ЕГОР СЕННИКОВ

Борис Бабочкин вспоминает первую читку сценария «Чапаева» — https://chapaev.media/articles/8513. «Я вспоминаю съемочный период „Чапаева“, и иногда мне кажется, что он прошел очень быстро. Некоторые сцены были сняты в одну смену, без остановок и повторений. Например, сцена с картошкой. Она была найдена случайно. Летом 1933 г. мы сидели в избе у колхозника в деревне Марьино Городище и ждали солнца. Это было наше обычное занятие в то лето. Изба мирного колхозника превратилась в красный партизанский штаб. На столе — гранаты, пулеметные ленты, в углу свалены винтовки. За окном пыхтит допотопный автомобиль. Мы — чапаевцы. Хозяйка принесла угощение — вареную картошку. Рассыпалась по столу картошка, и одна, уродливая, с наростом выкатилась вперед. Кто-то сказал: „Идет отряд походным порядком. Впереди командир на лихом коне...“ Хозяйка поставила на стол огурцы. — „Показался противник“, — добавил другой. Запомнили этот случай и потом в Ленинграде быстро и весело сняли эту сцену, несколько изменив первоначальную наметку сценария».

Вместе с Никитой Смирновым пообщались с Андреем Лошаком о его фильме про сторонников Навального, премьера которого состоялась на ютубе перед выборами. Поговорили о перспективах и вообще: http://seance.ru/blog/interviews/andrey-loshak-interview/ "— Про перспективы героев вы рассказали. А какие перспективы вы для себя как документалиста видите в ближайшее время? Сложившаяся обстановка, необходимость снимать «в YouTube» не давит на вас? — Усиленное давление продолжается с 2012-го года. А давление не форсированное, растянутое во времени, началось еще с разгона НТВ, и я ощущаю его на себе очень давно. С увольнения Парфенова уж точно. То есть, я очень давно живу в этом состоянии. Для документалиста это нормально: есть многое, что нужно зафиксировать и осмыслить, так много, что сложно выбрать и остановиться на чем-то одном. Никто не снимает про дело Дмитриева, про «Новое величие». У меня есть несколько идей в разработке, и я сам не могу пока сказать, какой из них займусь".

Самолеты, выстроившиеся в свастику, пролетают над партийным съездом НСДАП в Нюрнберге.

В 1929 году в Америку прибыло трио советских кинематографистов-соратников — Сергей Эйзенштейн, Григорий Александров и Эдуард Тиссэ. В США их пригласила компания «Парамаунт», которая вынашивала планы совместной работы с Эйзенштейном. Планы остались только планами, но эта поездка оказала самое серьезное влияние на Григория Александрова, очарованного американским кинематографом. В Америке он во второй раз встретился с Дугласом Фербенксом и Мэри Пикфорд, а также познакомился с Чарли Чаплиным, с котором в последствии встретится еще не раз. О влиянии Голливуда на Григория Александрова — текст Марка Кушнирова — https://chapaev.media/articles/2560 «Григорий Васильевич никогда не скрывал, что самым сильным и плодотворным впечатлением от Голливуда стал для него именно Чаплин. Тот пребывал тогда на гребне удачи — в самом расцвете своего обаяния, и все невольно тянулись к нему. Со своей стороны, Чарли Чаплин проявил к „русским гостям“ максимальное дружелюбие и любопытство. Они коротко сошлись — вместе гуляли, играли в теннис, купались на знаменитом калифорнийском пляже, катались на шлюпке, смотрели фильмы. Часами просиживали в его „деловом особняке“ — иногда с вечера до рассвета. Он пригласил их к себе в студию. Несколько дней они наблюдали его „в деле“ — на площадке, в просмотровом зале. Он снимал тогда одну из величайших своих картин — „Огни большого города“.»

Гиммлер с женой Маргарет. Их дочь Гудрун умерла только в мае этого года — и всю жизнь оставалась сторонницей взглядов своего отца

Напоминаю, что у этого канала есть чат — @chatanddocs Там можно обсудить проблемы очень широкого диапазона — от истории Финляндии и литературы эпохи Просвещения до феминизма и проблем преподавания русской истории. Заходите!

​​Читаю эссе Иштвана Деака про гитлеровскую Европу — сборник его эссе и рецензий, опубликованных в The New York Review of Books, на книги, посвященные Холокосту и Нацистской Германии. Говоря о генезисе нацистского режима он начинает так: «Гордон Крейг в книге „The Germans“ (New York: Putnam’s, New American Library, 1982) представил версию своего классического объяснения нацистского режима. По словам Крейга, все началось из-за немецких романтиков. Рискуя упростить сложную и изящную точку зрения Крейга, мы опишем его взгляды так: нацизм не возник бы, если бы немцы девятнадцатого века смогли освоить опыт Просвещения. Вместо того, чтобы развивать свои критические способности, они выбрали эскапизм, сбежав в музыку Вагнера и в приключенческие истории Карла Мая — оба, кстати, были чрезвычайно любимы Гитлером. Политический романтизм характеризовал и немцев двадцатого века: „Он произвел впечатление на образованный средний класс и особенно академическую молодежь и помог как ослабить их уверенность в демократической системе, так и укрепить их скрытую тенденцию к эскапизму. Бенефициаром работы политического романтизма был Адольф Гитлер“. Несмотря на его серьезные обвинения по отношению к интеллектуальной традиции Германии, Крейг очень оптимистично относится к сегодняшним немцам. Он видит резкий разрыв с романтизмом после 1945 года, когда большинство немцев наконец вернулись в реальность и выбрали путь рационализма. Это правда, пишет он, что иррациональность еще не ушла целиком (хорошим примером здесь может послужить деятельность группы Баадера-Майнхоф и Фракции Красной Армии), но в целом эпоха политического романтизма в Германии закончилась. (Его книга была опубликована еще до появления партии зеленых)». Дальше Деак, конечно, приводит и взгляды других историков: левый английский историк Саймон Тэйлор считал причиной появления такого режима сражения между немецкими социал-демократами и коммунистами, наряду с обеднением среднего класса; Фолькер Бергхан изучает социальные реформы Веймарской Германии и приходит к выводу, что от них мало выиграли профсоюзы, но много — крупные предприниматели, превратившие свои концерны в гигантские картели, контролировавшие экономику и уничтожавшие небольших производителей; Уильям Шеридан Аллен, изучавший приход нацистов к власти на примере Нортхайма — небольшого города в Нижней Саксонии — демонстрирует, что стремление среднего класса контролировать низший городской класс и их политических представителей, Социал-демократическую партию, привело к росту популярности нацистов (а Великая Депрессия подлила масла в огонь). Все это здорово и интересно, но у меня остались вопросы к Крейгу, о котором говорилось в начале. Это действительно очень изящная точка зрения - отмотать мировую историю до XVIII века и там-то найти ответы на все проклятые вопросы. В другой своей книге Крейг и вовсе писал о Гитлере так: «Адольф Гитлер был sui generis, силой без реального исторического прошлого ..., устремленной к завоеванию власти для своего собственного удовлетворения и к уничтожению людей, существование которых было для него оскорблением и чье уничтожение было бы его триумфом и торжеством». Это очень увлекательно — думать, что рационализм Просвещения служит эдаким предохранителем от безумия романтизма, но как с такой точкой зрения можно всерьез соглашаться не представляю. Я даже не буду говорить о том, какой политический бардак устроили рациональные и просвещенные организаторы Французской революции и куда их вынесла волна политической жестокости. Это все и так ясно. Но ведь и XIX, и уж тем более XX век наглядно продемонстрировал, что те, кто всерьез воспринял Разум, Просвещение и Материализм могут построить мир не менее чудовищный, чем тот, что был порожден фантазией германского романтизма. Примеров так много: от Ленина и большевиков, людей предельно материалистичных, до камбоджийских коммунистов, ведомых Пол Потом — человеком, восхищавшимся Руссо. С другой стороны, романтический итальянский фашизм в шкале насилия совсем не дотягивал до стандартов Нацистской Германии.

⬆️⬆️⬆️ Агитационные плакаты времён Первой мировой

Буковский в знаменитой передаче «Апострофы»

Про крейзи-кайзера Вильгельма II и о том, как он своим будущим противникам рассказывал о своих военных планах "В ноябре 1913 года короля Альберта пригласили в Берлин, так же как девять лет тому назад его дядю. Кайзер устроил в его честь королевский обед, стол был украшен фиалками и накрыт на пятьдесят пять гостей, среди которых были военный министр генерал Фалькенхайн, министр имперского флота адмирал Тирпиц, начальник генерального штаба генерал Мольтке и канцлер Бетман-Гольвег. Бельгийский посол барон Бейенс, также присутствовавший на обеде, отметил, что все это время король имел необычно мрачный вид. После обеда он видел, что король разговаривал с Мольтке. Лицо Альберта, слушавшего генерала, с каждой минутой все больше темнело. Покидая дворец, король сказал Бейенсу: «Приходите завтра в девять. Я должен поговорить с вами». Утром он совершил прогулку с Бейенсом от Бранденбургских ворот мимо блестевших белым мрамором и застывших в героических позах скульптур Гогенцоллернов, укутанных, к счастью, туманом, до Тиргартена, где они смогли поговорить «без помех». Альберт признался, что уже в начале своего визита он был шокирован Вильгельмом, когда на одном из балов тот указал ему на генерала — этим генералом оказался фон Клук, — который, по словам кайзера, выбран «возглавить марш на Париж». Затем вечером накануне обеда кайзер отвел Альберта в сторону для личной беседы и разразился истерической тирадой против Франции. По его словам, Франция не прекращает провоцировать его. Как результат подобного отношения, война с ней не только неизбежна, она вот-вот разразится. Французская пресса наводнена злобными угрозами в адрес Германии, закон об обязательной трехлетней военной службе явился явно враждебным актом, и движущая сила всей Франции кроется в ненасытной жажде реванша. Альберт попытался разубедить кайзера — он знает французов лучше, каждый год посещает эту страну и может заверить кайзера в том, что французский народ не только не агрессивен, но, напротив, искрен¬ не стремится к миру. Напрасно — кайзер продолжал твердить о неизбежности войны. После обеда этот припев подхватил Мольтке. Война с Францией приближается. «На этот раз мы должны покончить с этим раз и навсегда, Вашему величеству трудно представить, каким неудержимым энтузиазмом будет охвачена Германия в решающий день». Германская армия непобедима; ничто не в силах противостоять furor Teutonicus, натиску тевтонцев; ужасные разрушения отметят их путь; их победа не вызывает сомнений. Позднее король и посол узнали, что на том же обеде майор Мелотт, бельгийский военный атташе, услышал от разоткровенничавшегося Мольтке еще более поразительные вещи: война с Францией «неизбежна», она намного «ближе, чем вы думаете». Мольтке, обычно проявлявший большую сдержанность в разговорах с иностранными военными атташе, на этот раз «распоясался». Судя по его словам, Германия не хочет войны, однако генеральный штаб «находится в состоянии готовности натянутого лука». Он сказал, что «Франция должна решительно прекратить провоцировать и раздражать нас, ибо в противном случае нам придется прибегнуть к действиям. Чем скорее, тем лучше. Мы сыты по горло этими постоянными тревогами». В качестве примеров подобных провокаций, не считая «крупных дел», Мольтке назвал холодный прием, оказанный германским авиаторам в Париже и бойкот парижским обществом майора Винтерфельда, германского военного атташе".

Александр Хант («Как Витька Чеснок вез Леху Штыря в дом инвалидов») объявил о сборе средств на новый фильм. Он называется «Межсезонье», и вдохновлён историей трагической гибели псковских подростков. Егор Сенников поговорил с режиссером, который сейчас находится в лагере в Анапе и отбирает юных актеров. http://seance.ru/blog/interviews/mezhsezonje-interview/ «У меня будет совершенно небольшая съемочная группа, примерно 25 человек. Я хочу отправиться в такое путешествие, в котором мне никто бы ничего не запрещал и не мешал, а я бы занимался только одной задачей — сделать кино, которое будет стрелять в зрителя».

«Для нас „потерянное поколение“ — по определению иностранцы. Русский опыт выпал из вселенского, вытесненный опытом гражданской. Нельзя сказать, что русский „текст потерянного поколения“ скуден: „Иностранный легион“ Виктора Финка и „Экспедиционный корпус“ Ильи Кривошапкина, две „Войны“ — Николая Тихонова и Всеволода Вишневского, „Шестой стрелковый“ Михаила Слонимского. Но мировая война осознавалась как увертюра к войне гражданской. Трехлетний бред Мазурских болот, Сморгони, Барановичей ожесточил, научил и приохотил убивать миллионы окопников, вооруженных — на свою погибель — государем императором». https://chapaev.media/articles/9073 Еще один текст из курса «Чапаева» о ветеранах в кино — размышление о судьбе поколения, вернувшегося с Гражданской войны. Валентин Катаев и Борис Лавренев, Эдуард Багрицкий и Константин Федин, Аркадий Гайдар и Всеволод Вишневский, Евгений Шварц и Михаил Зощенко — все они прошли через кровь и огонь. Как они переживали этот опыт, как он отражался на их творчестве и их личности — об этом в тексте Михаила Трофименкова.

Немного Ленинграда и Москвы времен Перестройки

После перерыва продолжаю свою серию текстов на "Горьком" - в этот раз рассказываю о любимых книгах Пол Пота (он же - Салот Сар). Вообще, он довольно скупо рассказывал о своей жизни, но из того, что можно узнать из обрывков интервью и редких воспоминаний знакомых, составилась довольно занятная картина: нежно влюбленный в поэзию Верлена и очарованный монументальностью Кропоткина человек. В общем, спешите читать. https://gorky.media/context/russo-i-verlen-v-kambodzhijskih-dzhunglyah/ "В конце 1940-х Салот Сар получил стипендию на обучение во Франции и уехал в Париж изучать электротехнику. Именно там он познакомился с группой молодых камбоджийцев, организовавших марксистский кружок. Многие из участников этого кружка стали затем видными фигурами в движении Красных Кхмеров. Прежде всего здесь стоит упомянуть о Иенг Сари, старом друге Пол Пота: Сари был неформальным лидером кружка и поучал своих товарищей, чтобы те поменьше тратили время на женщин, так как они отвлекают от марксизма. Кстати, вместо отношений Сари предлагал мастурбацию как достойную замену сексу. Пол Пот интересовался политикой, но большинство своих мнений и политических взглядов он формировал не в результате чтения книг, а благодаря газетам, журналам и публицистике в широком смысле — от Le Humanite до Les cahiers de communisme. Однако были книги, которые очень сильно на него повлияли в парижский период жизни. Вот как он рассказывал об этом сам спустя десятилетия: «Я все время искал подержанные книги, которые продавались вдоль Сены — мне нравилось читать старые книги. Свою стипендию я в основном тратил на аренду жилья и еду, поэтому свободными у меня оставалось 20 или 25 франков, но у меня было много книг для чтения. Прежде всего „Великая Французская революция” Кропоткина. Я ее совсем не понимал, но я ее прочитал... Я начинал как националист, потом был патриотом, а затем стал читать прогрессивные книги»."

Жан-Поль Сартр у стен тюрьмы Штаммхайм перед его свиданием с Андреасом Баадером, декабрь, 1974 год. Ph: AP

Продолжаем знакомство с курсом «Ветеран на экране». В статье, написанной специально для «Чапаева», Елена Грачева пишет о тех, кто пришел с войны на экран — и о том, как менялся их образ. https://chapaev.media/articles/9039 «В кино шестидесятых—семидесятых годов фронтовики почти в каждом фильме. Даже если военный опыт напрямую не связан с сюжетом, даже если он не проговаривается или проговаривается вскользь, к слову, — именно война становится источником всего, что герой знает, понимает и чувствует. Это могут быть самые разные персонажи: слесарь-алкоголик Кузьма Иорданов из картины „Когда деревья были большими“ (1961), циничный ученый Алик из „Июльского дождя“ (1966), авторы документальных монологов в „Асе Клячиной“ (1967), учитель Илья Мельников в картине „Доживем до понедельника“ (1967), болтун Бронька из „Странных людей“ (1969), музыкант Сарафанов из „Старшего сына“, написанного Александром Вампиловым в 1968 году (экранизация 1975 года). Мы начинаем понимать героев только тогда, когда начинаем смотреть на них сквозь призму их фронтового прошлого. Только тогда становятся понятнее их цинизм или усталость, принципиальность или детская радость, горечь или ожесточение, умение быть счастливыми и несчастными».

Фотографии 1991 года, Москва