Будь сложнее

Легенда двенадцатая. Сергий Радонежский Уже не оставалось никого: ни мальчика, глядящего на воду, когда другие мальчики играют, и видящего странные растенья, которым подходили имена, похожие на дым по воскресеньям: смоковницы, маслины, вайи... ни юноши, который был, как слух, и шел, и шел, опережая просьбу... ни мужа, разделившего с медведем последний хлеб и ставящего стены на том холме, исполненном, как сон... ни старца, о котором говорили, что ангелы беседуют при нем. Итак, не оставалось никого. Ни прошлого наставника монахов, учителя мужающей земли, ни будущего, перед кем мы сложим тяжелые дела свои и скажем: мы сами не осмелимся, но ты проси за нас.                 Душа похожа на широкий круг глядящих на событье: оно идет, оно еще в слезах – и в первом счастье, требующем счастья, оно уходит. Это как цветок. И кто его возьмет, когда не ты, к твоим цветам, стоящим на коленях? – проси за нас.                 Но в этот поздний час уже не оставалось никого. Был хвойный лес, и папоротник, и хвощ, и птичий крик, и горькие кусты, и воздух деревянный, как лучина, горящая еще за десять дней. Там кто-то шел и думал о пути. И вдруг не выдержал – и поклонился тому, что в сердце у него сбылось. И тот, кого уже не оставалось, кто был уже ненастье, хвойный лес, и вздрагивающий, и ждущий воздух, кто был глубокий искренний амбар таинственного северного хлеба, – спокойно опустился на колени перед поклоном                  и остался виден издалека, и всюду, и внутри. Ольга Седакова

После ночного чтения эссе Бродского об истории («Профиль Клио» — очень рекомендую) приснилось вот что. Есть что ли эффект масштаба, который известен каждому при взгляде на окружающих, но редко доступен при суждении о своих делах. Так, чем «выше» по карьерной лестнице мы забираемся, тем более общими вещами заняты: если землекоп касается мёрзлой земли, то директор этого землекопа занят чертежами (в лучшем случае), переговорами о траншеях, бюджетами... ну и так далее. К земле он если и имеет, то вынужденно опосредованный интерес; иными словами, если трогает, то для себя и в свободное от работы время. И в России все мы знаем, как обычно выполняются облачные инициативы директоров на местах, землекопами средних и низших звеньев. И масштаб тогда (о котором, собственно, речь) — масштаб удаления от земли, от своих желаний и чувств. Воспринимая что-то как ресурс, мы делаем себя инструментом. А когда инструмент ломается? О чём это всё? Не знаю, думаю, что зимой очень сложно копать могилы.

Что делать Штирлицу в победившем рейхе?

Сегодня среда, а значит мы снова читали Бубера. Что меня удивляет в его текстах (и не только его, это чувство со мной, когда я читаю философов, размышляющих о божественном) — так это то, что их речь очень часто есть водопад поэтического. Это удивление не сомнительного свойства, но радостного; мне кажется, что поэтическое есть способ стягивания распадающегося ежесекундно мира. Мы разделяем суждениями мир, Поэтика его соединяет. Что делать? Удивляться. Смотрите сами (я разделю сплошной текст Бубера на строфы, чтобы было ещё нагляднее и приятнее): Как много того, что не может пробить корку вещности! О кусочек слюды, созерцая однажды тебя, я впервые постиг, что Я не есть нечто «во мне», – однако с тобой я был связан только во мне; только во мне, не между тобою и мной это случилось тогда. «Я и Ты» Мартин Бубер

сегодня я собеседник бога

Друг - это тот, кто знает твою песню и поет ее тебе, когда ты ее позабыл. Он помнит твою красоту, когда ты о ней забываешь, твою целостность, когда ты разбит, твою невинность, когда ты ощущаешь себя виноватым и твою цель, когда ты в замешательстве. Алан Коэн

Любовь ничего не продаёт

Обсуждаем с женой «Американский пирог», который ей (к её удивлению) очень понравился (а я так вообще его обожаю). Пришла такая мысль: Само название как изящно — американский пирог — а пирог, реальный пирог есть метафора подросткового и родительского смущения относительно секса; и пирог есть метафора, передаваемая от отца сыну, и весь этот фильм — разворачивание этой метафоры-невозможности поговорить без смущения о столь важном. И всё это в современных американских реалиях. Не название, а чудо. P.S. Не помню, по какому поводу испечён пирог в фильме. Может, это тоже символично.

Если ты сравниваешь себя не с Иисусом, а с соседом, у тебя проблемы Очень важный разговор Артёма (https://t.me/thinking_reed) и Линор Горалик (https://t.me/na_slovah) о литературе и современности. Минуты до двадцатой у Линор проблемы со связью, а потом тройка несётся неудержимо https://www.instagram.com/tv/CHQdq2vHHgV/?igshid=1e2r316vdsl4j

Неважно, какой ты, если тебя любят. Неважно, какой ты, если тебя не любят.

Мир двойствен для человека в силу двойственности его соотнесения с ним. Человек воспринимает то, что есть в окружающем мире, — просто вещи и существа как вещи, он воспринимает то, что происходит в окружающем мире, — просто процессы и действия как процессы, вещи, составленные из свойств, процессы, состоящие из моментов, вещи в пространственной, процессы — во временной сети мира, вещи и процессы, ограниченные другими вещами и процессами, ими измеряемые, с ними сравнимые, упорядоченный мир, расчленённый мир. Этот мир в известной степени надёжен, он обладает плотностью и длительностью, гармоничное сочетание частей в его ансамбле доступно обозрению и обладает наглядностью, его воспроизводят, закрыв глаза, и проверяют с открытыми; вот он, здесь, ты можешь чувствовать его близость всей поверхностью своего тела, если ты ощущаешь именно так; или же он притаился в твоей душе, если такое представление тебе ближе; ведь это твой объект, он остаётся им по твоей милости, он остаётся тебе изначально чуждым, как внутри тебя, так и вовне. Воспринимая его, ты принимаешь его истинно таким, каким он тебе представляется, ты принимаешь его за «истину», и он позволяет тебе принимать себя, но он не даётся тебе. Лишь относительно такого мира ты можешь «прийти к пониманию» с другими людьми; несмотря на то что каждый представляет его по-разному, он готов быть вам общим объектом, но встретить в нём других ты не можешь. Без него тебе не выстоять в жизни, его надёжность поддерживает тебя; но если ты в этом мире умрёшь, ты будешь погребён в Ничто. Или же человек встречает Бытие и Становление как своё пред-стоящее, всегда только как одну-единственную сущность и всякую вещь только как сущность; то, что здесь есть, раскрывается ему в происходящем, а то, что здесь происходит, даётся ему как Бытие; только это одно есть присутствующее, а оно охватывает весь мир; мера и сравнение — исчезли; сколько неизмеримого станет для тебя действительностью — зависит от тебя. Встречи не складываются в упорядоченный мир, но для тебя каждая встреча — знак мирового порядка. Они не связаны друг с другом, но каждая из них служит тебе ручательством твоей связи с миром. Мир, являющийся перед тобой таким, — ненадёжен, ибо он всегда нов для тебя; он не обладает плотностью, ибо всё в нём пронизывает всё; он лишён длительности, ибо он приходит незваным и исчезает, когда его пытаются удержать; он необозрим: если ты захочешь сделать его обозримым, ты потеряешь его. Он приходит, и приходит с тем, чтобы уловить тебя; если он не доберётся до тебя, если он не встретит тебя, он исчезает; но он возвращается, возвращается преображённым. Он не вне тебя, он касается самой основы твоей, и, сказав «душа души моей», ты скажешь не слишком много, но берегись, если захочешь вложить его в душу свою — ибо так ты уничтожишь его. Он — твоё настоящее: лишь обладая им, обладаешь ты настоящим; и ты можешь сделать его своим объектом, узнавать посредством опыта и использовать, ты должен вновь и вновь делать это, и вот никакого настоящего уже нет у тебя. Между тобой и настоящим — обоюдность даяния; ты говоришь ему Ты и предаёшься ему, оно говорит тебе Ты и предаётся тебе. Относительно такого мира ты не можешь прийти к пониманию с другими, с ним ты один на один; но он учит тебя встречать других и уметь устоять при встрече; и он ведёт тебя, через милость своих приходов и через печаль расставаний, к тому Ты, в котором линии отношений, параллельные, пересекаются. Он не помогает тебе удержаться в жизни, он лишь помогает тебе обрести предчувствие вечности. Мартин Бубер Я и Ты

В начале есть отношение Если у вас сегодня вечер, свободный от исследования любви, приходите к нам. Мы читаем «Я и Ты» Мартина Бубера и разбираемся, как жить не в мире, наполненном людьми и вещами, но с миром; не в прошлом, полном фантазий, воспоминаний и травм, но в настоящем, полном присутствия Другого и надежды. 19:30, м. Курская

— Откуда страх смерти? Можно ли его побороть — и нужно ли? — Ну что за дикий вопрос! Конечно, нужно! Вы же не можете созерцать что-то, чего вы боитесь, но страх необходим, чтобы, преодолев его, возбудить это созерцание. Потому что мы, простые люди... ведь если с нами ничего не происходит, то какого же хрена вообще думать? А? Ничего не думаем, да? И я думаю, что в конечном итоге и индийские, и китайские, и тибетские философы, и Платон, я уже не говорю о неоплатониках, и гностики — они все сходились в том, что мысль о смерти — это как бы необходимый фокусирующий момент мышления, с которым что-то происходит. А если с мышлением ничего не происходит, то человек умирает, простите, объективным идиотом, выражаясь языком Георгия Ивановича Гурджиева. Александр Пятигорский Rigas laiks осень 2020

Завтра в 19:30 начинаем читать «Я и ты» Мартина Бубера. Для участия напишите мне, всё расскажу

Напоминаю, что сегодня в 19:30 мы читаем завершающую лекцию цикла «Мир» Бибихина. Может, что-то поймём

Современная эпоха не переворачивает вещи, состояния, темы; она их раскатывает. Она развёртывает их, влечёт вперёд, раскладывает на плоскости, вынуждает стать явными; она превращает предположения в операции; она даёт строгие методы для выражения запутанных отношений; она переводит сновидения в инструкции по эксплуатации; она вооружает ressentiment, она позволяет любви играть на многочисленных, нередко вновь изобретённых инструментах. Она хочет знать всё о фоновом, свёрнутом, прежде недоступном и запретном — во всяком случае столько, чтобы получить его в распоряжение для новых действий уже на переднем плане, для развёртываний и расщеплений, интервенций и преобразований. Она превращает монструозное в повседневное. Она изобретает метод встраивания неслыханного в регистр реального; она создаёт клавиши, позволяющие пользователям легко получить доступ к прежде невозможному. Она говорит своим современникам: бессилия не существует; тому, чего ты не можешь, ты способен научиться.

Как дойти до самой сути: метод Пастернака и метод Пелевина (дочитал сегодня его последний роман). А также немного эстетического манифеста о том, какое искусство нужно России сегодня

Делала кое-какой рисёрч и набрела на коллекцию цуб. Цуба — деталь катаны, резная металлическая пластина, отделяющая клинок от рукоятки, и, вероятно, самый изящный предмет в воинском убранстве самурая: носить кольца, браслеты и всё легкомысленное кодекс Бусидо самураям запрещал, поэтому отыгрывались на мечах. Сюжеты литья и гравировки, которыми украшали цубы, по большей части мирные: спящие коты под кустами пионов, птичьи пролёты над водой, журавли в хризантемах, цветущие сливы и прочие затаившиеся драконы. Невероятно красиво.

Я, конечно, не урбанист, но мне кажется, что пространство города надо улавливать, а не рассеивать - то есть те же площади организовывать как мешки с дырочкой, а не проспекты; тогда на них, как в запруде, будет рождаться жизнь