над гнездом кукухи

Как-то ночью меня донимала мигрень, сон не шёл, и я стала думать, как происходит наше развитие.   Раньше я часто видела его как усложнение. Если было просто и стало сложно  — значит, вот оно, случилось.   Например, как с иностранным языком, когда в звуковом винегрете вдруг начинаешь вычленять отдельные слова. Потом винегрет превращается в речь. Потом в ней появляются оттенки, двусмысленности, шутки. Приходит удивление: оказывается, в родном языке есть не переводимые в точности слова, да и обратно на родной не всё переводится буквально. Выходит, способы видеть вещи, называть чувства и состояния разные? Ого!    И вот так, шаг за шагом, открывается новый мир — и снаружи, и внутри. Это и есть развитие. Один из его вариантов. А ещё существует интеграция.   Маленький ребёнок, слушая сказку, радуется, что зайчик ускакал от волка. Для него пока что зайка хороший, а волк — плохой, и нужно время, чтобы оказалось, что у волка есть волчата, да и самому волку не выжить без еды. Осознав это всем собою как неизбежную и более точную правду, человек выходит из плоскости в точку объёмного видения: никто не плох и не хорош — таков мир. Это интеграция. И возможно, она случится после того, как в игре ребёнок, «примерив» на себя волчью шкуру, вдруг соприкоснётся со внутренней волчьей правдой.   Рефлексирующий подросток с изумлением замечает, что желает противоположных вещей. Ему хочется максимальной похожести на сверстников. Так же выглядеть. Говорить на том же языке. И вместе с тем он жаждет соприкоснуться со своей уникальностью. Как тут быть? Ни на одном из полюсов нет решения, но возможно, однажды он сумеет интегрировать «как все» и «не как все» в непротиворечивую картину. Если родители ему немного помогут, разрешив красить волосы и носить ту же одежду, что ценится в его компании. И тогда, будучи принятым в стаю, он сможет спокойно формировать свою идентичность.   Всякий раз, когда нам удаётся дойти до точки интеграции, она становится для нас ступенькой наверх.    И вот что я поняла про интеграцию:   У этой задачи нет правильного решения. Каждый из нас интегрирует своё и по-своему, и способ это сделать будет столь же уникальным, как и отпечаток пальца. К интеграции невозможно прийти путём умозаключений. Я могу всё понимать и оставаться расщеплённой. Имитировать интеграцию тоже нельзя.  Интеграция — не смешение чёрного и белого в грязно-серый. Она  — не поиск компромисса, не золотая середина, а нечто совершенно новое. Как ребёнок, рождающийся у мужчины и женщины. Как у одних и тех же мужчины и женщины рождаются разные дети, то и вариаты ингтеграции могут быть бесконечно разными. Интеграция возможнам там, где мы полностью проживаем/принимаем полярности внутри себя. Путь интеграции для нас ограничен только сроком жизни. Если же вообразить предельную точку интеграции — это, как по мне, будет Бог.

В дивном новом мире длинное тире, которое я ставлю вручную — знак того, что мои тексты пишет джипитишечка. Ну ок. Видимо, натуральность написанного надо подтверждать через грамматические ашибке ,а также через пробел перед запятой вместо пробела после🙈

Сдаётся мне, что, чем крепче опоры внутри нас, тем меньше ожиданий и претензий к миру. И наоборот. Когда опоры оказываются в дефиците, мы выкатываем к миру такой райдер, что и чертям становится тошно. Возьму наивный пример. Вот у себя есть я, стоящая на двух ножках. Не то чтобы они никогда не пошатывались, но в целом как-то держу баланс. Выхожу в люди. Зарабатываю денежку. Храню в телефоне контакт хорошего сантехника. И что мне в этом случае нужно от мужа? Чтобы бывал рядом, пах родным, чесал мне спинку по запросу. Что-то поважнее тоже, конечно, бывает нужно (хотя что важнее правильного запаха?), но точно не про жизнь и смерть, верность до гроба и предательство, всё или ничего. Без драмы, в общем, и уж тем более без трагедии. А вот есть другая я, ещё не вставшая не ножки. Ползаю в памперсе, пытаюсь подняться, но пока, как говорили когда-то, не походень — только сидень. И вот уже мне нужна от мужа целая вселенная, да ещё и с гарантиями наперёд: зарплата, никаких задержек после работы, на заставке в ноутбуке — непременно мой портрет. И чтобы записана в телефоне была как Любимая и Единственная. Это уже вопрос жизни и смерти, потому что сама себя я ни накормить не смогу, ни памперс поменять. Эти две позиции не заданы раз и навсегда, и потому мы едва ли сможем рассчитаться на первых и вторых. Точнее, среди нас есть те, кто большей частью пребывает на второй, но всегда-всегда быть на первой не сумеет никто. Если я просяду в деньгах, мне, к примеру, захочется в какой-то момент зашипеть, что сволочи-стоматологи безбожно задрали цены. Это и будет претензией к миру, не оправдавшему мои ожидания. Потому-то к старости всё больше ворчунов. И деревья им раньше были зеленее, и мороженое стоило двадцать копеек. Оно понятно. Когда ресурсы убывают, когда всё меньше можешь положиться на пенсию и собственную память, каждый угол становится слишком острым. Мир утрачивает остатки своего дружелюбия, и хочется на него прикринуть — не офигел ли ты? И дальше мне хочется думать в разных направлениях. В частности, о том, как не уходить в требовательные ожидания, когда — временно ли, окончательно ли — я утрачиваю возможность опираться на себя. Как избежать нарастающей конфронтации с тем, что меня окружает, в которой мне заведомо не выиграть. Как прийти к той точке, где «я слаба» и «мир не слишком нежен» соединятся в выносимое целое. То есть, к точке интеграции.

— Любовь зла, — постулирует народ. — Любят не за что-то, любовь нельзя заслужить, — утверждают мои коллеги. — Настоящая любовь должна быть безусловной, иначе это не любовь, — с завидной регулярностью вскрикивают в соцсетях. Заслужить любовь и впрямь невозможно — ни честным трудом, ни мудрой коммуникацией. И вместе с тем в любви есть не только иррациональная сторона (о которой говорят «любят вопреки»), но и вполне разумная, регулируемая составляющая. Она особенно важна, когда речь идёт о любви вдолгую — лет так на сорок-пятьдесят. Если уж нам посчастливилось выбраться из ювенильного «любите меня, какой я есть, или идите нафиг», если мы хотим взрослых отношений, то, как по мне, имеет смысл задуматься «а каково это — любить меня?». Чего это стоит значимым для меня людям? Какую цену они платят, находясь со мной в близких отношениях? Что я приношу с собой в пространство — спокойствие и тепло? Или нервозность, тревогу, недовольство? В каких жанрах я предпочитаю общаться? В жанре требований, назиданий, жалоб? Заинтересованных вопросов? Внимательного вслушивания? Какое у меня соотношение одобрительных и критических реплик в адрес других? Что я склонна транслировать им — «вы мне дороги» или «опять недотянули»? С какой регулярностью я вынуждаю близких на себя работать — утешать, умасливать, выводить из тревоги? Это, скорее, исключение или правило? Какие мои метапослания — «я в целом в порядке и справляюсь» или же «мне невыносимо, моя жизнь — страдание»? Можно ли рядом со мной спокойно заниматься своими делами? Или же моё присутствие надо постоянно учитывать, соотноситься с моим настроением? Кстати, в каком я настроении большую часть времени? По моему опыту, для психологического подростка подобные вопросы — всё равно что личное оскорбление. И это понятно. Попытка взглянуть на себя со стороны вызывает волну стыда высотой с Бурдж-Халифа. Отсюда и топовый вопрос нашего времени: а что ты можешь мне дать? Если представить себя ценным трофеем, а остальных низвести до скромных соискателей, становится безопаснее. Тогда не страшно думать, каким или какой тебя видят другие. Вырастая же из подростковой позиции (а это происходит по мере исследования внутреннего пространства и присвоением обнаруженного), мы заодно вырастаем и из этого стыда. Отныне можно смотреть на себя с разных ракурсов, не чувствуя себя школьником, намочившим штанишки на виду у всего класса. Иной раз даже возникает и некоторое удовольствие от возможности быть разным, не теряя переживания собственной идентичности. Компетентным и неумелым, сообразительным и тупящим, неуживчивым и приятным для других. Такая опция в нас тоже встроена — быть приятными, и она вполне поддаётся тренировке. Пусть не для всех других, а для тех, кого любишь сам. И хочешь, чтобы ответная любовь не была для них радостью, а не утомительной работой.

Читала одно время паблик русскоязычного богоборца, обосновавшегося в Израиле. Между постами, обличающими ислам и ортодоксальный иудаизм, он порой выкладывал интересные тексты. А потом автор внезапно переключился с харедима на ту часть россиян, к которым я отношу и себя, и занялся нашей нравственностью. «Имейте в виду, — взял он в привычку напоминать, — что бы вы о себе ни думали, вы уже скурвились. Оставаясь в России, вы превратились в мерзавцев. Как, вы не согласны? Ну вот об этом я и говорю. Мне ж из свободного мира виднее, как вы живёте и чем!». — Вась, а ты это к чему? С какой целью наезжаешь на тех, кто по известным причинам тебе толком и ответить не может? — время от времени пытают его в каментах, и богоборец отвечает: — Я. Несу. Правду. Пришлось отписаться. И вот о чём я я думаю в связи с этой историей. Импульс откусить кусочек от того, кто слабее, вшит не только в человеческую природу, а в природу всех живых существ. Нам стоит это помнить. Этот импульс присущ не только голодным — слабых поклёвывают и просто за компанию, чтобы не отбиваться от коллектива. И да, вокруг нас всегда есть люди с повышенной чуйкой на свежую кровь. Стоит где-то ей проступить, и вот они уже спешат на пир правды, морали, священного долга. Важно, конечно, не попадать в их число. Но не менее важно не становиться для них кормом. Это осуществимо, увы, не всегда, но кое-где можно ускользнуть. Не читать, например, не комментировать, не встречаться за чашечкой чая. Не пытаться объясниться по-хорошему. И вообще покрепче закрыть дверь и включить в наушниках Четвёртую симфонию Малера. Я часто совершала эту когнитивную ошибку. «Если я не могу глобально наладить свою жизнь, — полагала я, — по мелочам не стоит и заморачиваться». А теперь понимаю: ещё как стоит. Ведь, чтобы лишний раз не соприкасаться со злорадством или глупостью, иной раз требуется всего ничего — например, кликнуть на иконку. Сложнее не пускать жадных до крови в свою голову, и тут лучше всего помогает мантра «пусть я сейчас в невыигрышной позиции, я тем более не позволю всяким мимокрокодилам от меня отъедать».

Вообразим, что мне шесть лет и мама просит принести ей пододеяльник в цветочек. Я открываю шкаф, честно его высматриваю, но так и не нахожу, хотя он лежит буквально на уровне глаз. «Можно быть повнимательнее? — сердится мать. — Ничего не в состоянии сделать нормально!» Наверняка кто-то из вас бывал в таких ситуация или бывает в них до сих пор. Мужчины — так уж точно (иначе не случилось бы мема «я переложу твои трусы на другую полку, и ты их никогда не найдёшь»). Как мы порой умудряемся не видеть очевидное? Этот вопрос меня интересует давно, и теперь я знаю на него ответ. Мы привыкли считать, что наш мозг принимает поступающие извне стимулы — предметы, звуки, надписи, цвета, прикосновения — и что-то с ними делает. Реагирует. Интегрирует. Фильтрует. Однако это лишь часть правды. Прежде всего, он их предвосхищает и соотносит с уже имеющимися представлениями о том, какими они должны быть. Как по мне, это потрясающе. Это значит, что нет у нас такой способности — просто и непредвзято видеть, слышать, обонять. Мы живём в постоянном сравнении. Оно или не оно? Похоже или непохоже? Так или не так? Хоть эта проверка нами и не осознаётся, она в колоссальной степени влияет на восприятие мира. На научном языке это назызвается «предиктивной обработкой», и вот как она может выглядеть на примере поиска в шкафу. Когда мама просит меня найти пододеяльник в цветочек, мой мозг может создать «предсказание» крупных и ярких цветов. Также он может «предсказать», где именно бельё должно лежать и как конкретно быть свёрнуто. Все эти предсказания ткутся из врождённых нейрофизиологических настроек, раннего опыта, специфики культуры и общественных норм, а также текущего состояния нервной системы. Другими словами, за каждым «предсказанием» стоит уникальная совокупность множества непросчитываемых факторов. И если реальный пододеяльник отличается по виду от того, каким его «предсказал» мой мозг (например, цветы на нём окажутся мелкими и неяркими), я, скорее всего, его не увижу. Ещё интереснее, что соотношение доверия к «предсказаниям» (priors) и «громкости» сенсорных каналов у каждого из нас своё. Это значит, что на одном полюсе окажутся люди, полностью захваченные своими внутренними ожиданиями: им будет очень сложно увидеть то, что не соответствует этим ожиданиям. А на другом — те, что в максимальной степени ориентируются на реальные стимулы, а не на «предсказания». А ещё важно, насколько наш мозг готов корректировать свои предсказания с учётом нового опыта или же выберет стоять на своём во что бы то ни стало. В рамках этой модели учёные сейчас рассматривают разные особенности и состояния, начиная от аутизма и заканчивая психозами. Уже можно сказать наверняка, что сдвиг в сторону предсказаний наблюдается у тех из нас, кто склонен к высокой тревожности или пережил травмирующий опыт. А ещё — у тех, кто обладает сильной визуальной образностью. Чем ярче ваши представления и фантазии, тем труднее вам будет найти реальный пододеяльник. Вот такие у нас с вами нейропластичные дела. А ещё скажу, что сейчас у меня есть внутреннее пространство для новых клиентов. Поэтому пишите, кто готов.

Оставила в параллельной соцсети небольшое сообщение о том, что тренд на «хоть плохонький, да свой», задержавшийся на нашей территории, шаг за шагом сдаёт позиции. За ночь прилетели десятки мужских комментариев. Самая их психотическая часть — это, конечно, оскорбления. «Шлюха», «дырка», «шкура», «юзаная». Рядом стоят обвинения в нетрадиционной ориентации, поскольку, по мнению комментаторов, они тоже должны меня оскорбить. На пути от психотического к пограничному — педалирование возраста и внешности. «Старая», «страшная», «никому не нужная». Это тоже узнаваемый слой; в нём редко находится что-то забавное, но в этот раз нашлось. Комментарий «некрасивая женщина старше 25-ти» таки заставил меня улыбнуться. «Старше 25-ти» — это очень куртуазно. Ближе к невротическому — фантазии о жизни без женщин. «Отлично, будет меньше навязчивого женского внимания», «хорошая новость — не буду чьим-то рабом» (!), «обойдёмся и без вас». Тут же привычные жалобы на необходимость оплачивать наши «салатики» и «корм». Наиболее здоровая часть комментаторов сомневается в моей профпригодности — «а вы точно психолог?», «ново-сделанные психологини на кер никому не нужны» (сохраняю авторское написание). И ещё один комментатор (он сразу попал в мои любимчики) предложил мне померяться пи… простите, интеллектом, найдя кубический корень из восьми и дав определение слову «валентность». Видимо, хотел задавить своим айкью. В целом, понятно, что выборка — не выборка. Разумные и стабильные мужчины, пролистнув пост, пошли дальше, тогда как он оказался триггерным именно для нестабильных. В то же время комментарии отражают тёмную часть мужского коллективного бессознательного. Мужчины ощущают, что привычная власть над женским постепенно утекает сквозь пальцы, и эта утрата вызывает много гнева.

В начале 1960-х группа американских исследователей заинтересовалась проблемой семейного насилия. Дело, как мы понимаем богоугодное, да вот только психологи столкнулись с непредвиденным затруднением. Мужчины, избевающие жён — вот сюрприз! — один за другим отказывались от интервью. Выход был найден элегантнейший. Исследовали просто переключились на более расположенную к сотрудничеству сторону — а именно, на избиваемых женщин. Засучив рукава, они выявили, что эти дамы — просто исчадье ада. Их описали кастрирующими, пассивными, агрессивными, нерешительными и фригидными. Буквально всё зло этого мира в одном флаконе. Конечный труд получил поистине грандиозный заголовок «Жена того, кто бьёт жену». Ну а коль проблема была обнаружена, психологи поспешили с ней разобраться. Мне неизвестно, сколько всего испытуемых подверглись коррекции и какой именно, но про одну знаю точно. После того, как ей запретили искать защиты от побоев у сына-подростка и потребовали предоставлять мужу своё тело по первому требованию, даже если тот был пьян и агрессивен, её лечение было признано успешным. Насколько я помню, папа Иоанн Павел II от лица католической церкви просил у женщин прощения за историческую дискриминацию. Но я ни разу не слышала, чтобы у женщин просили прощение за те отвратительные формы мизогинии, которые практиковались представителями помогающих профессий — психологами и психиатрами.

  С сексом одни проблемы. Едва родители берут высоту под названием "откуда берутся дети", едва угасает в душе стыд от скомканного, как первый блин, разговора с шестилеткой, как начинает маячить пубертат. А вместе с ним и ожидаемый деточкин переход от теории к практике. Стало быть, сказку начинать сначала: откуда что берётся - хламидии, герпес и нежелательная беременность. Сердце моё ликует, когда я вижу, как классно справляются некоторые мамы и папы (всё же больше мамы) с задачей номер один. Есть, есть среди нас взрослые люди, чей голос не срывается на слове "пенис" и кто интегрирует в единое целое прозу про сперматозоиды с поэзией про любовь. Это, безусловно, высокий полёт. И совсем уже космос, когда секспросвет похож на разговор двух живых людей, а не на кричалки со стен вендиспансера. А уж если в этом разговоре родитель что-то упоминает про удовольствие, тут я вообще готова плакать горячими катарсическими слезами. Но есть и третья задача, о которой, как по мне, сказано непростительно мало. Это разговор с девочками о том, что секс прекрасен и не вреден лишь тогда, когда очень его хочешь. Да, говорить о безопасности с дочерьми приходится снова и снова. О границах, эмоциональных и физических. О необходимости держать ухо востро, трезво оценивать окружение, не принимать напитки от малознакомых людей. И серьёзность этих тем словно перекрывает другие вопросы, уже не столь пугающие и всё же способные поставить юную женщину в тупик. До них как будто не доходят руки. А ведь они чертовски важны. От кого, как не от матери, девочка узнает, что женская сексуальность нежна и сложна; что желание не усиливается под напором, особенно поначалу, и одно лишь мужское "хочу" - не повод уступать, даже если этот мужчина кажется самым прекрасным? Ей не расскажут ни подруги, ни тикток, что любопытства, такого острого в этом возрасте, недостаточно, чтобы полюбить секс. Ещё нужна неспешность. Прислушивание к телу. Незыблемое право на отказ. Только тогда физическая близость будет радовать, а не калечить. «Ты можешь позволить себе не торопиться», — скажет взрослеющему ребёнку мудрая мама. Она не станет втирать про недоступность или чистоту, но подскажет, как не порушить суетой своё женское становление. И не убиваться, если всё же поторопилась, а искать свой темп. «Доверяй своему телу, не беги вперёд него». Разве бы мы сами не желали в своё время услышать такие слова?   Но сколько же всего должно произойти, думаю я, прежде чем такие разговоры станут повсеместно возможными Мне видится, что право желать и не желать, иниициировать и отказывать сперва должно быть присвоено обоими родителями. Что секс не должен быть способом уйти от скандала. Что чувствовать себя не только жертвой, но и соучастницей изнасилования — это ни разу не нормально, а ведь со многими замужними женщинами происходит именно это. Что ярость на себя, в очередной раз решившую потерпеть во избежание ругани или многодневного молчания, разрушает союз (и мужчинам однажды придётся это признать). Потому что у взрослых, чья близость хороша, беседы с детьми «про это» так же естественны, как и совместные чаепития.   В противном случае, как и я сказала, от секса одни проблемы.

Была в своё время потрясена, обнаружив, что нормотипичные люди, не акцентуанты, в определённой ситуации могут вести так скверно, будто у них смесь нарциссического и антисоциального расстройства личности. — Что же это за ситуация? — возможно, спросите вы, и я отвечу — это период разрыва отношений, от первых мыслей, что пора бы заканчивать, до объявления, что всё, конец. Они язвят, цепляются к словам, отмораживаются, обесценивают и проявляют вызывающую бессердечность там, где это ну совсем негоже. Бесятся, если партнёр пытается быть эмпатичным. Не отвечают на вопросы. Практикуют газлайтинг, отрицают очевидное. Высмеивают, обвиняют, перекладывают ответственность. То есть, демонстрируют поведенческие паттерны, характерные именно для НРЛ и АРЛ Есть мнение, что, показывая партнёру свои отвратительные свои стороны, они добиваются, чтобы он не выдержал и ушёл первым. Но я с этим мнением не согласна. Предполагаю, эта активация нарциссического внутри себя нужна для того, чтобы расчеловечить другого, поскольку с плохим объектом легче разорвать связь

У меня практически случился оргазм, хотя ничего не предвещало. Мы просто смотрели сериал про нефтяников. И в нём герой обращается к своему сыну: - Слушай, что говорит женщина. Запоминай ей слова и делай то, что она сказала. Ну и вот. Героя играет Билли Боб Торнтон, но дело не в его глазах (ладно, и в них тоже). Просто когда мужчина разговаривает на взрослом, у меня в животе бьются бабочки размером с упитанного голубя. Это волнующее ощущение. У героя Торнтона стальные, по сюжету, яйца. Такие мужчины бывают и в жизни, но далеко - где-то там, где надо спасать, преодолевать или исследовать. Их обветренные губы редко целуют жён в супружеской спальне, а мозолистые руки плохо справляются с подгузником. А тут мужчина после своей нефти приходит домой. Ужинает. Занимается сексом. Разговаривает с детьми. - Если тебе когда-нибудь придётся растить сына, просто помни: как ты вырастишь своего сына, так он будет растить своего. И этот круг почти невозможно разорвать. То есть, он, услада моих очей и огонь моих чресел, и детский опыт свой осмыслил, и выводы сделал. Так где, говорите, сейчас можно получить американскую визу? И как же неказисто, как же по-пупсячьи жалко звучат на его фоне слова известного нам маменькиного доминатора: - А заодно запомни, что там-парам-парам... на том основании, что я - мужчина. Не позорьтесь, Гога, хочется сказать мне ему. Я вас категорически не хочу.

Ребёночек сам нашёл себе подработку? Молодец, взрослеет нормально. И вот почему. Подработку подростки сейчас ищут в своих тиктоках (зачёркнуто) группах и каналах. Раз отыскал - значит, взаимодействует со сверстниками, адаптирован и вписан. Подработку нередко ищут из намерения "накопить на...". Вот вам и целеполагание, и стратегия с тактикой, и отсроченное удовольствие - всё как у больших. Подработка подразумевает выход в люди на новых основаниях, как автономная единица. Ни родители на ней не страхуют, ни школа. Раз справляется - значит, не боится. На подработке надо удержаться. Удержался? Значит, соблюдает правила, находит общий язык, соответствует KPI Так что, если подросток подрабатывает по собственной инициативе - ура ему и его маме с папой. Думаете, я зачем это пишу? А это я уговариваю себя не вмешиваться в процесс и дать дочери поработать на своём Озоне, раз уж она так решила. "А как же ЕГЭ?" - кричит внутри меня яжемать. "Зачем так бездарно тратить время, когда можно учиться?" "А вот она отработает несколько смен за три копейки, и увидит, что учиться нужно как раз для того, чтобы больше так не работать", - отвечает во мне кто-то другой. "Ну вы и язвы, - вмешивается третий, - у неё ж к экзаменам крыша уедет, если она не отвлечётся от стереометрии И вообще-то, работая, она тоже учится - только другому, не менее важному". И вот так, с диалогами в голове, я ухожу разогревать еду к возвращению проголодавшейся трудяги.

Человек — то есть, я — предполагал в эти выходные усердный труд на учебной двухдневке, а Бог в день психолога решил расположить меня в кровати, с вирусом и собакой. Это относительно новый для меня навык — сделать паузу вместо того, чтобы привычно превозмогать. Довольна собой, болею с толком и с расстановкой. А ещё, греясь о Найкин бочок, размышляю про три лика своей работы. Психотерапию можно уподобить терапии острого заболевания. Ты приходишь с жалобами к врачу (отсутствие радости, или панические атаки, или обсессии и ритуалы) — врач оценивает состояние и назначает лечение, благодаря которому симптомы ослабевают. Это самый понятный подход, не предполагающий необходимости задерживаться в кабинете после того, как полегчало. В другом варианте психотерапию можно сравнить с работой реабилитолога, довольно неспешной и кропотливой. Поскольку любая травма посерьёзнее разбитой коленки наносит ущерб всему организму, вынуждая его адаптироваться к произошедшему, то и восстанавливать приходится систему в целом. Помню, как мучительно у меня болела спина после операции на локте — из-за того, что рука не функционировала как обычно, по цепочке разладилась вся биомеханика. Вот и психологическая травма наносит системный ущерб. В человеке, чтобы он как-то приспособился к последствиям пережитого удара, формируются травма-компенсаторные стратегии, которые и «лечат» – позволяют выжить, и калечат, значительно искажая картину мира . В этом случае психотерапия направлена на постепенное восстановление ментальной «биомеханики», и она требует времени. Но есть и третий лик терапии, не имеющий медицинских аналогий. Он-то мне и дороже всего. Интересно, согласитесь ли вы со мной, что чем старше мы становимся, тем более сложные задачи ставит перед нами жизнь? Мне это стало очевидным давно, ещё задолго до психфака, и это осознание меня тогда сильно напугало. Опустевшее гнездо, старение, болезни, уход родителей — если, как в моём любимом меме, не слишком полагаться на апокалипсис, все эти вызовы придётся пройти. Но как? Сломленными и страдающими или же стойкими и сохраняющими свет в своей душе? Как я вижу, мы можем справляться со всё более сложными задачами только если усложняемся сами. Если нам удаётся заметить ограничения текущего уровня и превзойти его, не отринув прежнее, а включив то ценное, что было, в более широкую картину мира и себя. Так мы двигаемся, например, от «моё тело — досадная помеха» к «тело надо контролировать», затем к «тело — мой партнёр» и, наконец, «тело — часть моей целостности, и я — не только тело». Или от «лишь бы меня любили» к «пошли они все, мне хорошо одному», далее к «готов к отношениям на моих правилах» и до «мы вместе создаём близость и пространство для роста». С этой точки зрения мы не справляемся с жизнью, когда или застреваем на определённом уровне, не способные двинуться дальше, или отказываемся интегрировать в новую картину то, что было прожито — «выкинуть и забыть», «до основанья, а затем». И тут терапии — это поддержка процесса движения по спирали, фасилитация преодоления противоречий и интеграции на новом уровне. В ней нет, да и не может быть в клиническом смысле запроса, ибо никому из нас неведомо, кем мы станем, когда по-настоящему вырастем. Как и нет сроков. Мне хочется расти ровно столько, сколько я дышу.

А знаете ли вы, что среди советских хоровых шлягеров про крейсер Аврору или про дождинку и радугу есть песня "Игра"? Музыка Шаинского, слова Рождественского. "Я тебе, я тебе, я тебе говорю: сперва Научись, научись, научись не глотать слова". Герой песни, нейротипичный пионер, учит своего нейроотличного собрата говорить по-человечески, не превращая окончания слов в кашу. "Что это такое – портфель без "фель"? Это все равно что медведь без "ведь". И, конечно, если трамвай без "вай", Это что угодно, только вовсе не трамвай! Да!" Задорная такая песня! Надо же товарищу объяснить, как нелепо звучит его речь! Он ведь просто не понимает, что стоит приложить немного усилий, и всё наладится. Думаю, тут спрятан один из ответов на вопрос "откуда сейчас столько людей с диагнозами?". Они и раньше были, эти люди (и эти дети), вот только на них смотрели, как на упрямцев. Дурной характер, перевоспитать! Ленится, а мог бы, если б захотел. Да ему просто нравится привлекать внимание - вот и паясничает. Моя подруга детства, девочка со множественными нарушениями, ходила в обычную школу. Она с трудом читала, не понимала правил и не усваивала материал, но это никого не смущало. Тихая же, не мешает, пусть и двоечница. Это я не к тому, что раньше был кошмар, а вот сейчас!.. Сейчас проблем тоже выше крыши. С одной стороны, тенденция к гипердиагностике и злоупотреблению фармой (не в России, но есть такой тренд). С другой, по-прежнему высокая нетерпимость к людям с отличиями. С третьей, сокращение помощи детям с особенностями - кто в теме, тот у курсе. С четвёртой, при непрекращающемся росте информации о симптомах и синдромах вопрос "а делать-то что" зачастую остаётся без ответа. Ну и стоимость лечения и коррекции... мда. Из однозначно хорошего, пожалуй - это всё же бОльшая возможность для человека разобраться, что с ним не так, и, ак минимум, найти группы поддержки, где на него не будут смотреть как на чудика. Укоряющие песни про дизартрию вроде тоже больше не поют. И левшей, говорят, не перевоспитывают, хотя это неточно. Так что порой хочется жить очень-очень долго, чтобы посмотреть, что же там будет за поворотом.

Упрашивать мужа признать проблему и сходить к психотерапевту? А как он её признает, если вся его предыдущая жизнь была тренингом по избеганию самого себя? Критика к состоянию требует сознательного взращивания; наблюдающее Я не берётся из ниоткуда лишь потому, что кто-то погрозил пальцем. Конечно, человека нужно возвращать к реальности и говорить о своём возмущении тоже нужно, только в ответ прилететь может всякое. А шанс, что станет лучше, невелик. Искать себе утешения «на стороне» (нет-нет, я не про романы)? Разнообразить жизнь своими силами, находить единомышленниц, укреплять женскую дружбу? Это прекрасно — в том числе, и когда дома полный порядок. Но подруги не заменят давние отношения с супругом — да и не должны. Переживать эмоциональную недоступность мужа, как утрату: пусть муж жив и ушёл не к другой женщине, а во тьму нарастающего неблагополучия, но так или иначе его, прежнего и нужного, рядом больше нет. И это несправедливо с его стороны — взять и свалить после того, как отметили серебряную свадьбу. Не по-взрослому. Хотя… Хотя его, взрослого, возможно, никогда и не существовало (в смысле, несущего за себя взрослую ответственность). Просто раньше из-за большей адаптивности вопросы либо рассасывались, либо откладывались. «Пройдёт само», «не хочу, чтобы кто-то лез в мои мозги», «я сам справлюсь со своими проблемами» — вот они, привычные паттерны, которые до определённого возраста работали, а потом перестали. Перестали, в том числе, и потому, что от части проблем мужчина просто убегал. Таблетки вместо стоматолога. Пиво вместо антидепрессантов. Сверхурочные вместо разруливания конфликтов с домочадцами. Теперь же, когда быстро бегать уже не получается, проблемы настигают. Отсюда и тревога, и дисфория, и навязчивые мысли. Ну а у женщины тройной ущерб. Она не только остаётся без нормального партнёра, а ещё и вынуждена подлаживаться к непонятному перцу со странностями. Искать каждый день кривую козу, на которой можно к нему подъехать. И на личной терапии, вместо того, чтобы заниматься интересными вещами, она тратит время на вытряхивание переполненного контейнера — иначе разорвёт.

Давно ходила вокруг этой темы, как кот вокруг сметаны — и хочется, и боязно. Попробую подступиться. Знакомая как-то поделилась, что её муж приобрёл странную привычку. Вернувшись с работы, он, не раздеваясь, обходит квартиру с напряжённым лицом, словно что-то ищет, и перидически раздражённо вопрошает «почему это здесь, а не там?». Нет, он не в старческой деменции, ему слегка за пятьдесят. Но пока он не завершит своей ритуал (а квартира немаленькая), он не успокаивается. Ещё недавно этого не было. Другой мужчина примерно того же возраста устраивает истерики, если обнаруживает в холодильнике просроченный продукт. Семья и не бедствует, и к избыточным покупкам не склонна. Но человека как переклинило: каждая находка — трагедия. Третий, когда в гости приходит взрослый сын с девушкой, может весь вечер говорить ему что-то бессмысленно неприятное. Цепляется к словам, передразнивает, язвит. Сын спрашивает у матери — что стало с отцом, он так изменился, а она не знает, что ответить. Потому что супруг, если его спросить напрямую, либо свирепеет, либо делает удивлённые глаза — а что такого? Мужчины около пятидесяти, которые никогда не были в терапии. Как на них влияет возраст? Нарастает ригидность. Защиты огрубляются. Копинг-стратегий — и конструктивных, и деструктивных — становится меньше. Алкоголь переносится уже не так бодро. Спорт из-за здоровья тоже приходится либо сокращать, либо модифицировать. Кого-то из друзей уже схоронили, кто-то борется с онкологией, и дружеская компания, прежде казавшаяся несокрушимой, редеет. На работе тревожно —вокруг всё больше сотрудников, которые ощутимо моложе. На этом фоне усиливается дисфория (напряжённо-дурное настроение), беспокойство — а за ней и потребность в контроле, обсессивность, протест против любых изменений. Контакт с таким человеком, если сказать совсем мягко, становится затруднительным, но о трудностях партнёрши мужчина знать не желает. Впрочем, как и о своих собственных. Безрадностно, правда? Предвижу возражения и сразу уточню. Да, так происходит не со всеми. Да, такое бывает не только у мужчин. Но я сейчас размышляю не о возрастных проблемах в целом, а о том, что происходит в паре, в которой женщина уже много лет ходит к психологу, а мужчина — нет. Большинство клиентов в длительной терапии — это действительно женщины, и длительная терапия их меняет. Ригидность и потребность в контроле снижаются. Накапливаются инструменты для регуляции настроения. Коммуникативные настройки становятся более точными. Добавляются новые копинг-стратегии. Я бы сказала, что пребывание в терапии превращает психику в разогретый пластилин, способный в зависимости от задачи принимать разную форму, в отличие от пластилина подсохшего. И вот пластилин женщины разгревается, а мужской — засыхает. Чем они старше, тем разительнее контраст. Кроме того, в ходе терапии у человека обычно появляется потребность в более бережном и глубоком общении. Чем-то искренне поделиться, а в ответ услышать «ой, да забудь» или получить от партнёра за весь вечер ровно один вопрос «почему у нас в доме нет молока?» — это не то, чего просит душа. Тем более, дети выросли; времени друг для друга стало больше. Хочется пробовать вместе что-то новое, усиливать друг друга и обогащать. А вместо этого женщина оказывается на одной территории с молчаливым чужаком, всё дальше уходящим в своё дурное настроение. Что делать — непонятно. Бежать прочь, роняя тапки, как любят у нас рекомендовать? Но куда именно? С этим недовольным мужчиной были прожиты пара-тройка десятков лет. С ним — общие дети и собаки. Общее жильё. Общие воспоминания. Разумеется, в пятьдесят жизнь не заканчивается, но не каждый в этом возрасте загорится идеей начинать с нуля. Тем паче, что все предыдущие усилия как раз-таки были направлены на то, чтобы продолжать, пожиная плоды, а не начинать заново. «Мы строили, строили и, наконец, построили...». Построили, угу.

Поскольку до меня регулярно долетают отзвуки битвы мышей с лягушеками… то есть, тарелочниц со жлобами, я в конце концов заинтересовалась происходящим. И что я вижу? Я вижу, что до широких масс меееедленно доходит как бы давно уже очевидный факт, что никого в патриархальный брак больше не тащат. Как хочешь, так и живи. Хочешь традиционную семью с детьми — пожалуйста. Хочешь последовательную моногамию — супер. Без детей, но с двумя крысами? Вперёд. Хочешь детей без традиционной семьи? Рожай, насколько хватит денег и сил, потому что это будет только твой проект — как, впрочем, и все остальные. Семью не надо, а надо тройничок с симпатичными соседями? Чем бы взрослые по согласию не тешились. Гостевой брак каждые последние выходные месяца? Роман по видеосвязи? Жаркий вирт во Вконтактике? Дерзай, пути открыты. А если не сексом единым, то можно жить сестринским ко-ливингом, и никогда больше не иметь проблем, у кого стрельнуть муки или с кем вместе выпить чаю. Такая вот внезапно свалившаяся свобода. А там, где свобода — там и встреча с собой. Не всегда, между прочим, приятная. И вот люди шаг за шагом осознают, что на маркетплейсе отношений коммунизма нет и не предвидится. Если к кому-то одному не иссякает очередь, как некогда в мавзолей, то другого обходят за версту. А к кому-то вроде и подходят, но потом, узнав получше, быстро делают ручкой. И что самое возмутительное, предъявлять претензии бесполезно, поскольку Уголовный кодекс — на стороне незаинтересованных, а чем сочнее твои проклятия, тем меньше желающих в твою сторону смотреть. И всё. Ты остаёшься один на один со своим социальным и эмоциональным интеллектом. На что хватило обаяния, эмпатии, юмора — то и имеешь. Кошмар же. А дальше на фоне переживания тотальной несправедливости происходит то, что я называю для себя деконструкцией архетипического нарратива «мужчина приносит женщине мясо, женщина предоставляет мужчине секс». Нарратив разбирается на кусочки, которые переставляются в произвольном порядке (примерно как это происходит в ныншеней моде, когда пояс или рукава обнаруживаются не там, где их ожидают). Например, так: «не принесу мясо, но попробую получить секс» или «еду заберу, а секса не дам». Незамысловато? Да. Скучно? Безусловно. Но зато — знакомая полянка, за много веков мы привыкли на ней топтаться. А чтобы придумать что-то принципиально иное, нужны и драйв, и упомянутый уже эмоциональный интеллект, и главное, время. Новые сюжеты — это вам не российский сыр: они должны созреть и как следует выдержаться.

Тёмное это время —  с Самайна до Йолля. Хорошо бы его прожить аккуратно, не накосячив в эмоциональном быту   Вот, например, жалобы на мужа — ой, люди добрые, поглядите, какой поганец — вещь рискованная (на жену тоже — говорю это здесь, чтобы каждый раз не упоминать). Почти как вызов Садовника. Тут, если душа просит выустить аффект, лучше сделать это с психологом, остающимся в терапевтической позиции, сколько его оттуда ни выманивай. Ещё можно поговорить с умным другом: ты говоришь, а он слушает, раз умный. И рассказывать ему лучше не про поганца, а про себя. Тогда этот диалог, когда одного несёт, а другой отвечает бережным молчание, запускает чудодейственную алхимию. Ну и можно сочинять про поганцев истории, это вообще красота. Когда уже всё отболело, пережитое переплавляется в басню, анекдот или готический роман. Но только не с подрунями на регулярной основе, когда, не переводя дыхание, выдаёшь заученное — похолодало-то как, давайте беленького закажем, а мой придурок опять учудил... Вот так не надо, иначе леший заведёт в такие ситкомы, от которых ни толку, ни радости —  лишь зелёная тоска.   Друзья, это не руководство к действию. Это я такие сейчас считываю вайбы и делюсь тем, что унюхала.    Про бывших тоже надо с умом, говорит мне интуиция. Раз хочется жаловаться, значит, не очень-то он и бывший,  а значит, читай выше. Поддержка возмущённой общественности штука мощная: демоны через соцсети вызываются на раз, а что с ними делать потом  — руководства умалчивают. И хоть я не про криминальные истории сейчас, а про обычные житейские, но и в них можно такие полевые завихрения запустить, что отрикошетит мама не горюй.  Мы ж знаем, что порой с людьми делает внезапно свалившиеся слава/деньги/интерес общественности, а это тоже про полевую энергию, которая сбивает с ног раньше, чем включается префронтальная кора. Да даже если не про славу. Ляпнешь однажды в сердцах пакость про другого человека, и сказанное начинает жить своей жизнью, гуляет где-то там, обрастает мяском и возвращается, когда не ждёшь. Только не думайте, что я о вселенской справедливости — эти штуки не про плохо или хорошо. Просто слово — это такая вещь, которая активирует чёрные ящики чужих бессознательных, и чем больше в нём негатива, тем стремительнее это происходит. А бог его знает, чего там в ящиках-то.    Я сегодня ужасно нинаучная, ага, но любой психолог знает про силу слова.    И про детей тоже не надо. Это я как блогер с рубрикой «мать подростка» говорю. В рубрике я не про настоящую Лизу рассказываю, а больше про персонажа своего внутреннего аниме, зная, что на живого ребёнка этот персонаж влияет в минимальной степени — не больше, чем «мааам, а ты писала что-то новенькое про меня?». А если вдруг замечу, что влияние усиливается, то рубрику прикрою в тот же час. Вот в жанре аниме можно, как чует моя душа, а так чтобы взаправду жаловаться или восхвалять — рискованно очень. Восхвалять, даже, наверное, ещё рискованнее. Это будет как прессинг на детские плечики, помноженный на количество прочитавших.    В общем, ночи длинные сейчас, будем поосторожнее        

Соцсети продолжают мне подсовывать мужчин разной степени брутальности, желающих обучить представительниц прекрасного пола уму-разуму. Не иначе, как от душевных щедрот. «Если ты хотя бы два раза увидишь этот знак — беги от него!» «Что отличает дорогую женщину от дешёвки (и каждый мужчина это заметит)» «Ты можешь сколько угодно стараться его заполучить, но другая легко тебя переиграет» «Как стать той, из-за которой он сойдёт с ума» Иногда открываю, бывает дело — надо же поглядеть, чем там в поп-психологии окормляют. И вижу, что в тренде у нас жипити. Советы (кто бы мог подумать, да?) в своей узнаваемо несъедобной стилистике генерирует искуственный интеллект. Бруталы — только на озвучке. «Женщина не должна быть доброй. Женщина должна быть умной» «Хватит оправдываться. Каждоё твоё «потому что» — это слив твоей ценности» «Не ешь в дешёвых ресторанах. Твою самооценку считывает даже официант» «Отвечай правильно. «Завтра никак. У меня завтра катер. Друг позвал покататься» «Скажи ему так: «Я не твой план Б. На первом месте моя жизнь — план А» Похихикали вместе со мной? Отлично. Но смотрите, у этих рилсов тысячи лайков и сотни репостов. Женских репостов, разумеется. Женщины слушают, женщины верят, женщины покупают у бруталов курсы. И тут у меня появляется вопрос: а можем ли мы вообразить обратную ситуацию, в которой суровая женщина с интонациями а-ля Лабковский втирает мужчинам, как им следует себя вести, а они платят ей за это деньги? У меня вот не получается. И пожалуй, я не стану сейчас делиться соображениями, почему эта история работает только в одну сторону. Мне хочется предложить вам задуматься, почему это так. Подумать, как мы вообще назначаем себе авторитетов — зачем это делаем, в каких областях, с какой степенью доверия или критики принимаем их рекомендации. Мне кажется, что понимать себя в этом вопросе — значит, понимать, и на чём мы стоим, и куда идём. И кто нам чертит карту, по которой мы прокладываем собственный путь.

Еще с Лизиного дошкольничества я поняла, что наливать дочери чай бесполезно — откажется. Вместо этого надо поставить большую кружку себе, добавить кружочек душистого узбекского лимона и с наслаждением пить. Тогда сразу будет «ух, какой вкусный у мамы чай, можно ещё глоточек?». Если мне хочется увидеть свою дочь не в чём-то чёрно-бесформенно-подростковом, я уже знаю, что не надо предлагать ей шопинг. Вместо этого лучше устроить шопинг для себя. Тогда незамедлительно последует «мам, какой классный у тебя свитер, можно, я завтра надену?». Мать — та, кто дарит ребёнку вкус жить. Как писала Джойс МакДугалл, мать должна соблазнить его к жизни. Разумеется, слово «соблазнить» здесь не имеет сексуального подтекста: речь о том. чтобы передать ребёнку через своё желание и удовольствие нечто такое, что сделает и его жизнь желанной. Но вкус к жизни имитировать невозможно, и потому на другом полюсе от матери соблазняющей будет «мёртвая», по Андре Грину, мать — женщина в глубокой депрессии, чей ребёнок сперва пытается её «оживить», а потом, идентифицируясь с её замороженностью, следом замораживает и свои желания. Так говорят психоаналиики. А в целом тема соблазнения к жизни касается не только мамок и деток. Если вы умеете жить сочно, вкусно, причмокивая от удовольствия, то, конечно же, у вас не будет отбоя от тех, кто захочет потянуться к вашей чашке. И это снова не только про секс.