Catzpacho

Во всем мне хочется дойти До самой сути. В работе, в поисках пути, В сердечной смуте. До сущности протекших дней, До их причины, До оснований, до корней, До сердцевины. Все время схватывая нить Судеб, событий, Жить, думать, чувствовать, любить, Свершать открытья. О, если бы я только мог Хотя отчасти, Я написал бы восемь строк О свойствах страсти. О беззаконьях, о грехах, Бегах, погонях, Нечаянностях впопыхах, Локтях, ладонях. Я вывел бы ее закон, Ее начало, И повторял ее имен Инициалы. Я б разбивал стихи, как сад. Всей дрожью жилок Цвели бы липы в них подряд, Гуськом, в затылок. В стихи б я внес дыханье роз, Дыханье мяты, Луга, осоку, сенокос, Грозы раскаты. Так некогда Шопен вложил Живое чудо Фольварков, парков, рощ, могил В свои этюды. Достигнутого торжества Игра и мука — Натянутая тетива Тугого лука. 1956 г.

Моё, по всей видимости, непопулярное мнение: текст оправдывает себя только там, где он незаменим другими видами искусства. Однажды на живописи сказалось появление фотографии — конкурировать с ней в детальном воспроизведении стало бессмысленно, и отказ от реализма развился в импрессионизм, экспрессионизм, кубизм, абстракционизм, сюрреализм — в современное искусство. Закадровый голос или субтитры в кино, когда это не осознанный стилистический приём, выдают, что режиссёр не справился с задачей собственно кинематографическими инструментами.

Направо от меня — она, тонкая, резкая, упрямо-гибкая, как хлыст, I-330 (вижу теперь ее нумер); налево — О, совсем другая, вся из окружностей, с детской складочкой на руке; и с краю нашей четверки — неизвестный мне мужской нумер, какой-то дважды изогнутый, вроде буквы S. («Мы», Евгений Замятин)

При экранизации мы потеряем язык, зато, возможно, приобретём в пространстве выразительности, доступному лишь кинематографу. В любом случае не теряется смысл читать этот текст.

Лицеем называлось небольшое старое здание на окраине кампуса, словно нарочно увитое плющом так, что почти сливалось с окружающим пейзажем. На первом этаже располагались лекционные залы и учебные аудитории — чисто вымытые доски, натертые воском полы и ни одной живой души. («Тайная история», Донна Тартт)

Заменим этот абзац фотографией (даже не художественной) и ничего не потеряем. Кто-то говорит, что такие описания развивают воображение. Но нет, всего лишь визуализацию. Для развития воображения, как раз требуется недосказанность, абстракция, пробелы, образность, незавершённость.

Сливы весенний цвет Дарит свой аромат человеку... Тому, кто ветку сломал. — Тиё

Насладиться обаятельным ирландским акцентом и проникнуться спецификой региона: House of Guinness (2025) 🍻🍻 Brooklyn (2015) Derry Girls (2018) How to Get to Heaven from Belfast (2026)

I guess the question is: do these stories convince us of a lie, or do they resonate with something deep inside us that’s profoundly true? That we can’t express any other way except storytelling. — Wake Up Dead Man

Хуже людей, которые не ставят знаки препинания, только люди, читающие их там, где их нет. Комбо.

И у души есть скелет и этот скелет — воспоминания. — Милорад Павич, «Хазарский словарь»

С Наступающим! Кому я что обещала — я в процессе! Кого мы потеряли — срочно найдитесь! Все остальные — просто молодцы, держимся! В этом году канал в основном жил через сториз, если продолжаем этот формат, то вы знаете, что делать :))

Жизнь отчетливо указывает на две категории людей: художников и ученых. Между ними резкая разница. Одни – художники, писатели, музыканты, живописцы и т. д. – захватывают действительность целиком… Другие – ученые – дробят ее и тем самым как бы умерщвляют ее, делая из нее скелет. А затем как бы снова собирают ее части и стараются таким образом оживить, что им не удается никогда. — И. П. Павлов, учёный, физиолог, лауреат Нобелевской премии

She used to say there was good news and bad news about hell. The good news is, hell is just the product of a morbid human imagination. The bad news is, whatever humans can imagine, they can usually create. — Severance

1931 год. Мне пять, и мой старший брат Берни ведёт меня в кино на фильм «Франкенштейн» в кинотеатр Republic. Большая ошибка! В тот вечер, хотя стояла жаркая летняя ночь, я закрыл окно рядом с моей маленькой кроватью. Мама услышала, что его закрыли, сразу пришла в мою комнату и быстро его открыла. — Мел, — сказала она, — мы живём на верхнем этаже, тут плюс тридцать семь. Очень жарко. Окно должно быть открытым. Я возражаю: — Нет, его надо держать закрытым! Потому что если оно будет открыто, Франкенштейн поднимется по пожарной лестнице, схватит меня за горло, убьёт и съест! (Хотя Франкенштейном был доктор, все дети называли этим именем чудовище, потому что так назывался сам фильм.) Мама поняла, что силой заставить меня держать окно открытым не выйдет, и решила найти подходящие для пятилетки доводы. — Мел, допустим, ты прав. Пусть Франкенштейн хочет прийти сюда, убить тебя и съесть. Но давай подумаем, сколько ему придётся пройти испытаний, чтобы добраться до Бруклина. Во-первых, он живёт в Трансильвании. Это где-то в Румынии. А Румыния — это Европа. И это очень-очень далеко. Даже если он решит отправиться сюда, ему нужно сесть на автобус или поезд или ловить попутку, чтобы попасть куда-то, где можно сесть на корабль в Америку. Поверь мне, никто его автостопом не подберёт. Но допустим, ему повезло, и он нашёл пароход, который согласился его перевезти. Ну ладно, он прибыл в Нью-Йорк — но ведь он совершенно не понимает, как устроено метро! Спросит кого-нибудь — люди только разбегутся. Пусть даже он в конце концов выяснит, что надо ехать не по линии IRT, а по линии BMT, и доберётся до Бруклина. Ему ещё надо понять, как попасть на Южную Третью улицу, дом триста шестьдесят пять. Хорошо, пусть идёт пешком. Тогда представь: он наконец попадает в Вильямсбург, находит наш дом. Но надо помнить, что все окна в доме номер триста шестьдесят пять будут распахнуты настежь, а путь у него был долгий, значит, очень проголодался. Так что если ему уже придётся кого-то убить и съесть — он, скорее всего, влезет в окно на первом этаже и съест Ротштейнов из квартиры 1А. И когда он наестся досыта, у него не будет ни малейшего смысла подниматься на пятый этаж и кушать ещё и тебя. Эта логика меня убедила. — Ладно, — сказал я, — открывай окно. Рискну. И вот так моя терпеливая, любящая мама решила одну из множества проблем, которыми я успевал её нагружать за день.

Mel Brooks. All About Me!

Искусство — это эстетика, эстетика — это красота, а что такое красота, и почему нам нравится, то, что нам нравится — никто не знает.