Новый Токвиль

31 октября обсуждаем в Калининградском областном музее изобразительных искусств город «с многослойной историей, эклектичной архитектурой и богатым культурным кодом» — в рамках публичной программы, обрамляющей выставку «Турагентство „Романтическая перспектива“» (КОМИИ + ГЭС-2). Подробности тут и тут

Хотя курьерская служба чересчур долго доставляла посылку с новинками, но всё же тёплым осенним вечером издатели и пираты («Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения» Роберта Дарнтона / пер. М. Неклюдовой. М.: Новое литературное обозрение, 2026) добрались до своего нового местожительства. Книги Дарнтона — всегда праздник. Не удержался и тут же приступил к чтению.   По обыкновению дальше первого десятка страниц продвинуться без проблем не удалось. В предисловии (с. 10) американский историк пишет:  

В 1797 году к запутанной проблеме авторских прав обращается Кант. Четырьмя годами ранее он опубликовал знаменитое эссе «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?». Теперь в «Метафизике нравов» он задается по сути смежным вопросом: «Что такое книга?»

 Ах, профессор Дарнтон! Ведь на самом деле сочинение Канта «Ответ на вопрос: что такое просвещение» увидело свет в 1784 году, то есть за 13 лет до «Метафизики морали». Четырьмя годами ранее «Метафизики…» он опубликовал «К вечному миру». И что думать? Не в переводе ли дело?   Заимеем мужество воспользоваться собственным умом и посмотрим оригинал. Увы, приходится признать, что переводчица добросовестно передала замысловатую хронологию автора:  

Kant dealt with this knotty problem when he discussed the rights of author in The Metaphysics of Morals (1797). Four years earlier, he had published the famous essay that began with a question, “What is Enlightenment?” This time, he asked a related question, “What is a book?” (Darnton R. Pirating and Publishing. The Book Trade in the Age of Enlightenment. N.Y.: Oxford University Press, 2021. Р. 2)

 И где теперь искать ответ на вопрос: куда смотрело издательство прославленного Оксфордского университета?

Цвета Красного леса

Вчера не успели отметить 120 лет Ханне Арендт, а уже сегодня сто лет Мишелю Фуко. Великому французу не довелось побывать в России, но ближайший российский город к нему — Калининград. Поскольку Фуко читал лекцию в 1959 году в Гданьске, ему оставалось преодолеть всего 160 км до города детства и юности Ханны Арендт. Но, разумеется, это было невозможно в разгар Холодной войны. От Уппсалы, где он работал, до Выборга — почти 700 км, от Токио до Владивостока — более 1000 км, а до Южно-Сахалинска — более 1200. Как ни крути, нужно проявить мужество истины: Фуко — почти калининградец. С днём рождения!

Великолепная книга Л. Я. Жмудя «Античная наука в социальном и культурном измерении» (М.: НЛО, 2026)! «…Монтюкла блестяще знал древние языки и точные науки и даже выучил, что нехарактерно для француза, четыре новых языка» (с. 32).

Издательство «Касталия» в 2026 году выпустило очередной том работ Вальтера Фридриха Отто (Книга 1: Дух древнегреческой религии. Книга 2: Музы и божественное происхождение пения и речи). Переводчик — А. Васильченко, но в выходных данных не указано, с какого языка осуществлён перевод. В то же время текст первой работы предваряет «предисловие к итальянскому изданию», так что можно заподозрить, что с итальянского. И в этом легко можно убедиться: например, в русском переводе (с. 40) главка называется «Боги как природные явления, которые первобытный человек наделяет волей и повинуется им» (кстати, сформулировано неудачно: которые наделяет волей и которым повинуется — надо было так). В немецком издании 1975 года (Otto W.F. Theophania. Der Geist der altgriechischen Religion): Die Mißdeutung der Götter als eines zu dem Naturgeschehen hinzugedachten Willens. В итальянском издании 1983 года (Otto W.F. Theophania. Lo spirito della religione greca antica; переводчики Maria Perotti Caracciolo e di Alberto Caracciolo): Gli Dei come eventi naturali che il primitivo pensa forniti di e mossi da una volontà. И по содержанию, и по структуре понятно, что русский перевод выполнен с итальянского. Но зачем? Неужели итальянский мы знаем лучше, чем немецкий? Ведь очевидно, что искажения мысли автора неизбежны при переводе перевода. Даже в этом примере: в немецком оригинале речь шла о превратном толковании (Mißdeutung) богов как воли, приписанной природным явлениям, а итальянские переводчики (и следом за ними русский) акцент на ложности трактовки устранили, вместо того добавив в заголовок первобытного человека. И сколько там такого добра может обрестись? Вальтеру Отто, растерявшему своё имущество в Кёнигсберге на 1945 год, уже всё равно (умер в 1958), но читателю было бы полезнее получить перевод с немецкого. Или по крайней мере об этом стоило бы читателя предупредить.

Попалась на глаза книжка из детства — «Избранные пьесы» Бернарда Шоу (М.: Просвещение, 1986). Точно помню, что наслаждался «Пигмалионом», причём не единожды; но вот «Ученик дьявола», кажется, не заинтересовал в своё время. Взялся за чтение по причине прокрастинации — и не оторвался, умели ж писать. Перевод Евгении Калашниковой (1953 года, самое время!) в целом показался мне вполне приличным, старая советская школа. Издатели, правда в «Просвещении» подкачали, опечаток больше одной, но из нашего времени это уже воспринимается как ми-ми-ми.

Бэргойн (с неожиданным сарказмом). Позвольте спросить вас, майор Суиндон, вы не пишите мелодрам? Суиндон (вспыхнув). Нет, сэр. Бэргойн. Какая жалость! Какая жалость! <...>

Это в книге на с. 68; текст воспроизведён по второму тому полного собрания пьес (Л.: Искусство, 1979), пришлось сходить по тому адресу. Там, на с. 95, всё верно: «...вы не пишете мелодрам?», так что это уже просветители ошиблись. Формулировка всё равно не давала покоя, так что пришлось обратиться к оригиналу:

BURGOYNE (suddenly becoming suavely sarcastic). May I ask are you writing a melodrama, Major Swindon? SWINDON (flushing). No, sir. BURGOYNE. What a pity! WHAT a pity! <...>

Ага, тут странность в использовании Present Continuous, да ещё и существительного в единственном числе с неопределённым, правда, артиклем. Уж не спрашивает ли генерал Бэргойн, который, кстати, был реальным историческим лицом, Суиндона о написании мелодрамы в моменте? Тут как будто не о мелодрамах вообще вопрос, а о том, не сочиняет ли Суиндон прямо сейчас некую мелодраму. Не найдя ответа в силу непонимания правил бытования настоящих времён в английской драматургии, но заинтересовавшись другими пассажами, я обнаружил в финале пьесы следующий диалог священника Андерсон и того же Бэргойна:

Андерсон. <...> А теперь, генерал, — время не ждёт; и Америка торопится. Вы, надеюсь, поняли, что можно брать города и выигрывать сражения, но нельзя покорить целый народ? Бэргойн. Дорогой сэр, без завоеваний не может быть аристократии. <...> (с. 85 в изд. 1986 г.; с. 115 в изд. 1979 г.)

В оригинале:

ANDERSON. <...> And now, General, time presses; and America is in a hurry. Have you realized that though you may occupy towns and win battles, you cannot conquer a nation? BURGOYNE. My good sir, without a Conquest you cannot have an aristocracy. <...>

Conquest с прописной — генерал, похоже, отсылает не к завоеваниям вообще, а к конкретному завоеванию 1066 года, когда Вильгельм Завоеватель покорил англосаксов и создал новую аристократию — нормандскую знать. Бэргойн указывает на конкретное событие, а в русском переводе этот смысл потерян: как будто генерал излагает общий исторический закон формирования аристократии из завоевания (что, кстати, тоже может иметь смысл). С другой стороны, нормандское завоевание — это всё же the Conquest (the Norman Conquest), так что переводчица, возможно, имела основания истолковать и на сей раз неопределённый артикль как признак завоевания вообще, после чего перевести слово во множественное число. Но зачем Шоу понадобилась тогда прописная буква? Без Завоевания с большой буквы не получите аристократию, как подсказывает британская история. И убедительна ли для американцев была бы параллель с 1066 годом, если б Андерсон даже смог считать прописную букву в речи собеседника? Бэргойн говорит: вы заимеете свою аристократию, только если будете завоёваны (судя по всему, британцами). Андерсон же исходит из понятия нации, которая сражается до конца и которой, похоже, может вовсе не понадобиться аристократия. Бэргойн как будто предвосхищал Гизо, а его собеседник — Токвиля. В общем, ни в чём не дошёл до глубины понимания. Решил почитать «Дом, где разбиваются сердца».

Светлана Соколова — умная, энергичная, бесстрашная, оптимистичная. За многие годы нашего общения не единожды приходила в голову мысль: вот же бывает так, что человек на своём месте. Вопреки всем законам физики, наперекор трудностям. И когда превращала Фридландские ворота из «отдела парка» в полноценный музей, и когда взялась за Калининградский зоопарк. Это ведь целый мир, колоссальная ответственность — за людей, за животных, за растения, за историю. Ответственности не страшилась, за словом в карман не лезла, была для многих неудобной, но порой без неудобств и жизнь не клеится, и дело не спорится. И в памяти образ — всегда с улыбкой, верный признак светлого — не только по имени — человека. И как она ждала 130-летия своего любимого зоопарка... Мало кто так чувствует историю — ту, что попадает в самый нерв. И вдохновляет, и мешает спать. И отнимает силы, и придаёт их. А Света чувствовала и действовала, и бесконечно жаль, что не всё, что хотела, успела. За жизнь свою — к печали нашей, такую короткую — услышала, наверное, всякое, но, как всегда, каких-то добрых слов ей недоговорили. Это почему-то всегда на потом откладывается. Как-то Света написала мне: «Пусть всё получается как задумывается! А лучше — ещё лучше!» У неё так много получилось как задумывалось и даже лучше, что своё место в истории этого города она завоевала. Светлая память.

Полтора года добиваюсь от аэропорта Пулково исправления очевидной ошибки: внизу указано, что к первым шести выходам надо идти прямо, а на самом деле номера 4, 5 и 6 находятся слева от указателя (на фото выходы 4-6 именно слева). Писал обращение на бумаге, писал администрации аэропорта в Интернете… Пока добился только того, что со стойки информации убрали сотрудниц, теперь там пусто. Решение элегантное: теперь некого доставать с этой нелепостью…

Истоки vita activa — в городе Канта? Друзья, новый учебный год в центре Res Publica начинается с публичного семинара о Ханне Арендт – одном из ключевых авторов для современной политической теории и для нашей исследовательской оптики. 16 сентября с докладом «Ханна Арендт: истоки деятельной жизни» выступит Илья Дементьев – канд. ист. наук, доцент БФУ им. Канта. Семинар будет посвящен ранним годам Ханны Арендт в Кёнигсберге – «городе Канта», где будущий автор The Human Condition провела детство и отрочество. Обычно Арендт вспоминают как мыслителя публичности, политического действия, труда, творчества и vita activa. Но можно ли искать истоки этой деятельной жизни не только в ее текстах, но и в конкретной городской среде? Как повседневность, культурное поле и ландшафт Кёнигсберга помогают понять, в какой среде начинается жизнь ума? 📖 Из описания доклада:

В 2026 году исполняется 120 лет со дня рождения выдающегося политического философа Ханны Арендт (1906–1975). Среди понятий, которые она разрабатывала, одно — «деятельная жизнь» (vita activa) — предельно автобиографично: Арендт вела именно деятельную жизнь — трудилась, занималась творчеством, совершала поступки. Истоки этой жизненной модели можно попытаться обнаружить в ее детстве и отрочестве. Десять лет, проведенных Ханной Арендт в «городе Канта» — Кёнигсберге, редко вызывают интерес, прежде всего в силу дефицита источников. Но может ли история повседневности дать нам опыт понимания истоков ее деятельной жизни? В какой среде начинается жизнь ума? Имеет ли значение для нас тот факт, что некоторые элементы городского ландшафта, засвидетельствовавшего первые шаги Ханны Арендт, все еще существуют, причем в современной России?

🏠 Где: Гагаринский зал, Европейский университет; онлайн ⏳ Когда: 16 сентября, 18:00 ✍️ Для посещения зарегистрируйтесь на Timepad. Также можно будет присоединиться к вк-трансляции.

Возьмём следующий (после складок тоги или напыщенности) пассаж в анонимном русском переводе «Цезаря» Фридриха Гундольфа (с. 25):

Как стиль гения, так и образ его деяний — суть цельный стиль бытия. Римский полководец един с народом, чей дух выражен в знаменитом стихе: «Ты, римлянин, помни: владей народами!» Но, приемля Рим, он возвышает римский дух без александрийского исступления, без Ахиллесова геройства.

Немецкий оригинал:

Wie sein Stil zugleich Gesamtstil des Römertums ist und persönlicher Stil des Genius, so auch das Bild seiner Taten. Er sieht sich als den römischen Feldherrn, eins mit dem Volk dessen Eifer Vergil in dem berühmten Vers formuliert: Tu regere imperio populos, Romane, memento. Doch nimmt er Rom und den römischen Sinn erobernder Herrschaft nicht pathetisch — kein alexandrischer Drang ins Weite, kein achilleischer Heldenschwung.

Английский перевод м-ра Гартмана:

As his literary style is simultaneously the style of all Roman antiquity and a personal style of the genius, so also is the image of his deeds. He beholds himself as the Roman general, united with the people whose zeal is expressed by Virgil in the famous line: Tu regere imperio pоpulоs, Romane, memento. But he does not take Rome and the Roman sense of conquering domination from the rhetorical angle there is none of Alexander's urge to penetrate the vastness of space, none of Achilles' heroic ecstasy.

Какой цельный стиль бытия... Куда дели Вергилия... Почему целый город Александрия предался исступлению... А ведь нормальная мысль была у Гундольфа: как стиль Цезаря — общий для римской культуры и для него лично, так же и деяния Цезаря выражают и его личность, и его принадлежность к римскому народу. И смысл римского господства, установленного силой, у Цезаря лишён пафоса: это отличает его и от Александра с его неуёмной жаждой покорения бескрайних пространств, и от Ахилла с его самодостаточным героическим пылом. Почему бы не выразить эту мысль на живом великорусском языке?.. Извините, я, пожалуй, перестану цитировать, а то придётся всю книгу переписать, и издатель потеряет доходы от продажи бумажных экземпляров.

К предложению про Альберти в русском издании Гундольфа сразу же примыкает следующий текст (с. 24):

Если его великолепие кажется полнее в речах, чем в отчётах, то лишь потому, что речи подняты на высоту завоёванного, а не надуманы, как складки тоги или напыщенность.

Замечательно. Именно речи Цезаря дают заголосившему на русском языке Гундольфу полное ощущение великолепия римского деятеля, который, впрочем, отчитывается перед кем-то в лучших традициях первичных партийных организаций. Но почему, кстати, в отчётах нет великолепия? Складки тоги обычно надуманы (все мы порой думаем складками), но не в данном случае. К сожалению, немецкоязычный Гундольф смотрит на вещи более трезво:

Es war seine Art des Atmens, Gehens und Sehens. Wenn seine verlorenen Reden prachtvoller waren als seine Berichte, so muß auch ihre Pracht mehr die gepflegte Form angeborener Hoheit gewesen sein als Faltenwurf und Pomp.

Во-первых, Цезарь дышит, ходит и видит. Русскому Цезарю это уже не понадобилось, как мы могли заметить. Ну, может, переводчику эта мысль показалась слишком тривиальной — бросьте камень, кто без греха. Во-вторых, констатируется, что речи Цезаря, которые так впечатлили русского переводчика, утрачены: seine verlorenen Reden. Это несколько меняет всю картину, не так ли? В-третьих, потерялось прирождённое величие (angeborener Hoheit), зато на русском появилась какая-то завоёванная высота, так что русский кесарь не от природы величествует, а получает по мощам елей. Английский перевод для сверки:

It was his way of breathing, walking, seeing. If his speeches which have been lost were more magnificent than his reports, even their splendor must rather have been that of the nurtured form sense of intrinsic aristocracy than a draping of the toga or mere official pomp.

У мистера Гартмана появилась «внутренняя аристократичность», но речи всё так же утрачены. Утончённая форма врождённого аристократизма сообщает Цезарю величие больше, чем вся эта помпа с драпировкой. Мысль понятна, но, кажется, в русском переводе звучит какая-то другая мысль и приводятся какие-то другие факты о несчастном Цезаре. В общем, похоже, не зря отдал 1833 рубля за книгу!

Продолжил не спеша чтение «Цезаря» Фридриха Гундольфа в анонимном переводе, изданном «Владимиром Далем» (2026). Дошёл на первых же страницах до следующего пассажа:

Никто из наивных ещё не писал столь сознательно как гений — и столь эпически просто. Те немногие, что почти сравнялись с ним — Макиавелли и Леон Баттиста Альберти — уже знали Цезаря как образец, а бесчестье — как орудие стиля. Ибо Цезарь не желал писать скверно; он желал писать так, как не пишет никто (с. 24).

Думаю: Макиавелли, допустим. Но Леон Баттиста Альберти — какой странный выбор для стилистического идеала! Да и для сравнения с Цезарем как-то непривычно — большой человек, но не того уж масштаба. Поскольку в русском «Цезаре» не указано, с какого издания сделан этот анонимный перевод, я воспользовался тем, который упоминается в предисловии. Это оригинальное (первое) немецкое издание 1924 года. Там этот пассаж выглядит так:

Unter allen Naiven hat noch keiner so bewußt als Genius, unter allen Genies keines mehr so episch simpel geschrieben. Die es später versucht oder fast erreicht haben Macchiavelli, Friedrich, Napoleon kannten schon den Cäsar als Stilmuster und die Schlichtheit als Stilmittel. Cäsar wollte nicht schlicht schreiben aus Geschmack, Einsicht oder Wahl — er konnte nicht anders.

Предположим, мысль передана в целом верно (хотя чуть ли не по каждой формулировке можно начать разворачивать дискуссию), но главная загадка остаётся: нет никакого Альберти. Фридрих Великий и Наполеон — вот достойные напарники Макиавелли и по гениальности, и по стилю письма. Дай, думаю, проверю английский перевод, может, там что.

Among all the simple-minded,none has ever written so consciously as a genius; among all the geniuses, none has written with such epic simplicity. Those who have later attempted the same thing, some almost attaining it Machiavelli, Frederick the Great, Napoleon were widely acquainted with Caesar as their model, and with simplicity as a device of style. It was not Caesar's desire to write simply for reasons of taste, intelligence or choice he could not write otherwise (лондонское издание 1929 года, переводчик — Jacob Wittmer Hartmann, р. 12—13).

Мистер Гартман добавил эпитет Великий Фридриху, чтобы англоязычная публика не подумала случайно на кого другого, но тут та же замечательная пара просвещённых государей. Откуда взялся Леон Баттиста Альберти? Кого спросить?.. «В ваших руках оказалась в высшей мере необычная книга», — этими словами открывается предисловие к русскому «Цезарю». Ох, чувствую, и то правда.

И вот напротив: небольшая по объёму, но достойно переведённая книга Квентина Скиннера «Художник как политический философ. Амброджо Лоренцетти и Доброе правление» (пер. с фр. М. Морозовой под общ. ред. Т. Атнашева и М. Велижева. М.: Новое литературное обозрение, 2026). Прекрасный пример анализа политических подтекстов живописного произведения (цикла фресок в сиенском Палаццо Пубблико) — анализа полемичного, выдающего колоссальную эрудицию автора, кружащего голову. Так хотел придраться к чему-нибудь, но практически ничего не нашёл — вот же высшее наслаждение, порождённое бессилием способности суждения! Разве что сомнения вызывает именование Августина Бл[аженным] (с. 27): едва ли Скиннер зашёл с православной стороны, определив так Св. Августина. Ну, и на с. 120—121 слегка намудрили:

Вспоминая Римскую республику на заре ее дней на первых страницах трактата «О заговоре Катилины», Саллюстий утверждал, что «государство увеличилось благодаря труду и установлению справедливости» (1). Примеч. 1: Salluste. De Bello Iugurthino, 10, I.3 P. 11: «labore atque iustitia res publica screuit» (рус. перев.: Гай Саллюстий Крисп. Югуртинская война. 10, 3 // Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер. В.О. Горенштейна. М., 1981. С. 9).

Увы, тут сбой случился: Скиннер корректно отсылает к «Заговору Катилины», и именно это место на с. 9 в советском издании Саллюстия нашла переводчица. Но это совсем не «Югуртинская война». Правильная ссылка была бы такой: Заговор Катилины. 10, 1. Однако тут вот ещё какой момент. Саллюстий пишет в этом месте:

Но когда государство благодаря труду и справедливости увеличилось, когда могущественные цари были побеждены в войнах, дикие племена и многочисленные народы покорены силой, Карфаген, соперник Римской державы, разрушен до основания и все моря и страны открылись для победителей, то Фортуна начала свирепствовать и все ниспровергать.

И дальше плавно в (11, 4) Саллюстий переходит к Сулле. Это не очень похоже на описание Римской республики «на заре её дней»: начало республики — 509 г., окончание ранней республики с покорением Италии и началом первой Пунической войны — ок. 264 г., разрушение Карфагена — 146 г., приход Суллы к власти — 82 г. (Замечу в скобках, что в русском переводе Скиннера текст Саллюстия не дословно отвечает переводу Горенштейна.) Где же правда? Существует ещё один русский перевод этой главы (Скиннер К. Амброджо Лоренцетти о силе и славе республик / Пер. с англ. Н. Поселягина // Новое литературное обозрение. 2017. №4). Там это место переведено так:

Говоря на первых страницах «О заговоре Катилины» о ранней Римской республике, он утверждал, что «государство благодаря труду и справедливости достигло величия» [67] [Sallust 1931a: 16 (X.1)]. [Sallust 1931a] – Sallust. Bellum Catilinae // Sallust / Ed. and transl. by J.C. Rolfe. London, 1931. P. 2–128.

Видно, что ссылка на «Заговор...» вместо «Югуртинской войны» у Скиннера корректная, но речь у него тоже идёт о ранней республике. Так и в оригинале (вынужден цит. по более поздней версии: Ambrogio Lorenzetti on the power and glory of republics // Skinner Q. Visions of politics. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. Vol. 2 Р. 110):

Speaking about the early Roman republic at the start of his Bellum Catilinae, Sallust had argued that ‘it was through labour and the rule of justice that the republic originally grew to greatness’.

Можно ли допустить, что Саллюстий пишет «Но когда...», подразумевая сначала апологию ранней республики, но потом постепенно смещаясь ко времени гражданских войн?

Sed ubi labore atque iustitia res publica crevit, reges magni bello domiti, nationes ferae et populi ingentes vi subacti, Carthago aemula imperi Romani ab stirpe interiit, cuncta maria terraeque patebant, saevire fortuna ac miscere omnia coepit.

Мне это представляется маловероятным. Увеличение государства благодаря труду и справедливости происходит как раз в процессе победоносных войн, покорения народов, разрушения Карфагена и открытия морей. Когда государство благодаря труду и справедливости увеличилось, [тут-то] Фортуна [и] начала свирепствовать. Но что именно в этом месте вспоминает Саллюстий? Реально обращается мысленно лишь к «заре дней» республики или всё же бросает мимолётный взгляд на всю почти пятивековую её историю? Во всяком случае «увеличившееся государство» — это явно не старт республики, а её расцвет. В общем, есть над чем задуматься. А книга Скиннера на русском издана вполне прилично!

Ханна Арендт: истоки деятельной жизни Добро пожаловать 16 сентября 2026 года в Европейский университет в Санкт-Петербурге. Доклад на публичном семинаре центра Res Publica посвящён Ханне Арендт (1906—1975), 120-летие которой приходится на 14 октября. Среди понятий, которые разрабатывала Ханна Арендт, одно — «деятельная жизнь» (vita activa) — предельно автобиографично: Арендт вела именно деятельную жизнь — трудилась, занималась творчеством, совершала поступки. Истоки этой жизненной модели можно попытаться обнаружить в ее детстве и отрочестве. Десять лет, проведенных Арендт в «городе Канта» — Кёнигсберге, редко вызывают интерес, прежде всего в силу дефицита источников. Но может ли история повседневности дать нам опыт понимания истоков ее деятельной жизни? В какой среде начинается жизнь ума? Имеет ли значение для нас тот факт, что некоторые элементы городского ландшафта, засвидетельствовавшего первые шаги Ханны Арендт, все еще существуют, причем в современной России? Регистрация: https://eusp.org/events/seminar-khanna-arendt-istoki-deyatelnoy-zhizni

А ведь должен был заподозрить неладное уже по подзаголовку: «Описание боёв, свидетелями которых был автор». Свидетелями он был. На обороте титула, правда, написано иначе: «Описание боёв, свидетелем которых был автор», а на задней обложке: «Описание боёв, свидетелем которых был сам автор». Три варианта подзаголовка могли смутить, но материал-то краеведческий, не было никакой возможности удержаться от покупки. Книга Людвикаса Резы «Рассказы о военных походах 1813—1814 годов из дневника капеллана Прусской армии» выпущена петербургским издательством «Алетейя» в 2026 году (перевод, исследование, подготовка к публикации Р.В. Леоновой, Б.Н. Бартфельда). Сюжет — замечательный, фигура Резы, открывшего «Времена года» Донелайтиса, достойна внимания, особенно в свете планов некоторых лиц снести памятник Резе в Калининграде. Усилия энтузиастов по повышению осведомлённости соотечественников об этом деятеле культуры можно только приветствовать, но, увы, издание обошлось без научного (и какого-либо другого) редактирования, так что пользоваться им очень трудно. Перевод записок Резы сопровождается комментариями и очерком жизни автора. Справочный аппарат содержит множество ошибок и несуразностей. Там фигурируют «айстийцы-балты» (эстии), «Св. Франциск Ассийский» (Ассизский), «Кристоф Мартин Веланд» (в другом месте «Христоф Мартин Веланд», на самом деле Виланд), «Иоганн Винцкельманн» и др. Жан Поль в тексте назван Джоном Паулом (что, кстати, заставляет заподозрить машинный перевод), Иоанн Златоуст описан в комментариях как «Johan rizostoChm», греческий бог Гелиос — Helij, Николя Пуссен — Paussino. Шлейермахер назван «Шлеймахером», Лафатер — «Лаватером», Жозеф Верне — «Джозефом Вернетом» и т.д. Знаменитое сочинение Цезаря «Записки о галльской войне» называется «Военные записи Галлов». Реза читает французского автора по имени «Жан Рацине» (это Расин, если что). Орден Ионитов. Людовик Хлодвиг. Куратор Вильнюсского университета А.И. Чарторискис (это Адам Ежи Чарторыйский). «Симултаническая церковь — церковь, где признают равные права вероисповедания в одном государстве». А опечатки... Генеология, эгзегезе и так далее. Перевод осуществлён, вероятно, не с немецкого оригинала 1814 года (он доступен онлайн), а с литовского перевода. Я сверил перевод первой записи и нашёл ряд странностей: — «в гостинице "У высокого кувшина"...», в оригинале: Hohen Kreuz, то есть высокий крест; - «Шестой час вечера». Es ist sechs Uhr Abends = Шесть часов вечера; - «...холмов, которые с востока опоясывают Айстмаре», никакого Айстмаре в оригинале нет, там das frische Haf = Фришес-Хафф, нынешний Калининградский залив; - «...обрыв, заполненный рыбацкими усадьбами» — бедные рыбаки, ютившиеся в усадьбах на обрыве! (Fischerwohnungen в оригинале, то есть жилища рыбаков)... Не было у текста и литературного редактора, иначе бы не появились такие выражения, как «отвоевать ветку оливы мира» (ведь есть же «оливковая ветвь»!) или «эти места заливали большие морские потопы». Какую страницу ни открой, на что-нибудь да наткнёшься:

Известно, что молоко — одно из самых сильных связующих материалов, поэтому могло быть употреблено не только как наказание крестьян.

Или: «...можно прочитать: "Forti musarum amico societas" (Отважному другу масонов)», где масоны запросто перепутаны с музами (musarum); «...сам Боженька очень много ресурсов израсходовал, чтобы создать природную красоту...» и т.п. В общем, издание насыщено фактурой, но плохой перевод в отсутствие научного и литературного редактирования, а также корректуры сделал своё дело. При всей симпатии к Резе и к хранителям его памяти вынужден констатировать, что эта книга не годится для использования в серьёзных целях. Общее представление о Резе можно составить, но для этого хватит и статьи в Википедии. Там ошибок меньше.

Здесь уместно припомнить разговор, происшедший у писателя Виктора Шкловского с одним библиофилом, который не занимался научно-исследовательской работой, а был известен просто как собиратель и страстный любитель книг. В.Б. Шкловскому как-то потребовались сведения, насколько я помню, о ком-то из литературного окружения художника П. Федотова. Наведя безрезультатные справки у разных ученых, вплоть до академиков, В.Б. Шкловский обратился по телефону к этому книголюбу. Случайно или не случайно, вопрос не в этом, но книголюб тут же дал исчерпывающие сведения. Последовала некая пауза, после которой В.Б. Шкловский сказал: «Ведь вот как получается, дорогой товарищ: я звонил многим в Москве, и никто, кроме вас, ответить мне не сумел. Теперь я вижу, что не только вы собрали книги, но и книги собрали вас...»

Шкловский В.Б. Собрание сочинений. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Т. 4: Быт. С. 1087 (в комментариях цитируется книга Н.П. Смирнова-Сокольского).

Несмотря на отсутствие сведений о переводчике, всё же рискнул и приобрёл книгу Фридриха Гундольфа «Цезарь. Летопись его славы» (СПб.: Владимир Даль, 2026). Пока покупка добиралась из «Фаланстера», пребывал в лимбе, беспокоясь по поводу неопределённости в вопросе о переводе. И вот книга прибыла, лимб сразу пришлось покинуть. Переводчика, впрочем, найти так и не удалось, но из предисловия А.В. Васильченко я усвоил, что Шекспир — автор XIX века (с. 7). Дальше, впрочем, Гундольф аттестуется как предтеча постмодернистов, а его сочинение 1924 года называется «ранним примером постмодернистского исторического анализа» (с. 18–19), так что всё дозволено.

Выпустил в свет важную для себя статью о стихотворном цикле замечательного, но незнакомого нам нидерландского поэта Рикуса Васковски (1932—1977) «Старый Кёнигсберг» (1966). В статье — ответ на вопрос, откуда Васковски взял все эти странные сюжеты — о зарезанном вероломным убийцей студенте, о юбилейных торжествах Альбертины, об операции по удалению ножа из желудка пациента, о палаче и матереубийце... А также ответ на вопрос, кто скрывается за именем вымышленного автором профессора Альбертины Пита Калиссиуса. И несколько попыток ответить на вопрос, что всё это значит. И — что значит «теперь».

Память эта тем не менее хрупка: вода в фонтане пересыхает, имена и жертв, и подвижников стираются из коллективного сознания. Восстанавливая поэтическими средствами несколько судеб из забытого хронотопа, Рикус Васковски и возвращает право голоса всем миллионам аналогичных «жизней незамечательных людей», и утверждает историософию, в которой внешний баланс оптимизма и пессимизма хотя бы ненадолго — благодаря творчеству — склоняется в пользу человеческого достоинства.

Что значит «теперь»? Историософские эксперименты Рикуса Васковски в стихотворном цикле “Das alte Königsberg” // Слово.ру: балтийский акцент. 2026. Т. 17, №3. С. 79—94.

Добрый человек подарил мне двухтомное издание переписки Гёте и Шиллера (издательство «Искусство», 1988) — не оторваться! Шиллер, бесхитростно раскрывая секреты своего вдохновения, пишет 2 мая 1797 года:

...Если бы Вы смогли прислать мне на несколько дней текст «Дон-Жуана», то оказали бы этим большую услугу. Я задумал написать на этот сюжет балладу, а поскольку история эта известна мне только понаслышке, то я и хотел бы узнать, как её излагают (т. 1, с. 347).

То есть он на опере Моцарта не был, не читал ни Тирсо де Молину, ни Мольера. Так, слышал звон. Гёте, добродушно подкалывая корреспондента по поводу общеизвестности сюжета, отвечает 3 мая:

Посылаю Вам также... «Дон-Жуана», которого Вы просили. Мысль о романсе на сюжет последнего чрезвычайно удачна. Общеизвестная фабула, получившая новое освещение, благодаря поэтической обработке в Вашем духе, будет иметь большой успех (т. 1, с. 348).

Шиллер в итоге не написал ни балладу, ни романс. «Каменному гостю» пришлось ужинать в одиночестве.