюбства был, а вот потом взял да и сгинул, словно бы фантом, и я дружить попробовал с Ильёю – 160 мы были с ним учебной колеёю

СЁСТРЫ (исповедальная песнь) Племянник пишет: «...пыль библиотек, осевшая на лаковом пороге, ещё не стёрта. Маленький стратег, катаясь в грёзах на единороге, об этом знать не знает до времён, когда, едва позором заклеймён, прохаживаться станет недалече, крутя усы и прижимая плечи». Терпимо. Непонятно, есть ли дар, 10 но всё ж рифмует чётко. Для примера: «...в Конвенте. Он, дородный хлебодар, казнённый двадцать пятого брюмера, не веря в Реставрации предтеч, вплоть до ареста закупал картечь, в контактах был хитрей хамелеона, но недооценил Наполеона». Он мог не выжить, но – хвала врачам. Характером неплох, но буен нравом. Глотает таблы, хнычет по ночам, 20 три раза в месяц ходит к костоправам. по взглядам – правый, по делам – луддит, немного мот, но я его кредит обычно покрываю – и с запасом, а после тус служу ему компа́сом и в целом опекаю, как отец. Сейчас сидим в кафе и пьём дайкири. Судьба – моя и племяша – звиздец: моя сестра женилась на башкире (ну то бишь вышла замуж). Развелись. 30 Она рожала долго – слезы, слизь и то, о чём не стоит знать мужчинам о родах (по практическим причинам – иначе те, глядишь, уйдут к телам, которые ни разу не рожали: тут так и вышло). С горем пополам его растили. «Думай о даджале» – сказал папаша и свалил в закат. Слал алименты, пил ректификат. Не знал он, что с сестрой мы были близки 40 и даже ближе – чисто по-английски. Но я не называл мальца «сынок» и не хотел. Но жил – подать рукою. Лечился – поясничный позвонок натёр мне грыжу. Функцией мужскою манкировать пришлось перед второй женой (из трёх), но шалости с сестрой не прекратились – слава мирозданью. Стояли, помню, перед иорданью, и вот жена, не рассчитав прыжок, 50 нырнула так, что очутилась дале (ну то есть подо льдом – там, где кружок той проруби кончался). Увидали мы это сразу – я, сестра и он, племянник как бы. Водный моцион мы совершили следом за женою. Спаслась, но в пневмонией затяжною не совладала... Жизнь-то хороша, но память – сучка та еще: остатки стираются, как след карандаша. 60 Какие-то картинки да цитатки – откуда? чьи? зачем? Какой-то плёс и гриб в низинке, жирен и белёс, жена в больнице (хрипы, санитары), Эльдар, любитель По и бас-гитары – он написал мне: «Мой славянский брат...» и вслед за этим что-то про «Нирвану» (котировал Кобейна) – ректорат, увы, ему, басисту (дробь) болвану доку́менты вернул. Затем – стройбат. 70 Затем – не знаю. Принял целибат я в годы те, но на семейный форум придя, сорвался (у стола с фарфором). Когда-то я был с виду неказист – над буквочками чах, сутулил спину – обычный узкоплечий гимназист. Читал про греков, римлян, Прозерпину, Геракла, Андромаху, Марафон. Горел над юным теменем плафон, а я читал про племя могикане, 80 которых истребили англикане,

Здесь, в «Тетрадях», я редко публикую стихотворные тексты – для этого у меня отдельный тематический канал. Но когда вкладываешь в работу некоторое количество сил, хочется дать ей максимальную огласку. Потому сегодня здесь появится крупное произведение, не чуждое некоторой рифмовке. Буду рад всяким там упоминаниям и репостам. P.S. Приношу извинения платным подписчикам, друзьям и коллегам за то, что в последние дни был малоактивен и малодоступен – был сосредоточен на том, о чем и шла речь выше.