ПРОСТРАНСТВО ТИШИНЫ

Богослов Уилли Дженнингс вспоминает, как его родители создавали чувство безопасности и принадлежности, рассказывая дома истории: Моя мать Мэри научила меня уважать землю. Как и многие чернокожие женщины с американского Юга, она знала землю так же хорошо, как собственную душу. Я появился поздно. Я был последним из её одиннадцати детей, родившимся уже не на Юге, а на Севере, — плодом Великого переселения, когда чернокожие американцы, устав от расовой сегрегации Юга с его законами Джима Кроу, в поисках работы устремили свои надежды к северным городам и заново укоренили свою жизнь в более холодном климате. Так я родился в Гранд-Рапидсе, штат Мичиган, и каждую весну оказывался рядом с моей матерью Мэри в её саду на заднем дворе. Там, у самой земли, Мэри помогала мне глубже понять её жизнь, её историю и её надежды. Моя мать и мой отец, Айвори Дженнингс, были великолепными рассказчиками. Их истории лились так, как вода низвергается с Ниагарского водопада или течёт по Миссисипи. Они вбирали в себя большие и малые фрагменты: людей, места, шутки, происшествия, поговорки, проповеди, споры, одежду, еду, застолья, части тела и молитвы. Я никогда не мог вместить все эти истории. Мне оставалось лишь позволять им снова и снова омывать меня, пока я не научился находить своё место в потоке их исторической памяти. Мэри и Айвори Дженнингс обрели свой дом в Иисусе, Который поддерживал их во всех обстоятельствах: Через все их удивительные истории проходило несколько тем. Подобно огромным неподвижным скалам, определяющим русло потока, эти темы служили ключами к пониманию каждого рассказа. Главной из них был Иисус. Айвори и Мэри любили Иисуса. Сказать, что они были глубоко верующими христианами, — слишком бледное описание. Гораздо точнее было бы сказать: «Были Айвори, Мэри и Иисус». В ткань их жизни был вплетён Богочеловек Иисус: Он не просто служил подтверждением правильности их веры, но определял саму форму их историй. Истории об Иисусе и Израиле так тесно переплетались с рассказами родителей о самих себе, об их жизни на Юге и на Севере, а затем — с младшими детьми на Севере, что мне потребовались годы, чтобы отделить библейских персонажей от членов нашей большой семьи, библейских грешников — от грешников вокруг нас, а библейские места страдания — от тех мест, где страдали они сами. Но отделить библейские надежды от их собственных, реальных надежд я так и не смог. Они знали Библию, но, что гораздо важнее, они познавали мир через Библию… Маленькой девочкой [моя мать] жила со своей бабушкой, бывшей рабыней… Опыт сельскохозяйственного труда, жизни в постоянном соприкосновении с почвой, создал у неё противоречивые, но очень близкие отношения с самой землёй. Мои родители любили почву, землю, открытое небо, и в их саду я видел, какую свободу они ощущали в этом соприкосновении. Сад возвещал им самим и всему миру, что они совершенно свободны быть собой.

Отец Ричард размышляет об «Одиссее» Гомера как об архетипической истории, раскрывающей необходимость пути, на котором мы покидаем дом и возвращаемся в него: Дом — это другое название Духа, которым мы являемся, нашего истинного «я» в Боге. В тот самый миг, когда мы находим Бога в себе, мы обнаруживаем и себя внутри Бога — и это становится полнотой возвращения домой. До тех пор мы тоскуем по дому, хотя сегодня большинство, вероятно, назовёт это просто одиночеством, изоляцией, томлением, печалью, беспокойством или даже своего рода депрессией. Это внутреннее место пребывания Духа, которое одновременно является местом томления, обычно называют душой. Мы рождаемся с душой. Конец уже заложен в нас в самом начале, и он не даёт нам покоя, пока мы не придём к нему свободно и осознанно. В «Одиссее» пробуждение тоски и неудовлетворённости символизируют падение Трои и неспособность большинства греков вернуться домой. Кажется, они забыли о доме, обосновались на чужбине или не были достаточно решительно настроены вернуться. Всё это прекрасно описывает обычные обходные пути и тупики духовного странствия. Только Одиссей стремился домой любой ценой, и в нём воплощено то, кем предстоит стать каждому из нас. Тех, кто не ищет своего дома, возможно, символизируют встреченные Одиссеем лотофаги — пожиратели лотоса, забывшие себя и утратившие связь с собственной глубиной и осознанностью. Помните весло Одиссея, которое путник в глубине материка принял за лопату для веяния зерна? Его весло, символ занятий первой половины жизни, стало орудием внутренней работы — средством различать пшеницу и мякину, существенное и несущественное. Именно так во второй половине жизни мы обращаемся к духовному различению и более тонкому восприятию. Неудивительно, что это знаменует завершение путешествия Одиссея. Теперь он может вернуться домой, потому что на самом деле уже вернулся к своему истинному «я» во всей его полноте. Время плаваний под парусом и гребли, время одних лишь внешних свершений, закончилось. Теперь он может обрести покой в простоте и основании собственной глубинной жизни. Он свободен перестать непрерывно что-то делать и наконец наслаждаться самим бытием, чувствуя себя дома в самом себе. Итак, подобно Одиссею, мы покидаем Итаку и возвращаемся на Итаку. Но теперь она становится домом во всей полноте, потому что всё принято, ничто не пропало даром и ничто не вызывает ненависти; даже тёмные стороны нашего опыта обращаются нам во благо. Всё прощено. Чем ещё может быть возвращение домой?! Поэт Константинос Кавафис (1863–1933) прекраснее всего выразил это понимание в своём знаменитом стихотворении «Итака». Вот моё переложение его заключительных строк: Итака подарила тебе прекрасное путешествие. Без неё ты никогда не отправился бы в путь. С великой мудростью, обретённой в странствиях, с таким богатством собственного опыта ты должен наконец понять, что на самом деле означает Итака.

Исследовательница и рассказчица Брене Браун делится своим переживанием духовной тоски по дому. Слова «тоска по дому» часто вызывают образ ребёнка, испытывающего мимолётную печаль или временно скучающего по дому и семье. В современной культуре это чувство нередко обесценивают… считая его смутным переживанием ребёнка, впервые оставшегося на ночь в летнем лагере, а не глубоким и сильным чувством, которое составляет важную часть человеческого опыта и связано с нашей врождённой потребностью иметь своё место и ощущать принадлежность. Браун рассказывает о том, как её душа вновь и вновь тоскует по дому: Духовная тоска по дому постоянно присутствовала в моей жизни. Я испытывала её не каждый день, но это была предсказуемая, неизменно возвращавшаяся отчаянная потребность найти священное внутри себя, а не снаружи: мою душу, мой дом, Бога во мне. Это была тоска по месту, которое существует только внутри меня. Когда мне было за тридцать и за сорок, я время от времени поддавалась этому стремлению, бросала всё и со всех ног бежала навестить дом внутри себя. Дверью в мой внутренний духовный дом становилось какое-нибудь простое переживание, одна встреча с «тонким местом» — местом, где особенно ощутима близость священного. Возможно, я сидела в машине и слушала, как Лоретта Линн поёт «Как Ты велик», или после полудня плавала с Богом в озере Трэвис, или однажды вечером молилась, совершая ежедневный пересмотр дня — экзамен совести. Но после такого посещения я уходила и возвращалась в свой мир первой половины жизни. Я бы описала духовность этой первой половины жизни как приливы и отливы ностоса и алгоса — греческих слов, означающих возвращение домой и боль. За последние два года я обнаружила, что испытываю духовную тоску по дому чаще, чем не испытываю её. Она превратилась в почти ежедневную глухую печаль. Это не депрессия и не истощение. Это тревожащее осознание того, что я приближаюсь к завершению одного и началу другого. Я ухожу и прихожу. Есть страх, но есть и радостное предвкушение. Сегодня, возвращаясь домой — в то место внутри меня, где обитает Бог, — я больше не хочу ограничиваться коротким визитом, чтобы поскорее вернуться в мир «что подумают другие» и «сколько я успею сделать». Сегодня меня едва можно вытащить из дома. Меня привлекают другие разговоры и более глубокие отношения. Я хочу, чтобы это священное пространство стало моим домом, а не местом, куда я заглядываю, чтобы подкрепить свою «настоящую жизнь», протекающую вне моей связи с Богом. Я начинаю задумываться: не питается ли мой алгос, моя боль, разобщённостью с Богом и с моим истинным «я»?.. Покидать первую половину жизни страшно. Большинство из нас прекрасно освоило её суету и бесконечную гонку. Но дело в том, что, уходя из неё, я никогда, совершенно никогда по ней не тоскую… Возможно, я не тоскую по первой половине жизни потому, что она на самом деле никогда не была моим истинным домом.

Дом — это чувство в самом центре моей груди: чувство, что всё на своём месте, что разум, тело и дух пребывают в равновесии и гармонии… Оказаться вдали от дома, пусть даже на один день, — значит остро ощутить это. Это также понимание того, что дом — это то, что я сам в него привношу. В этом живёт тихое и несомненное знание: дом находится внутри меня и всегда там был. — Ричард Вагамезе, «Угли» В подкасте Everything Belongs («Всему есть место») отец Ричард размышляет о духовном пути, который петляет, то удаляя нас от нашего истинного дома, то приближая к нему: Первый выход из дома можно назвать созданием эго. Хотя это необходимый процесс, одновременно он создаёт и разделение. Я ставлю себя в центр. Вероятно, нам нужно пройти через это — по крайней мере, до середины жизни. Но затем нам необходимо позволить тому, что мы создали, перестать существовать. Возможно, я был прекрасным баскетболистом, но теперь это в прошлом. Или, возможно, я был красив, но и это осталось позади. Когда мы можем сказать «да» этому распаду созданного нами и всё же оставаться счастливыми, мы выполнили свою внутреннюю работу. Моё истинное «я» пребывает в Боге, а не в том, что я создал. Моё собственноручно созданное «я» дало мне хорошую тропу, по которой можно идти, и занятие на каждый день, но на самом деле это не я. Это может быть моя карьера или моё призвание. Однако, какими бы хорошими они ни были, они не являются моим истинным «я», моим домом в Боге. Если рассматривать жизнь как путешествие, я думаю, что в конечном счёте всё сводится к возвращению домой — туда, откуда мы вышли. По мере приближения к смерти я много об этом думаю. Мне кажется, лучше всего описать то, что предстоит, не словами «я умираю», а словами «я наконец возвращаюсь домой». Я пока не знаю, каково это, но в старости по-настоящему верю, что это — дом. Я не знаю, откуда берётся это доверие, и даже не знаю, каков этот дом, но знаю, что иду не в какое-то новое место. Я иду во все те места, которые глубоко познал. Они указывают мне на великую глубину, на Великую Реальность. Я действительно думаю, что смысл всего — в возвращении домой. [1] Епископ Епископальной церкви на покое и богослов Стивен Чарлстон предлагает благословение для нашего жизненного пути: Нам прощены ошибки, которые мы совершили. Нас любят безусловно. Нас благословляют, даже когда мы об этом не просим. О нас заботятся, когда мы беспечны. Нас понимают, даже когда наши слова лишены смысла. О нас помнят, Даже когда мы забыли самих себя… Дух, окружающий нас, — это сострадание. Возможно, мы не понимаем всего. Возможно, мы очень по-разному это описываем. Но каждому из нас предложено приглашение к свободе, Возможность увидеть глубже, путь, ведущий домой. Мы пробуждаемся к священному. Мы врастаем в святость. Мы находим то, что всегда было рядом.

11 октября - Международный День Пастора! Международный День пастора отмечается в разных странах во второе воскресение октября, а иногда общины празднуют его в течение всего месяца. Прихожане благодарят своих пасторов за служение и дарят подарки. Подобная благодарность может стать вдохновением и сохранить служителей от разочарований и эмоционального выгорания.

Отпустить себя в Бога — значит вернуться домой, к своему истинному «я». — Илия Делио Отец Ричард Рор размышляет о том, почему духовный путь «возвращения домой» требует удерживать напряжение между прошлым и будущим: Архетипический образ «дома» указывает сразу в двух направлениях. Он обращает нас назад — к первому предчувствию и вкусу единения, которое начинается ещё в материнском теле. Все мы вышли из какого-то дома — порой неблагополучного, — и этот дом закладывает в нас изначальное зерно возможного, идеального рая. Но этот образ указывает и вперёд, побуждая нас осознать, что это предчувствие и этот вкус единения могут оказаться подлинной реальностью. Он направляет нас, словно внутренний компас или устройство, помогающее найти дорогу домой. В «Одиссее» Гомера один и тот же дом — остров Итака — становится и началом, и концом путешествия. Карл Юнг выразил это в краткой, глубокой мысли: «Так называемая жизнь — короткий эпизод между двумя великими тайнами, которые на самом деле суть одна». [1] Каким-то образом конец уже присутствует в начале, а начало указывает на конец. Нам говорят, что даже дети, чьё детство было печальным или сопровождалось насилием, всё равно тоскуют по «дому» или «матери» в каком-то идеализированном образе и по-прежнему жаждут каким-то образом туда вернуться — возможно, хотя бы затем, чтобы на этот раз всё было так, как должно быть. Что за этим стоит? Я верю, что Единая Великая Тайна открывается нам в начале и вечно зовёт нас вперёд — к своему полному раскрытию. Большинство из нас не может отпустить это заложенное в нас обещание. Кто-то назовёт этот внутренний ориентир душой, кто-то — обитающим в нас Святым Духом, а кто-то — просто ностальгией или временем сновидений. Я знаю лишь одно: этот зов невозможно игнорировать. Он зовёт нас одновременно назад и вперёд — к нашему основанию и нашему будущему. Он ощущается как благодать, исходящая изнутри нас и одновременно пребывающая за нашими пределами. Душа живёт в таком вечном, глубинном времени. Разве не естественно предположить, что Бог вкладывает в нас желание того, что Он уже хочет нам дать? Я в этом уверен. Чтобы лучше это понять, обратимся к выразительному слову homesick — «тоскующий по дому». Обычно оно подразумевает печаль или ностальгию, внутреннюю пустоту, которая ищет наполнения либо в прошлом, либо в будущем. Я употребляю его в совершенно ином смысле. Я предполагаю, что одна и та же сила одновременно посылает нас в путь и притягивает к себе. Именно это имеют в виду христиане, когда говорят, что Космический Христос — и Альфа, и Омега. По-видимому, некая глубокая тоска по дому одновременно побуждает нас двигаться и зовёт вперёд. В нас есть присущая самой нашей природе неудовлетворённость, исполненная желания, которая одновременно отправляет нас в путь и влечёт вперёд. Она рождается из нашего изначального, коренного единения с Богом. То, что кажется прошлым и будущим, на самом деле — один и тот же дом, один и тот же зов и один и тот же Бог, для Которого «тысяча лет — как один день» (Псалом 89:5; в нумерации оригинала — 90:4), а один день — как тысяча лет.

Мастера дзен Тик Нат Хана осуждали за отказ делить людей на достойных и недостойных сострадания. Но утверждение, что его преследовали именно за сочувствие американским солдатам, требует уточнения. Во время войны его миротворческую позицию критиковали обе стороны. По биографии, опубликованной его общиной Plum Village, в 1965 году его стихи публично осуждали по радио противоборствующие стороны. В 1966 году южновьетнамские власти объявили его предателем после призывов прекратить бомбардировки и вывести американские войска; возвращение домой стало невозможным. То есть причиной преследования была прежде всего его антивоенная деятельность. Сострадание к американским военнослужащим действительно было частью его позиции: впоследствии он проводил ретриты для американских ветеранов войны во Вьетнаме, помогая им справляться с пережитым и чувством вины. Его община прямо описывает это как работу по примирению с людьми, которых отправляли нападать на его родину. Поэтому исторически можно сказать: Тик Нат Хана осуждали за миротворчество и отказ принять логику вражды; его сострадание распространялось и на американских солдат.

Кстати сегодня - всемирный день против смертной казни. А вы поддерживаете отказ от смертной казни? Я да. Человеческая жизнь священна и никто не в праве ей распоряжаться, кроме Бога. От зачатия до естественной смерти.

Медитация призывает к чистоте сердца, то есть к видению, не затемненному эгоизмом, нашими желаниями и представлениями. Раннехристианские монахи видели в идее чистоты сердца необходимое условие достижения цели христианской жизни, то есть полной ясности созерцания Бога. Медитация – это наш путь к этой цели. Об этом говорит Евангелие: «Блаженны чистые сердцем, ибо они увидят Бога» (Мф. 5:8). Медитация ведет нас к этой ясности – ясности в видении, понимании и любви, ясности, источником которой является простота. Конечная цель медитации – Царство Небесное. Оно является полной реализацией Божьей силы в нашем сердце. Однако, на пути к этой цели мы должны сделать первый шаг, который традиция называет «чистотой сердца». Медитация должна осуществить эту задачу – очистить наше сердце. Не стоит думать, что мы сможем выполнить эту задачу, опираясь только на техническую сторону метода. Метод важен, но гораздо важнее наше отношение. Мы должны проявить обычную человеческую простоту. Очень важно, чтобы мы понимали, что чистота сердца – это наша первая задача. Мы склонны изобретать способы достижения немедленных результатов. Но традиция, у которой мы учимся, не ориентирована на достижение экспресс-эффектов. Это традиция бесконечной деликатности, кротости и абсолютной верности. Чистота сердца приводит к ясности видения. Очень часто наше видение искажено эгоизмом и страстями. Мы часто оцениваем других с точки зрения их полезности для нас. Если мы ведем себя так, в нашем взгляде на других людей нет прозрачности, мы не видим их такими, каковы они на самом деле. Если не будем видеть людей такими, каковы они на самом деле, не сможем их полюбить. Еще раз вам напомню: конечной целью нашего христианского пути есть Царство Божие, созерцание Бога. Царство Божие – это момент реальности, в котором мы живем, черпая из силы и любви Бога, когда мы живем в поле Его любви, когда мы общаемся и расширяем эту любовь в своем сердце, жизни и отношениях. Во время медитации оставляйте мысли о себе и вслушивайтесь в ваше слово, в вашу мантру. Сложность состоит в том, что вы хотите думать о себе, но должны свести это желание к “нулевой точке”. Должны отвергнуть все свои мысли и принять на веру, что, дойдя до “нулевой точки”, вы переправитесь на другой берег, погружаясь в бесконечную любовь Бога. Должны очистить свое сердце через верность повторению мантры и поверить, что ежедневное возвращение, утром и вечером, к произнесению слова, в абсолютной верности, приведет вас со временем к точке чистоты. И в этой точки чистоты вы входите в тайну Бога. (Джон Мейн OSB «Голод глубины сердца»)

Рэнди Вудли, потомок чероки, откликается на призыв, который Франциск Ассизский произнёс на смертном одре: «Я сделал то, что мне надлежало сделать. Пусть Христос научит вас тому, что надлежит сделать вам»: У моих предков китува было представление, которое, на мой взгляд, передаёт подлинный смысл этого вопроса. Они понимали, что у каждого человека, каждого существа, каждого элемента творения есть особая ответственность — своя роль в гармонии целого. Не у всех эта роль была одинаковой. Одни были целителями, другие — воинами, защищавшими народ, третьи — земледельцами, четвёртые — рассказчиками. Но у каждого было своё дело, и община не могла жить без вклада каждого. Старая индейская поговорка выражает это ещё прямее: худшее, что можно сказать о человеке, — «Он ведёт себя так, словно у него нет родных». Вести себя так, словно у тебя нет родных, — значит жить так, будто последствия твоих поступков не расходятся кругами вокруг тебя. Это значит обращаться с миром так, словно ты в нём единственный. Это значит брать всё, что хочется, не спрашивая, что ты должен дать взамен. Знакомо? По сути, такова операционная система западного капитализма — мировоззрение, которое рассматривает землю как товарный запас, воду — как систему доставки, людей — как единицы рабочей силы, а больных — как источники дохода. Бери всё, что можешь, отбрасывай остальное и никогда не спрашивай, кто живёт ниже по течению. Мои предки жили прямо противоположным образом. Они понимали, что люди — младшие братья и сёстры в семье творения: растения, животные, воды и камни существуют здесь дольше нас и знают, как всё устроено. Наша задача — слушать, учиться и вносить вклад в благополучие целого. Это не метафора. Это стратегия выживания, выработанная за тысячи лет жизни во взаимных отношениях с землёй. Мистики всегда знали, что обособленное «я» — иллюзия, что мы вплетены в жизнь друг друга и всего творения. Что всё, что мы делаем одному из самых малых, мы делаем Священному. Коренные народы тысячелетиями воплощали эту истину в повседневной жизни — как образ бытия, которым нужно жить, а не как богословие, о котором нужно спорить. У него разные названия, но я называю его Путём гармонии… Вот к чему должно вести созерцание — к уязвимости. К более глубокому участию в жизни мира, а не к уходу из него. К готовности оставаться рядом со страданием достаточно долго, чтобы ясно увидеть, что именно нам надлежит сделать, а не к бегству от него. Уязвимость требует вдумчивого отношения к собственной жизни, но также и глубокого вхождения в жизнь всего сообщества творения — всех твоих родных.

В каждом произведении художника он восхвалял Художника; всё, что находил в сотворённых вещах, он относил к Творцу. — Фома Челанский о Франциске Ассизском Отец Ричард размышляет о том, как Франциск и Бонавентура видели в мире природы пространство, в котором мы учимся замечать Бога и любить Его: Святой Бонавентура (1221–1274) учил, что путь к любви к Богу начинается с любви к самым скромным и простым вещам, а затем мы движемся дальше. «Сделаем первый шаг восхождения с самой нижней ступени, представив себе весь материальный мир как зеркало, через которое мы можем перейти к Богу — высшему Мастеру», — писал он. И далее: «Высшие могущество, мудрость и благость Творца сияют во всех сотворённых вещах». [1] В конечном счёте мы либо любим всё, либо есть основания сомневаться, что мы вообще что-либо любим. Эту единую любовь и единую красоту многие средневековые богословы и другие мыслители описывали как «Великую цепь бытия». Смысл заключался в том, что, если мы не распознаём божественное Присутствие хотя бы в одном звене этой цепи, вся священная вселенная распадается. Творение — будь то планеты, растения или панды — не было лишь вступлением к библейской истории человечества. Мир природы имеет собственную благую и самодостаточную историю — нам нужно лишь научиться видеть её со смирением и любовью. Для этого необходима созерцательная практика: нужно остановить наш суетливый и поверхностный ум на достаточно долгое время, чтобы увидеть красоту, дать истине раскрыться и защитить присущую творению благость — независимо от того, приносит ли оно нам пользу и нравится ли нам. [2] Францисканский поэт Мюррей Бодо видит во Франциске образец созерцательной молитвы вместе с творением: Франциск занял своё место среди других созданий и вместе с ними, в благоговении и молитве, восхвалял Бога. Я убеждён, что доброта наших поступков по отношению к окружающему миру и наша благодарность за него во многом зависят от глубины той тишины, из которой эти поступки рождаются. Как и святой Франциск, только в тишине и уединении мы учимся видеть и слышать другие создания и откликаться на них с благоговением, выходя за пределы собственного суетливого и шумного «я»… Лишь тишина уединённого всматривания и вслушивания может исправить то, что сегодня превратилось в насильственную эксплуатацию и поругание красоты и плодородия самой земли, которая питает нас, поддерживает и направляет… На умбрийском наречии то, что делает земля, выражается словами sustenta — «питает» — и governa, которое в одном из переводов передаётся как «направляет», «указывает путь», а также «производит», то есть «порождает». Эти три глагола описывают и то, что безмолвное созерцание делает для нас: оно питает нас, направляет и рождает понимание и мудрость. Я не могу доказать это утверждение и не стремлюсь к этому, ведь тогда оно стало бы всего лишь ещё одним доводом в споре. Я могу только попросить вас попробовать, пережить и почувствовать это. Именно так поступил святой Франциск в своё время и в своём месте. И в нём что-то начало расти — медленно, словно растение.

Бразильский богослов и философ Леонардо Бофф подчёркивает, как Франциск Ассизский видел в различных частях творения своих родных: [Франциск] с благоговением ступал по камням, памятуя о Том, кто назвал себя камнем; убирал улиток с дорог, чтобы люди их не растоптали; зимой давал пчёлам мёд и вино, чтобы они не погибли от холода и голода… Родство не ограничивается людьми: оно охватывает весь космос… Здесь мы видим иной способ быть в мире — совершенно отличный от того, который свойственен критикуемой нами современности. Современный человек ставит себя над вещами, чтобы владеть ими и господствовать над ними, тогда как святой Франциск пребывает вместе с ними, чтобы любить их и жить с ними, как с братьями и сёстрами в общем доме. Даже тревоги и страдания «он воспринимал не как страдания, а как сестёр». Саму смерть он приветствует как сестру, ведущую нас к жизни. Во францисканской вселенной ничто не мертво; вещи не существуют лишь для того, чтобы их могла присвоить человеческая рука, и не лежат беспорядочно рядом друг с другом, без взаимных связей. Всё складывается в великую симфонию, а Бог — её дирижёр. Всё живо и обладает личностным характером. Интуитивно Франциск открыл то, что мы теперь знаем благодаря эмпирическим исследованиям: все живые существа — братья и сёстры, поскольку их генетический код [почти] одинаков. Франциск переживал это кровное родство мистически. Все мы живём вместе под одной родительской крышей. Поскольку мы братья и сёстры, мы любим друг друга; насилие между членами семьи никогда не может быть оправдано. [1] Сестра Элизабет Джонсон отмечает, как осознание нашего родства со всем творением приводит к пониманию «глубокого воплощения»: Плоть, которой стало Слово Божье в конкретном человеке, — часть древа развивающейся жизни на земле, а оно, в свою очередь, является частью необъятного тела космоса… Чтобы выразить этот широкий смысл, датский богослов Нильс Грегерсен предложил понятие «глубокое воплощение». Его начинают использовать в богословии, чтобы обозначить, насколько глубоко Бог во Христе через человеческую плоть входит в живую ткань органической жизни, с её ростом и распадом, — в более широкие процессы развивающейся природы, которые порождают и поддерживают жизнь… Бог, несущий спасение, стал человеком — частью большого человеческого сообщества, которое разделяет единую ткань жизни с другими созданиями. Все они состоят из космического вещества и подвержены смерти и распаду… С точки зрения глубокого воплощения, Евангелие от Иоанна говорит о том, что sarx [плоть, материя], которой стало Слово Божье, не только соединяет Иисуса Христа с другими представителями человеческого рода. Эта связь простирается за наши пределы, соединяя Воплотившегося со всем развивающимся биологическим миром живых существ и с космической пылью, из которой они состоят.